Я поставила чемодан в угол и услышала, как в коридоре скрипнула половица. Свекровь. Она всегда появлялась именно так — бесшумно, но с этим характерным скрипом на третьей доске от кухни.
— Ира приехала, — донёсся голос мужа из гостиной. Не «мама приехала», а просто констатация факта, как сообщение о дожде.
Семь лет. Семь лет подряд Ирина Петровна приезжала к нам, когда ей вздумается. Без звонка, без предупреждения. Просто появлялась с сумкой, в которой обязательно лежали её тапочки — стоптанные, в розочках, и баночка с вареньем, как индульгенция за вторжение.
В первый раз она приехала через месяц после свадьбы. Тогда я ещё пыталась быть хорошей невесткой, стелила свежее бельё, готовила сырники по утрам. Она осталась на неделю и каждый вечер переставляла мои кастрюли в шкафу. «Так удобнее, Леночка, поверь». Лёша молчал, уткнувшись в телефон.
Во второй приезд я была на седьмом месяце беременности. Ирина Петровна вошла в квартиру, оглядела мой живот и сказала: «Надо было раньше рожать, в тридцать уже поздно». Потом две недели объясняла, как правильно дышать при схватках, хотя сама рожала с кесаревым.
Третий, четвёртый, пятый приезды слились в одно тягучее ощущение чужого присутствия. Она занимала диван в гостиной, и вечерами мы с Лёшей шептались в спальне, как подростки, которые боятся разбудить родителей. Я пыталась говорить с мужем. Он кивал, обещал «как-нибудь поговорить с мамой», но разговор так и не случался.
А потом был прошлый год. Декабрь. Я планировала романтический ужин на годовщину — купила вино, новую скатерть, даже свечи достала. В шесть вечера Ирина Петровна открыла дверь своим ключом. Ключом, который Лёша дал ей «на всякий случай».
— Я ненадолго, — сказала она, проходя в прихожую. — Только на праздники.
Праздники закончились десятого января.
Сейчас был июнь. Жаркий, душный июнь, когда хочется открыть все окна и лечь на пол, лишь бы поймать хоть каплю прохлады. Я работала из дома, и весь день слушала, как Ирина Петровна разговаривает по телефону на кухне. Её голос просачивался сквозь закрытую дверь кабинета, монотонный и бесконечный, как жужжание мухи.
В среду она перемыла всю посуду, которую я оставила сохнуть. «Неправильно стояла, Леночка, так пятна останутся». В четверг переставила цветы на подоконнике. «Герань же любит солнце, разве ты не знала?» В пятницу я обнаружила, что она выбросила мой халат. «Совсем застиранный был, я тебе новый купила».
Новый висел на крючке — синтетический, в крупных маках, пахнущий дешёвым порошком.
Вечером я зашла в спальню, где Лёша листал что-то в планшете.
— Твоя мама выбросила мой халат.
Он поднял глаза, помолчал.
— Она хотела как лучше.
— Лёш, это уже не смешно. Она живёт здесь больше, чем у себя.
— Ну что ты сразу... Она же одна. Ей скучно в своей квартире.
— А мне не скучно? Мне что, нужно радоваться, что у меня нет личного пространства?
Он вздохнул, отложил планшет.
— Давай не будем устраивать скандал. Она скоро уедет.
«Скоро» растянулось ещё на неделю.
В субботу утром я проснулась от звука работающего пылесоса. Семь часов. Выходной. Ирина Петровна пылесосила коридор, напевая что-то себе под нос. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри что-то медленно сжимается в тугой комок.
Встала, оделась, вышла на кухню. Свекровь уже сидела за столом с чаем, листала журнал.
— Доброе утро, Леночка! Я вот думаю, может, шторы поменять в гостиной? Эти уже совсем выцвели.
Я налила себе воды, сделала глоток.
— Ирина Петровна, — начала я. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — Вы приезжаете к нам уже семь лет подряд. Без приглашения. Когда захотите.
Она подняла взгляд. В её глазах мелькнуло что-то — удивление? Обида?
— Я же не чужая, Лена. Я мать Лёши.
— Вы мать Лёши. Но это наша квартира. И в гости приезжают по приглашению.
Несколько секунд она молчала. Потом аккуратно закрыла журнал, провела ладонью по обложке.
— Понятно, — сказала она тихо. — Значит, я здесь лишняя.
— Я не это имела в виду.
— Нет-нет, я всё поняла. Соберу вещи.
Она встала и вышла из кухни. Я слышала, как в гостиной шуршат пакеты, как хлопает дверца шкафа. Лёша появился через пять минут — заспанный, растерянный.
— Что случилось? Мама говорит, что ты её выгоняешь.
— Я не выгоняю. Я просто сказала правду.
— Какую правду? Она же семья!
— Семья не значит отсутствие границ.
Он провёл рукой по лицу, посмотрел в сторону гостиной, потом на меня.
— Ты же знаешь, какая она... Ранимая.
— А я какая? Мне можно?
Мы стояли друг напротив друга, и я вдруг поняла, что устала. Не от Ирины Петровны — от того, что мне приходится объяснять очевидное. От того, что между мной и мужем всегда будет стоять этот третий человек, с которым нельзя спорить, которого нельзя обижать.
Свекровь уехала через час. Лёша помог ей донести сумку до машины такси. Когда вернулся, я сидела на кухне с чаем. Он прошёл мимо, не глядя, закрылся в спальне.
Вечером он вышел, сел напротив.
— Она плакала в такси, — сказал он.
Я кивнула.
— Мне жаль.
— Тебе жаль, — повторил он без интонации.
— Да. Но я не могу больше так.
Он долго молчал, разглядывая свои руки.
— Она правда думала, что мы рады.
— Наверное.
Ещё одна пауза. Потом он поднял глаза.
— Я заберу у неё ключи. И скажу, чтобы звонила заранее.
Это было не извинение. Даже не обещание. Просто констатация. Но я кивнула.
— Хорошо.
Прошло три недели. Ирина Петровна не звонила. Лёша написал ей пару раз, получил короткие ответы. Я не спрашивала, о чём они переписывались. Квартира стала тихой — той тишиной, когда слышно, как тикают часы и шумит холодильник. Я вернула свои кастрюли на привычные места, купила новый халат — мягкий, серый, пахнущий только стиральным порошком, который выбрала сама.
Иногда, проходя мимо гостиной, я замечала, как Лёша смотрит на диван. Просто смотрит — секунду, не больше. И я понимала, что он скучает. Не по скандалам, не по вторжениям — по ощущению, что мама рядом. Что она есть.
Я не знаю, правильно ли я поступила. Наверное, можно было сказать мягче, выбрать другой момент. Но когда внутри копится семь лет молчания, слова выходят не такими, как планировалось.
Вчера Лёша показал мне сообщение от Ирины Петровны: «Хочу приехать на следующей неделе. Можно?»
Он посмотрел на меня, ожидая ответа.
Я подумала секунду.
— Напиши, что мы будем рады. Но только на выходные.
Он кивнул и начал печатать.
А я вышла на балкон, прислонилась к перилам. Внизу кто-то смеялся, хлопали двери машин, пахло вечерней липой и асфальтом после дождя. Я не выиграла и не проиграла. Просто научилась говорить вслух то, что раньше шептала себе под нос. И этого, как оказалось, уже было достаточно, чтобы дышать свободнее.