Николай Иванович разогнул спину и тут же скривился. Поясница стрельнула так, будто в позвоночник вбили ржавый гвоздь. «Эх, старость не радость, а маразм не оргазм», — проворчал он себе под нос, опираясь на черенок лопаты.
В дальнем углу сарая, куда свет пробивался лишь тонкими пыльными лучами сквозь щели в досках, что-то тускло блеснуло. Николай Иванович вообще-то полез сюда искать старый домкрат, но внимание зацепилось за этот блеск. Он разгреб завалы ветоши, чихнул от поднявшейся пыли и вытащил на свет божий нечто тяжелое.
Это был самовар. Но не тот пузатый, медный, с медалями, какие обычно красуются в музеях или на дачах у богатых москвичей. Этот был формы строгой, почти как античная амфора, и цвета странного — не серебро, не сталь, а словно застывшая ртуть, подернутая матовой дымкой.
— Ну и тяжесть, — выдохнул Николай, вынося находку во двор. — Галя! Гляди, что в дедовом сундуке нашел!
Из летней кухни, вытирая руки о передник, вышла Галина.
— Опять ты всякий хлам тащишь, Коль. Спина же болит, куда тягаешь?
— Да какой хлам, Галочка! Ты посмотри. Металл-то какой! Ни пятнышка ржавчины, а лежал там лет пятьдесят, не меньше.
В этот момент к калитке подошел сосед, Валентин Петрович. Бывший геолог, человек энциклопедических знаний и обладатель самой блестящей лысины в поселке «Заречье». Он поправил очки на переносице и прищурился.
— Мир вашему дому. Что за дискуссия?
— Да вот, Петрович, гляди. Артефакт! — Николай гордо постучал по боку самовара. Звук получился странный: не звонкий, а глухой, словно внутри была вода, хотя самовар был пуст.
Петрович подошел ближе, провел пальцем по гладкому боку. Его лицо, обычно выражающее добродушный скепсис, вдруг стало серьезным. Он достал из кармана складную лупу — привычка, оставшаяся с экспедиционных времен, — и начал рассматривать поверхность.
— Интересно… — протянул он. — Коля, а ну-ка дай мне гвоздь.
Николай подал сотку. Петрович с усилием провел острием по дну самовара. Гвоздь согнулся, а на металле не осталось даже царапины.
— Ты посмотри, — прошептал геолог. — Это не нержавейка. И не титан. Титан имеет другой оттенок и теплопроводность. А этот… он теплый, Коля. Хотя на улице сентябрь и всего плюс двенадцать.
— Может, сплав какой военный? — предположил Николай. — Дед-то мой, ты помнишь, в снабжении служил после войны. Может, с какого завода секретного привез?
— Вряд ли, — покачал головой Петрович. — Я, знаешь ли, на Кольском полуострове, когда мы сверхглубокую бурили, всякое видал. Но такой структуры… Она словно живая. Ладно, чего гадать? Функционал проверять надо. Воду держит? А дед твой, кажется, на 111 году наш мир покинул?
— Да. Правда про самовар никому не говорил. Жил здесь один как бирюк.
Решили пробовать. Галина, хоть и ворчала для порядка, принесла ведро колодезной воды. Залили. Николай привычно наколол щепы, закинул в трубу, поджег. И тут случилось первое чудо. Щепа занялась мгновенно, без дыма, а вода закипела минуты через две, не больше. Обычно на это уходило полчаса.
— Физика вышла из чата, — хмыкнул Петрович, глядя на часы. — КПД больше ста процентов. Либо у него стенки — катализаторы горения, либо он сам энергию добавляет.
— Да ладно тебе умничать, — махнул рукой Николай. — Садись, чай пить будем. Галя пирог с капустой испекла.
Чай заварили с мятой и смородиновым листом. Разлили по чашкам. Жидкость была янтарной, чистой, и пахло от нее не просто травами, а чем-то неуловимо свежим, как пахнет воздух после сильной грозы, когда озон щекочет ноздри.
Николай сделал первый глоток. Тепло разлилось по телу не горячей волной, а мягким, обволакивающим потоком. И странное дело — спина, которая ныла с самого утра, вдруг затихла. Словно кто-то невидимый вынул тот самый ржавый гвоздь из позвоночника и смазал суставы дорогим маслом.
— Слушай, Петрович… — Николай удивленно посмотрел на друга. — А у тебя как колено? Ты ж хромал, когда шел.
Геолог сидел с закрытыми глазами, держа чашку обеими руками.
— Тише, Коля. Не спугни. У меня шум в ушах прошел. Впервые за десять лет. Тишина… Как в тайге зимой.
Вечер просидели долго. Говорили не о политике и ценах, как обычно, а о прошлом. Петрович рассказывал, как в 70-м году нашел на Урале странные геодезические метки, которым было по три тысячи лет. Полосатый кот Василий тоже сел рядом с ними, сначала слушал, а потом заснул.
— Понимаешь, Коля, — говорил он, подливая себе чаю из странного сосуда, — в мире есть много вещей, о который мы ничего не знаем. А вдруг это самовар "они" сделали.
— Кто они? — спросила Галина, убирая со стола. Она тоже выглядела посвежевшей, исчезла привычная сеточка усталости вокруг глаз.
— Оттуда, — Петрович неопределенно ткнул пальцем в звездное небо, которое в деревне было особенно глубоким. — Знаешь, Коля, есть теория палеоконтакта. Но обычно ищут пирамиды или лазеры. А если контакт — это вот? Помощь? Просто чтобы люди не болели? Может они помогают только тем, кто достоин. Интересно, что такого сделал им твой дед, чтобы такой подарок получить.
Николай усмехнулся:
— Скажешь тоже, инопланетяне. Дед мой, Иван Кузьмич, человеком был простым. Если б это была инопланетная штука, он бы в ней огурцы солил. Ну служил на Дальнем Востоке. Не говорил где и что охранял. Он был советский до костей. Новую жизнь так и не принял. С 91-ого так и сидел здесь, да на звёзды смотрел.
— А может, и солил! — рассмеялся Петрович. — Потому и прожил до ста одиннадцати в здравом уме. Я же его помню. Спросишь, бывало, Михалыч, как здоровье, а он рукой махнёт и продолжает картошку копать да грядки полоть.
Прошла неделя. Самовар стал центром их маленькой вселенной. Каждое утро начиналось с чаепития. И изменения стали очевидны.
Николай забыл, где у него лежат таблетки от давления. Он легко вскопал две грядки под чеснок, даже не запыхавшись. Петрович перестал пользоваться тростью и начал читать газеты без очков. Галина Ивановна вдруг достала швейную машинку и начала шить платья, хотя жаловалась на артрит пальцев последние лет пять.
Но вместе с исцелением пришла и тревога.
Однажды вечером, когда они сидели на веранде, Петрович принес какой-то прибор с мигающей лампочкой — дозиметр.
— Чисто, — сказал он, выключая писклявую коробочку. — Радиации ноль. Электромагнитного фона ноль. Но я взял образец накипи…
— И что? — напрягся Николай.
— А нет накипи, Коля. Вода в нем меняет структуру. Становится… упорядоченной, что ли. Как в живой клетке. Я в лабораторию в город звонил, хотел спектральный анализ заказать, но потом подумал…
Петрович замолчал, глядя на отражение луны в боку самовара.
— Что подумал?
— Если узнают, заберут. Приедут люди в костюмах, оцепят твой сарай, а самовар увезут в закрытый НИИ. Распилят, изучат. А нас — по больницам, опыты ставить, почему мы помолодели. Может твой дед и не хотел никому про находку говорить.
— Не отдам, — тихо, но твердо сказал Николай. — Это наследство.
— Вот и я говорю. Это не для науки прибор. Это… для души прибор. Семейный. А посмотри в сундуке, может записку какую оставил?
Николай задумчиво потер подбородок.
— Да я вроде всё перетряхнул тогда… Хотя, постой. Там на дне доска одна шаталась. Я думал, от сырости рассохлась.
Он встал, не чувствуя привычной тяжести в ногах, и решительно направился в сарай. Вернулся минут через десять. В руках он держал не просто бумажку, а плотный пакет, завернутый в промасленную ветошь, перевязанный бечевкой.
— Нашел, — голос Николая дрогнул. — Под фальшполом лежало. Сухое всё.
Они сели под абажур на веранде. Галина принесла очки, хотя Николай теперь видел и без них, но по привычке нацепил их на нос — для важности момента. Он развернул ветошь. Внутри оказался конверт из плотной, пожелтевшей от времени бумаги. На нем химическим карандашом было выведено:
“Внуку моему, Кольке. Вскрыть, когда сам дедом станешь или когда хворь прижмет”.
— Ну, читай, — тихо попросил Петрович. — Интересно же!
Николай надорвал край, достал сложенный вчетверо лист. Почерк у деда был крупный, угловатый, но твердый.
"Здравствуй, Николай.
Если ты это читаешь, значит, нашел ‘Серебряного’. И значит, меня уже нет, а ты, небось, на поясницу жалуешься да на погоду ворчишь. Знаю я нашу породу.
Ты, Коля, не серчай, что я бирюком, как вы про меня все говорили, жил да гостей не звал. Думали вы с матерью, что у деда характер скверный, что людей я не люблю. А я, внучок, не от людей прятался. Я подарок этот прятал. От дураков, от начальников, от жадных глаз. Ну, а Марусю, бабку твою, сам знаешь, война унесла. Тридцать пять ей было. Она и сейчас перед глазами стоит и смеётся. Но история моя не о ней.
Случилось это в 58-м, на Дальнем Востоке. Я тогда в охранении стоял, тайга глухая, до ближайшего жилья — три дня лету. Ночью полыхнуло так, что сосны как спички вспыхнули. Думали — метеорит упал или шпионы диверсию устроили. Я побежал первый. Прибегаю на гарь, а там не самолет и не камень. Лежит шар огромный, расколотый, а рядом… существо. Маленькое, щуплое, в комбинезоне серебристом. И рука у него… ну, или лапа, перебита. Кровь течет, но не красная, а как масло машинное, темная.
Я ж, Коля, солдат. Устав знаю: задержать, доложить. Винтовку вскинул. А оно смотрит на меня. Глаза большие, как у ребенка, и столько в них боли и тоски, что я ствол-то и опустил. Не враг это был, Коля. Потерпевший. Беда у него случилась.
Я его на себе тащил до ручья. Перевязывал. Своим пайком делил. Три дня мы там в овраге сидели, пока его свои не забрали. Прилетел за ним аппарат — тихий, как сова, без звука завис. А перед тем как уйти, гость мой звездный мне этот сосуд оставил. Протянул и на сердце показал. Мол, для жизни, согласно вашим традициям.
Я тогда понял: если доложу — затаскают. И меня, и штуку эту. В лаборатории увезут, на винтики разберут, оружие делать станут. А оно не для войны. Оно, Коля, чтобы живое живым оставалось. Почему самовар? А чтобы я сразу понял, что с этим делать. Умные они очень, хоть и похожи на детей.
Вот я и молчал всю жизнь. Охранял. Сам пил понемногу, чтоб силы были огород копать, да тебя дождаться. Ты, Коля, мужик добрый, хоть и горячий. И Галя твоя — баба золотая. Вам этот самовар нужнее будет, когда дом твоим станет. Пейте чай, живите долго. Но помни мой наказ: не отдавай его ‘умным людям’. Не поймут они. Душу в нем искать не станут, а только выгоду.
А я не бирюк был, Коля. Я просто часовым был. На посту стоял. До конца.
Твой дед, Иван Кузьмич".
Николай закончил читать и снял очки. По щеке, прокладывая дорожку в седой щетине, катилась слеза. Тишина на веранде стояла такая, что слышно было, как далеко в лесу ухает сова.
— Часовой… — прошептал Петрович, протирая запотевшую лысину платком. — Вот ведь человечище был. А мы про него: «странный», «нелюдимый»… А он контакт первого рода на своих плечах вынес и в секретные архивы не сдал. Герой. Про бабку твою я знал. Она же медсестрой была.
Галина тихонько всхлипнула и положила руку мужу на плечо.
— Коль, а ведь он когда помирал, всё на сарай смотрел. Я думала, бредит. А он пост сдавал. И помнишь он говорил тебе про сундук?
Николай аккуратно сложил письмо и убрал его обратно в карман, ближе к сердцу. Потом посмотрел на самовар. Тот стоял на столе, загадочный, матовый, и теперь казалось, что он светится не отраженным светом луны, а своим собственным — теплым и понимающим.
— Значит так, — твердо сказал Николай, и голос его окреп. — Никаких лабораторий, Петрович. Прав дед. Не доросли мы еще, чтобы такие подарки на винтики разбирать. Пусть стоит. Чай пить будем. А спросят, откуда здоровье — скажем, спорт, режим и Галина капуста.
— И наука, — добавил Петрович, хитро прищурившись. — Наука уметь хранить тайны. За науку!
Они разлили по новой порции чая. Пар поднимался к звездам.
В ту ночь им всем снились удивительные сны. Николай летел над тайгой рядом с бесшумным серебряным кораблем, и дед Иван, молодой и веселый с бабушкой Марусей, махали ему рукой с земли, стоя посреди поля ромашек. И спина у деда была прямая, как струна. И они будто не прощались навсегда.
Спасибо за внимание!