Отмычки, которые не пригодились
Васька остановился перед тяжёлой дубовой дверью и одёрнул рукава дешёвой ветровки. Ткань неприятно шуршала, напоминая о казённой робе, которую он снял всего три дня назад. У Доширака хрупкая, как первый лёд, и любой неверный шаг мог отправить его обратно на нары, досиживать оставшиеся два года.
Но сегодня он здесь не ради кражи.
Васька сунул руку в карман, нащупал пачку чая со слоном и коробку рафинада. Гостинцы, купленные на последние подъёмные. Пятнадцать лет назад, когда он был сопливым беспризорником с распоротым боком, именно за этой дверью его зашивали на кухонном столе без анестезии, под стакан водки и тихий мат хирурга Дмитрия Петровича.
Врач тогда не сдал его ментам, хотя Васька, истекая кровью, пытался стащить у него серебряную ложку прямо во время перевязки.
«Живи, дурак, и не гони там, где ешь», — сказал тогда доктор.
Этот долг жёг Ваське душу сильнее, чем тюремное клеймо.
Он глубоко вздохнул, втягивая носом запах сырости и кошачьей мочи, царившей в парадном, и нажал на кнопку звонка. Звонок не работал. Из-за двери не доносилось ни звука, хотя раньше Васька помнил — там всегда играл радио или шумел чайник.
Дверь оказалась приоткрытой.
Васька толкнул створку и, к своему удивлению, она поддалась, жалобно скрипнув незапертым замком. В нос ударила тяжёлая амбре, смесь корвалола, старой пыли и прокисшего супа. Под ногами хрустнуло что-то стеклянное.
Васька прищурился. На полу валялась разбитая фоторамка. Вешалка была сорвана. Пальто валялось грязным комом в углу.
Инстинкт, отточенный годами в колонии, взвыл сиреной. Здесь не просто беспорядок. Здесь были чужие. И совсем недавно.
Когда герой превращается в тень
Он прошёл в комнату, стараясь ступать бесшумно. В центре, в продавленном кресле, сидел старик. Васька едва узнал в этом сгорбленном, высохшем человеке того могучего хирурга, чьи руки когда-то гнули подковы.
Дмитрий Петрович сидел, уронив голову на грудь. Его серая кожа напоминала пергамент, а руки мелко тряслись, перебирая бахрому на пледе.
Напротив него на корточках нависал мордоворот в кожаной куртке. Второй, в костюме и с папкой, стоял у окна, брезгливо ковыряя носком ботинка отклеившиеся обои.
«Дед, ты не тупи», — гудел тот, что на корточках, тыкая толстым пальцем в колено старика. «Мы тебе добра желаем. Подпишешь дарственную, поедешь в санаторий. Лес, воздух, кашка манная. А тут ты сгниёшь или поможем сгнить побыстрее. Понимаешь намёк?»
Старик молчал. Только дыхание со свистом вырывалось из его груди.
«Эй, уважаемые!» — негромко сказал Васька, прислонившись плечом к дверному косяку.
Оба гости резко обернулись.
«Ты кто такой? Внучок вырисовался? Вали отсюда, пока ноги целы. У нас тут деловой разговор.»
Мордоворот медленно поднялся, разминая шею. Он был на голову выше Васьки и килограммов на тридцать тяжелее.
«Слышь, Кот, дверью ошибся», — прорычал он, делая шаг навстречу.
Васька не шелохнулся. Он смотрел не на амбала, а на Дмитрия Петровича. Тот поднял мутные глаза, попытался сфокусировать взгляд, но, кажется, так и не понял, кто перед ним.
«Дмитрий Петрович, чай будете?» — спокойно спросил Васька, игнорируя угрозу.
«Какой ещё чай?» — взревел амбал и протянул руку, чтобы схватить незванного гостя за грудки.
Это была ошибка.
Васька, чьи рефлексы были отточены в бараках, где за лишнее слово могли вставить ложку под ребро, действовал быстрее мысли. Он перехватил запястье противника, чуть подсел и, используя инерцию туши, дёрнул его на себя и вбок, впечатывая лицом в косяк.
Раздался глухой стук. Амбал взвыл, хватая за лицо.
«Тихо!» — прошипел Васька, мгновенно оказавшись рядом со вторым и прижимая его к подоконнику. «Вы сейчас берёте своё барахло, своего сопливого друга и исчезаете. Если я увижу вас здесь ещё раз или узнаю, что вы деда обидели — я найду вас. И, поверьте, санаторий вам покажется раем.»
Риэлтор побледнел, судорожно кивнул и, подхватив папку, бочком двинулся к выходу, волоча за собой стонущего напарника.
Дверь захлопнулась.
Васька выдохнул, чувствуя, как адреналин начинает отступать, оставляя после себя дрожь в пальцах. Он подошёл к креслу и опустился на колени перед стариком.
«Дмитрий Петрович, это я, Васька. Помните, вы мне бок шили пятнадцать лет назад?»
Старик моргнул. В его глазах на секунду промелькнула искра узнавания, но тут же погасла, сменившись безразличием.
«Васька», — прошелестел он сухими губами. «Уходи, Васька. Тут плохо. Тут смертью пахнет.»
«Ничего», — твёрдо сказал бывший зек, вставая и оглядывая комнату, похожую на склеп. «Мы проветрим. Я чай принёс со слоном.»
Когда холодильник пуст, а надежда — нет
Он прошёл на кухню, перешагивая через мусор, и открыл холодильник. Внутри было пусто. Совершенно пусто, если не считать сморщенной половинки лимона и пустой бутылки из-под кефира. В раковине горой стояла посуда, покрытая плесенью.
Он вернулся в комнату. Дмитрий Петрович пытался налить себе воды из графина, но руки ходили ходуном, и вода лилась мимо стакана.
Васька перехватил графин, налил и поднёс к губам старика. Тот пил жадно, давясь и проливая капли на грязную рубашку.
«Они вернутся», — вдруг чётко сказал врач, отстранившись. «У них документы на квартиру почти готовы. Я подпишу. Мне всё равно. У меня рак, Вася. Четвёртая стадия. Денег на лекарства нет, сил нет. Пусть забирают.»
Васька замер со стаканом в руке. Вот оно что. Не просто старость.
«Какие лекарства?» — спросил он.
«Таргетные, импортные. Один курс как моя пенсия за пять лет», — горько усмехнулся старик.
«Не подпишите», — сказал Васька тихо, но так, что старик вздрогнул. «Я здесь теперь жить буду, если не прогоните. И лекарство достанем, и ремонт сделаем.»
«Откуда, Вася? Ты же...» — врач не договорил, закашлявшись.
«Я долг пришёл отдать, Дмитрий Петрович. А по счетам я плачу всегда.»
Васька достал телефон. Дешёвую звонилку. И набрал номер, который поклялся забыть в день освобождения.
Гудки шли долго. Наконец в трубке раздался хриплый прокуренный голос.
«Слушаю.»
«Привет, лысый», — сказал Васька. «Тема есть. Не криминал, но по понятиям. Собирай пацанов, нам бригаду сколотить надо. Врача спасать будем.»
Братва на стороне света
Васька выжимал тряпку в ведро, и вода мгновенно окрашивалась в цвет гудрона. Вонь в квартире стояла такая, что резала глаза. Но он, привыкший к запахам тюремных параш, даже не морщился. Методично, сантиметр за сантиметром, отвоёвывал пространство у грязи.
Дмитрий Петрович сидел в том же кресле, укутанный в плед, и наблюдал за ним с пугающей отрешённостью. Его грудная клетка ходила ходуном, издавая звуки, похожие на хруст сухих веток.
«Брось, Вася!» — вдруг просипел он, когда Васька полез под диван за закатившейся банкой. «Это всё равно, что покойнику зубы чистить. Квартира уйдёт за долги, а я на кладбище. Зачем тебе мараться?»
Васька выпрямился, хрустнув поясницей. Он посмотрел на кухонный стол, тот самый, на котором пятнадцать лет назад лежал сам, визжа от боли, пока Петрович, тогда ещё огромный и сильный, как медведь, штопал его бок суровыми нитками.
«Тогда вы не брезговали мараться обо мя, доктор?» — ответил он, швыряя тряпку в ведро. «Я же грязный был, в шраме кишел, кровью весь подъезд залил, а вы меня на стол спиртом полили и шили. Могли бы скорую вызвать — меня бы менты прямо в больничке и приняли. А вы не сдали.»
Старик закашлялся, сплёвывая в платок. Васька увидел это и почувствовал, как внутри сжимается тугая пружина злости на жизнь.
«Тогда я был врачом», — отдышавшись, сказал Дмитрий Петрович. «А сейчас я кто? Овощ, который даже в туалет сам дойти боится, чтобы не упасть. Рак лёгких, Вася. Неоперабельный. Только химия, чтобы продлить агонию. Да обезбол, которого в аптеке не достать.»
Васька подошёл к серванту, где в беспорядке валялись бумажки, рецепты, пустые блистеры. Он перебирал их, вчитываясь в названия, которые звучали как заклинания на латыни. Он не был медиком, но за годы на зоне научился разбираться в «колёсах» лучше любого фармацевта. Знал, что сколько стоит и где достать.
«Таргетная терапия», — прочитал он в выписке. «Двести тысяч курс. На шесть курсов.»
Он присвистнул. Для честного человека сумма неподъёмная. Для вора — дело одной удачной ночи, но риск загреметь обратно был стопроцентным. А ему нужно было оставаться на свободе ради деда.
В дверь постучали: три коротких, два длинных. Условный сигнал.
Васька напрягся, сунул выписку в карман и пошёл открывать.
На пороге стоял лысый, в миру Олег, медвежатник экстракласса, который завязал с криминалом ровно настолько, чтобы не сидеть, но знать все ходы и выходы. Он держал в руках ящик с инструментами и два туго набитых пакета из супермаркета.
«Ну и духан», — сморщил он нос, переступая порог. «Ты кого тут разделывал, Василий? Или это дух интеллигенции такой ядрёный?»
Лысый прошёл в коридор, с интересом оглядывая ободранные стены. «Здорово, брат. Рассказывай, во что мы вляпались. Ты сказал по телефону — тема есть. А я вижу халупу и деда, которому прогулы на кладбище ставят.»
Васька закрыл дверь на все замки, которые ещё работали.
«Это Дмитрий Петрович. Он мне жизнь спас. Теперь мы его спасаем. Проходи на кухню, там чище.»
Лысый крехтя выгрузил продукты на стол. Колбасу, хлеб, курицу, банки с солениями. Дмитрий Петрович смотрел на еду так, словно видел мираж в пустыне.
Васька быстро нарезал бутерброд, налил сладкого чая.
«Ешьте», — приказал он. «Лысый, слушай сюда. Задача такая: хату надо отмыть и укрепить, чтобы ни одна риэлторская гнида сюда не сунулась. Дверь стальную, замки твои фирменные. На окнах решётки проверить. Это раз.»
Лысый достал из кармана яблоко, смачно хрустнул. «Сделаем. У меня в гараже сейфовая дверь пылится. Подгоню пацанов. Кликну Гвоздя и Кабана. Они за день тут евроремонт не сделают, но бункер сворганят. А два?»
Васька выложил на стол мятую выписку.
«Два — это вот лекарства. В аптеке их нет. По квоте очередь на полгода. Он не доживёт. Надо достать срочно.»
Лысый взял бумажку, прищурился. «Ого, это ж химия лютая. Такое только через заведующих или со складов... ну, ты понял. Легально не купишь без спецрецепта с печатями. А у тебя Филькина грамота.»
Он почесал гладко выбритый затылок. «Есть у меня выход на одного... специалиста больничного. Фима. Он списанные препараты толкает. Но там ценник конский. Вась, у тебя бабки есть?»
Васька молчал. Денег не было. У него было только пособие по освобождению и пара тысяч в кармане.
«Денег нет», — честно сказал он. «Но есть кое-что получше.»
Лысый перестал жевать. Он посмотрел на Ваську, потом на старика, который трясущимися руками пытался удержать бутерброд. В глазах уголовника промелькнуло что-то странное: смесь жалости и уважения.
«Отработать? Ты на УДО дурил? Тебе нельзя.»
«Ладно», — лысый махнул рукой. «Пока начнём с хаты. Едой затарим. А с Фимой я поговорю, может бартер какой придумаем. Есть у него слабость к антиквариату, а у деда, вон...» — он кивнул на пыльный сервант, — «статуэтки какие-то фарфоровые. Может, сгодится.»
«Не трожь», — резко сказал Дмитрий Петрович. Голос его окреп. На щеках появился лихорадочный румянец. «Это память о жене. Лучше сдохну, чем продам.»
Васька положил руку ему на плечо. Ладонь ощутила острые выпирающие кости сквозь рубашку. «Никто ничего не продаст, Дмитрий Петрович. Лысый просто варианты перебирает. Мы найдём другой способ.»
В этот момент старик вдруг согнулся пополам, выронив чашку. Она со звоном разбилась об пол. Он захрипел, хватаясь за грудь, лицо исказилось от дикой боли.
«Началось!» — прошипел он сквозь зубы. «Укол... в тумбочке... ампула...»
Васька метнулся в комнату, вывернул ящик тумбочки на пол. Среди мусора нашёл шприц и ампулу с мутной жидкостью. Руки дрогнули не от страха, а от ответственности. Он колол себя сотни раз, но колоть другого человека, тем более спасителя...
«Давай сюда», — рявкнул лысый, оказавшись рядом.
Он выхватил шприц, набрал лекарство одним отработанным движением, закатал рукав старику и сделал укол профессионально, как заправский медбрат.
Через пять минут дыхание Дмитрия Петровича выровнялось. Он обмяк в кресле, прикрыв глаза.
Васька и лысый сидели на полу в кухне, прислонившись спинами к холодильнику.
«Жёстко его крутит», — тихо сказал лысый. «Слушай, Вась, ты вписался в блудняк. Он не жилец. Мы ремонт сделаем, дверь поставим, лекарство найдём, а он всё равно уйдёт. Зачем тебе это? Совесть чешется?»
Васька вспомнил тот день пятнадцать лет назад. Холодный стол, боль и голос врача: «Потерпи, сынок, сейчас легче будет.»
Никто никогда не называл его сынком — ни до, ни после.
«Он мне отец, лысый. Больше, чем отец. И пока он дышит, я буду землю грызть. Но он уйдёт как человек, а не как собака под забором. Ты со мной?»
Лысый криво усмехнулся. «Куда же я денусь? С тобой, конечно. Бригада есть бригада. Завтра Кабана пришлю с перфоратором. Будем из халупы дворец делать.»
Когда последняя ампула разбивается о пол
Неделя пролетела под вой дрели и грохот молотков. Квартира Дмитрия Петровича, ещё недавно похожая на склеп, оживала, наполняясь запахами свежей штукатурки, дешёвой краски и наваристого борща, который варил Кабан — огромный татуированный детина с душой домохозяйки.
В сейфовую дверь лысый притащил, как и обещал, старую, но надёжную, снятую с какого-то списанного банковского хранилища. Теперь, чтобы попасть внутрь, нужен был танк.
Васька спал на полу в коридоре, чутко, по-звериному, вздрагивая от каждого шороха в подъезде.
Но старику становилось хуже.
Ремонт его радовал. Он даже пытался шутить, называя братков «моими санитарами». Но по ночам он выл в подушку, закусывая угол наволочки, чтобы не будить гостей.
Последняя ампула импортного обезболивающего, которую лысый чудом выменял у своего «специалиста» на золотые часы, память об отце, стояла на тумбочке, как святыня.
«Береги её, Вася», — шептал Дмитрий Петрович, глядя на стекло мутным взглядом. «Это на самый крайний случай. Это мой золотой запас.»
Васька кивал, чувствуя, как внутри нарастает холодный страх.
Лекарства больше не было. Фима заломил такую цену за новую партию, что даже если продать почку — не хватит.
В пятницу вечером в новую бронированную дверь позвонили. Не коротко и вежливо, а длинно, нагло, не отпуская кнопку.
Васька, чистивший картошку на кухне, замер. Нож застыл над клубнем. Кабан, дремавший в кресле, мгновенно открыл глаза.
«Кого там чёрт принёс?»
Васька подошёл к глазку. На лестничной площадке стоял тот самый костюм — риэлтор Эдик. Но теперь он был не один. Рядом, скучая и ковыряя в зубах спичкой, переминался с ноги на ногу участковый капитан в мокрой фуражке. А за их спинами маячили двое крепких ребят в спортивных костюмах — явно не из полиции.
«Открывай, уголовнички. Проверка паспортного режима», — крикнул участковый, лениво ударив дубинкой по металлу двери.
Васька выругался сквозь зубы. Это был шах. Не открыть — нельзя. Вызовут МЧС, срежут петли, ещё и дело пришьют за сопротивление.
«Спокойно», — сказал он Кабану. «Ты сиди, я сам.»
Он открыл дверь.
«Гражданин Васильков», — капитан даже не представился, сразу сунул нос в коридор. «Нарушаем условия УДО. Притон организовали. Жалобы от соседей поступают. Шум, гам, подозрительные личности.»
Эдик протиснулся мимо мента, нагло ухмыляясь. В руках у него была папка, и теперь он чувствовал за собой силу закона.
«Ну что, защитнички, доигрались? Я же говорил — по-хорошему надо было. Теперь будет по-плохому.»
«Капитан, оформляйте протокол. Незаконное проживание, антисанитария, угроза жизни недееспособному.»
Васька сжал кулаки, пряча их в карманы штанов.
«Никакого притона. Я ухаживаю за больным. Вот договор найма», — соврал он, кивая на тумбочку. «А вы, гражданин начальник, ордер имеете? Или так, на огонёк зашли?»
Участковый хмыкнул, шагнув в комнату прямо в грязных сапогах. На чистом полу остались чёрные жирные следы.
«Ты мне тут законы не читай, зек. Я здесь закон. А ну документы на стол всех присутствующих!»
Дмитрий Петрович попытался встать с дивана. Его трясло. Лицо было серым, как пепел.
«Что вы? Что вы себе позволяете?» — прохрипел он, опираясь на трость. «Это мои гости. Выйдите вон.»
Эдик подскочил к старику, как стервятник.
«Твои гости — бандиты, дед. Мы тебя спасаем. Сейчас поедешь в спецлечебницу, там тебе укольчик сделают, кашку дадут, а квартирку мы опечатаем, пока следствие идёт.»
Васька дёрнулся вперёд, но путь ему преградил один из спортсменов, больно ткнув кулаком под рёбра.
Кабан в коридоре глухо зарычал, готовый кинуться в драку. Но Васька жестом остановил его: «Нельзя. Драка сейчас — это стопроцентная тюрьма для всех и смерть для деда в одиночестве.»
«Отойди, гнида», — тихо сказал Васька риэлтору.
Эдик рассмеялся. «Ты мне угрожаешь? При исполнении, капитан, вы слышали?»
Он нарочито медленно подошёл к тумбочке, где стояла последняя ампула. Единственная надежда на спокойную ночь.
«А это что, у нас наркотики?» — Эдик взял ампулу, поднёс к свету. «Без рецепта... непорядок. Изъять надо.»
Дмитрий Петрович потянулся к лекарству дрожащей рукой. «Отдай... пожалуйста... мне больно...» — взмолился он.
В его голосе было столько унижения и муки, что у Васьки потемнело в глазах.
«Больно?» — переспросил Эдик, глядя на старика с притворным сочувствием. «Ну ничего, в морге не больно.»
И разжал пальцы.
Ампула ударилась о край тумбочки, отскочила и разбилась об пол. Прозрачная жидкость растеклась по паркету маленькой лужицей, впитываясь в щели.
Эдик наступил ботинком прямо в лужу, растирая стекло по паркету.
«Ой, какая неловкость! Руки дырявые», — ухмыльнулся он. «Ну ничего, дед, потерпишь. Тебе привыкать к земле надо.»
Васька смотрел на раздавленное стекло. В ушах шумело, как перед взрывом.
Он поднял глаза на Эдика. В них больше не было страха перед тюрьмой.
«Уходите», — сказал он негромко, почти шёпотом.
Но от этого тона даже участковый перестал жевать спичку и положил руку на кобуру.
«У вас три секунды. Или я забуду, что я человек.»
Эдик открыл был рот, чтобы съязвить, но, встретившись взглядом с Васькой, поперхнулся. Он увидел то, что видят жертвы перед тем, как хищник прыгнет.
«Ладно», — буркнул он, отступая к двери. «Завтра вернёмся с постановлением о выселении. Собирай монатки, дед. И ты, урка, суши сухари.»
Васька стоял и слушал, как удаляются их шаги. Потом он медленно опустился на колени перед лужей лекарства.
Дмитрий Петрович плакал тихо, беззвучно. Слёзы текли по его пергаментным щекам, теряясь в седой щетине.
«Вася, как же так? За что?» — шептал он.
Васька не ответил. Он аккуратно собрал осколки, положил их на стол, потом достал телефон. Сим-карту вытащил и сломал пополам. Вставил новую, левую, которую хранил на чёрный день.
«Кабан», — сказал он, не оборачиваясь. «Собирай инструмент. Лысому звони. Скажи — ремонт закончен, начинается война. Нам нужно оружие. И нам нужно найти Фиму любым способом. Сегодня ночью мы навестим этих гостей.»
Дневник дежурств 2008 года
В квартире повисла тишина.
Васька сидел на полу и смотрел на свои руки. Эти руки умели вскрывать замки любой сложности. Могли незаметно вытащить бумажник из внутреннего кармана пиджака в переполненном трамвае. Могли скрутить человека в бараний рог за секунду.
Но сейчас они были бесполезны.
Дмитрий Петрович забылся тяжёлым неровным сном только после того, как лысый притащил бутылку водки и насильно влил в старика пятьдесят грамм, смешанных с димедролом. Другого обезболивающего не было.
Каждый хрип, вырывавшийся из груди хирурга, бил Ваську по нервам, как током.
Он закрыл глаза, пытаясь подавить в себе желание взять монтировку и прямо сейчас пойти крошить черепа. Ярость — плохой советчик. На зоне этому учат быстро. Поддался эмоциям — проиграл.
Ему нужен был холодный рассудок.
«Вась!» — тихо окликнул его Кабан, сидящий на подоконнике.
Огромный детина выглядел нелепо с маленькой чашкой чая в лапищах, которые больше напоминали кувалды.
«Лысый звонил. Нашёл он Фиму, тот на складе сейчас инвентаризацию левую проводит. Но Фима без денег даже разговаривать не станет. Ценник, ты знаешь... у нас в общаке шаром покати.»
«Денег нет», — глухо сказал Васька.
«Значит, возьмём не деньгами.»
Он пришёл в комнату, где спал врач. Васька поправил одеяло, коснулся лба. Горячий. Температура ползла вверх.
Васька подошёл к старому письменному столу, заваленному бумагами, которые раскидал Эдик. Нужно было найти паспорт Дмитрия Петровича, чтобы спрятать. Риэлторы вернутся завтра, и если они силой заставят подписать документы...
Рука наткнулась на толстую тетрадь в дерматиновом переплёте. Она лежала под стопкой старых квитанций.
Васька машинально открыл её. «Дневник дежурств, 2008 год». Почерк у врача был размашистым, острым, но понятным.
Васька хотел закрыть тетрадь. Чужое читать не по понятиям. Но взгляд зацепился за дату: 14 ноября. День, когда его, пятнадцатилетнего шкета, притащили сюда с дыркой в боку.
«Ночь. Пришёл мальчишка, волчонок. Глаза дикие, затравленные. Рана наживая, глубокая, но органы не задеты. Шил на кухне. Он терпел, только губу прокусил до крови. Не сдал его. Жалко парня — у него пальцы длинные, чувствительные. Такие бы скальпель держать могли, а не заточку. Вижу в нём человека, хотя он сам в себя уже не верит. Дал ему шанс. Посмотрим, как распорядится.»
Васька замер. Буквы заплясали перед глазами.
Он перечитал строчки ещё раз. «Вижу в нём человека.»
Пятнадцать лет назад этот старик разглядел в грязном, озлобленном воришке что-то, чего не видели ни воспитатели в детдоме, ни менты, ни сам Васька.
Он увидел потенциал. «Такие бы скальпель держать могли.»
Васька посмотрел на свои ладони. Дрожь унялась.
Внутри, где только что бурлила чёрная жижа ненависти, вдруг стало тихо и ясно. Он понял, что все эти годы бежал не от ментов, а от того самого человека, которого увидел в нём врач.
Он должен был стать тем, кем его увидел Дмитрий Петрович.
«Кабан», — Васька вышел на кухню. Голос его звучал твёрдо, как удар молота по наковальне. «Собирайся. Мы едем к Фиме. Не просить, не покупать. Мы предложим ему сделку, от которой он не сможет отказаться. А потом навестим Эдика. У меня созрел план.»
«Не просто морды бить. Мы сыграем в их игру — только по нашим правилам.»
«Это как?» — не понял здоровяк.
«Риэлторы любят бумажки — мы дадим им бумажки. Они любят силу — мы покажем силу. Но главное: мы заберём то, что принадлежит нам.»
Васька подошёл к вешалке, надел куртку.
«Лысому звони. Пусть подгоняет тачку к чёрному ходу. И скажи — пусть возьмёт свой чемоданчик.»
«Чемоданчик?» — переспросил Кабан, и его лицо расплылось в хищной ухмылке. «Ты серьёзно?»
«Мы идём в банк. Мы идём возвращать долги, брат. А проценты у нас — высокие.»
Васька бросил последний взгляд на спящего старика. Тот дышал тяжело, со свистом, но лицо его во сне разгладилось, стало спокойным.
«Спи, батя», — беззвучно прошептал Васька. «Завтра будет новый день. И в этом дне ты будешь дышать с полной грудью. Я обещаю.»
Операция без наркоза
Старая «девятка» лысого, рыча пробитым глушителем, влетела на территорию аптечного склада, проигнорировав сонного сторожа.
Васька сидел на переднем сиденье, сжимая в кармане найденный в квартире доктора старый скальпель. Тупой, зазубренный, но в его руке он казался продолжением пальцев.
Фима ждал их в подсобке, нервно перебирая чётки. Грузный мужчина с бегающими глазками, от которого заверсту разило страхом и дешёвым одеколоном.
«Ты с ума сошёл, лысый», — зашипел он, едва они вошли. «Какие в долг! Это онкология, импорт. Меня хозяева на ремни порежут.»
Васька положил на стол перед Фимой маленькую невзрачную флешку.
«Здесь записи с камер твоего склада за последний месяц. Как ты налево пускаешь инсулин для диабетиков. Как списываешь просрочку, а потом продаёшь пенсионерам. Лысый у тебя в системе безопасности дыру нашёл размером с ворота.»
Фима побледнел. Пот выступил на лбу крупными каплями.
«Ты блефуешь», — прошептал он.
«Проверяй.»
Васька подвинул флешку пальцем. «Или давай коробку прямо сейчас. И ещё обезбол — тот самый, сильный.»
Через десять минут они уже мчались обратно, а на заднем сиденье лежала драгоценная коробка с ампулами, стоившая больше, чем вся жизнь Васьки до этого момента.
Но это была лишь половина дела. Главная опухоль — Эдик и его контора — всё ещё угрожала пациенту.
«К офису риэлторов», — скомандовал Васька.
«Там сигнализация, Вась. И охрана. ЧОП — это тебе не склад с таблетками.»
«Мы не грабить едем», — ответил Васька, разглядывая лезвие скальпеля в свете пролетающих фонарей. «Мы едем лечить.»
Он вспомнил, как Дмитрий Петрович учил интернов по телефону: «Главное в операции — доступ. Быстрый, точный, минимально травматичный.»
Васька знал, где у Эдика доступ. В его жадности и уверенности в безнаказанности.
Они подъехали к офисному зданию в центре. Свет горел только в одном окне на втором этаже. Эдик работал допоздна, оформляя сделки с одинокими стариками.
Васька не стал ломать двери. Он использовал отмычки, вскрыв чёрный вход. Кабан остался на стрёме, лысый пошёл глушить камеры.
Васька поднялся по лестнице один.
Он вошёл в кабинет Эдика бесшумно, как тень. Риэлтор сидел за столом, подписывая бумаги, и мурлыкал под нос попсовую песенку. Перед ним стояла чашка кофе и лежала та самая папка с документами на квартиру Дмитрия Петровича.
«Вечер в хату», — негромко произнёс Васька.
Эдик подпрыгнул, опрокинув кофе на штаны. Он дёрнулся к ящику стола, видимо, за травматом.
Но Васька оказался быстрее. Скальпель со свистом ударил по столешнице в миллиметре от пальцев риэлтора. Дерево жалобно хрустнуло.
Эдик замер, глядя на дрожащую рукоятку.
«Не дёргайся», — посоветовал Васька, обходя стол. «Анатомию знаешь? Здесь, на запястье, проходит лучевая артерия. Одно движение — и рука усохнет. Ложку держать не сможешь, не то что ручку.»
«Ты... ты псих!» — взвизгнул Эдик, вжимаясь в кресло. «Здесь камеры! Охрана едет!»
«Лысый камеры отключил. Охрана... у них колёса спущены. Не повезло», — спокойно ответил Васька.
Он взял со стола папку. «Дарственная. Генеральная доверенность. Всё готово, не хватает только подписи донора. Ты хотел забрать у старика жизнь. Эдик, это по-твоему бизнес? А по-моему — это мокруха.»
Васька начал рвать документы, медленно, с наслаждением слушая треск.
«Что ты делаешь?!» — взвыл риэлтор. «Там копии есть! В реестре заявка!»
«А вот это мы сейчас исправим.»
Васька вытащил из кармана чистый лист и ручку. «Пиши. Признание. О мошенничестве, о шантаже, о подделке подписей. Все эпизоды, Эдик. И про бабку с пятого этажа, и про того алкаша, которого вы в лес вывезли. Я архив твой в сейфе посмотрел, пока ты кофе пил. Код 1234. Это пошло для профессионала.»
Эдик побагровел. «Да пошёл ты! Ничего я не напишу! Ты меня не убьёшь... кишка тонка. Ты на УДО, тебе срок светит.»
Васька наклонился к нему. В его глазах не было ярости — только холодная хирургическая сталь.
«Я не убью. Я сделаю тебе больно. Очень. Знаешь, как болит, когда задеваешь нерв в пояснице? Человек ходить не может, орёт неделями, а следов — ноль. Дмитрий Петрович меня многому научил, пока зашивал.»
Он нажал большим пальцем на точку за ухом риэлтора.
Эдик взвыл, выгибаясь дугой. «Пишу! Пишу!» — захрипел он, хватая ручку.
Через двадцать минут на столе лежал подробный документ, который мог отправить Эдика и всю его контору на нары.
Васька забрал листок, сложил аккуратно вчетверо.
«Это моя страховка. Если ещё раз подойдёшь к двери Петровича ближе, чем на километр — бумага уйдёт в прокуратуру. И копии твоего чёрного архива тоже. Я их лысому отдал, а он спрячет так, что ни один мент не найдёт. Понял?»
Эдик кивнул, размазывая по лицу пот и слёзы.
Васька выдернул скальпель, сунул в карман. «Живи, гнида. Но помни — мы наблюдаем.
Последний урок
В квартире Дмитрия Петровича теперь было тепло и тихо. Исчез запах сырости, сменившись ароматом лекарств и мандаринов, которые ящиками таскал Кабан.
«Витамины, батя», — гудел он, очищая фрукт так бережно, будто обезвреживал мину. «Тебе силы нужны.»
Силы, правда, убывали, но уходила и боль. Те самые ампулы, добытые ночным рейдом, сделали своё дело. Дмитрий Петрович не кричал по ночам, не кусал губы.
Он угасал ясно в сознании, окружённый странной, но преданной свитой.
Васька почти не выходил из дома. Он спал на раскладушке рядом с кроватью хирурга, а дни проводил за чтением книг из шкафа. Сначала просто листал картинки в анатомическом атласе, потом начал вчитываться.
«Смотри, Вася», — шептал старик, когда у него хватало дыхания. «Вот здесь проходит сонная артерия, а вот тут — блуждающий нерв. Если его задеть, сердце может встать. Хирург должен знать карту тела лучше, чем таксист — карту города.»
Васька слушал, впитывая каждое слово. Его воровские пальцы, привыкшие чувствовать пины в замках, теперь учились находить пульс, делать уколы так, что пациент даже не морщился, перевязывать пролежни с ювелирной точностью.
К весне Дмитрий Петрович перестал вставать. Он высох, став почти невесомым, но глаза его, очищенные страданием и заботой, светились спокойным светом.
Однажды утром он подозвал Ваську жестом.
«Пора, сынок», — тихо сказал он. «Не суетись. Просто посиди рядом.»
Васька хотел метнуться за шприцем, но старик остановил его рукой своей холодной ладонью.
«Не надо. Боли нет. Есть только усталость. Помнишь, ты хотел долг вернуть?»
Васька кивнул, чувствуя, как в горле встал горячий ком.
«Ты вернул. С лихвой. Ты мне дал уйти человеком, в своём доме, а не в казённой палате. Но есть ещё кое-что...»
Он указал глазами на верхний ящик стола. «Там папка, синяя. Открой, когда меня не станет. И Вася... руки. Не смей их больше пачкать. У тебя дар. Ты видишь, где болит, раньше, чем пациент скажет. Не зарывай.»
Это были его последние слова.
Через час дыхание Дмитрия Петровича стало редким, поверхностным. А потом просто прекратилось, как останавливаются старые надёжные часы, у которых кончился завод.
Что остаётся после благодарности
Похороны были скромными, но достойными. На кладбище, кроме Васьки, лысого и Кабана, пришли десятки людей. Оказалось, лысый обзвонил бывших пациентов доктора, тех, кого Дмитрий Петрович спасал ещё в девяностые.
Люди несли цветы, плакали, благодарили угрюмых парней в кожанках, стоявших у гроба почётным караулом.
Эдик и его контора на похоронах не появились. За день до смерти врача Васька, как и обещал, отправил копии документов куда следует. Утром по новостям передали, что накрыли банду чёрных риэлторов, промышлявших отъёмом жилья у пенсионеров. Эдика взяли прямо в офисе — он рыдал и сдавал подельников, надеясь скостить срок.
После поминок, когда квартира опустела, Васька сел за стол. Было непривычно тихо, без сиплого дыхания старика.
Он достал из ящика синюю папку.
Внутри лежало завещание и толстый конверт. Васька развернул гербовую бумагу.
Квартира. Дмитрий Петрович завещал квартиру ему, Василию. Ни государству, ни дальним родственникам, которые ни разу не позвонили. А бывшему зеку — чтобы было где жить и учиться.
Васька отложил листок. Квартира — это стены. Главное было в конверте.
Там лежала рекомендация. Письмо ректору медицинского колледжа, старому другу Дмитрия Петровича. И записка:
«Вася, я договорился. Тебя возьмут на вечернее, если сдашь экзамены. Школьную программу подтянешь — голова у тебя светлая. Деньги на первое время в книге "Оперативная хирургия", между пятидесятой и сотой страницей. Это моя заначка, которую Эдик не нашёл. Не пропей. Стань тем, кем должен быть. Твой отец. Пусть не по крови, но по духу. Д.П.»
Васька открыл указанную книгу. Там, переложенные сухими клёновыми листьями, лежали доллары. Старые, ещё тех выпусков. Сумма достаточная, чтобы жить скромно, но честно, пару лет.
Васька подошёл к окну. В стекле отразился не сутулый уголовник в кепке, а мужчина с прямым взглядом и жёсткой складкой у губ. Тридцать лет. Для многих жизнь в этом возрасте уже определена. Для него она только начиналась.
Он посмотрел на свои руки. На пальцах уже не было тюремных перстней — свёл ещё месяц назад, хоть и остались шрамы.
Он вспомнил, как эти руки держали шприц, как поправляли подушку, как закрывали глаза умершему учителю.
Дмитрий Петрович был прав. Эти руки могут не только брать. Они могут давать. Они могут спасать.
«Нет», — сказал Васька вслух. «Теперь — Василий.»
Он взял со стола учебник биологии за девятый класс, который купил неделю назад, и сел читать.
Впереди были экзамены. Впереди была долгая, трудная дорога. Но он знал, что пройдёт её. Потому что за его правым плечом теперь всегда будет стоять невидимый ангел-хранитель в белом халате и тихо ворчать: «Не суетись, сынок. Главное — доступ быстрый и точный.»