Дорога на север заняла трое суток. Сначала поезд, плавно покачивавший вагоны и пахнущий постельным бельём, которое пахло казёнщиной и чужими снами. Потом старенький автобус, пропахший бензином и усталостью дальнобойщиков. И наконец — попутка, которую остановил Михаил одним своим взглядом, отчего водитель, молодой парень с рыболовными снастями, вдруг засуетился и согласился подбросить их до самого маяка, хотя ему было совсем в другую сторону.
— Ты на него воздействуешь? — тихо спросила Вера, когда они тряслись в раздолбанном «УАЗике» по лесной дороге.
— Он сам хочет, — ответил Михаил. — Я лишь чуть-чуть помог ему вспомнить, что он всегда мечтал увидеть маяк. С детства.
Вера посмотрела на водителя — тот сиял, как начищенный самовар, и крутил баранку с видом человека, исполняющего заветную мечту.
— Это этично? — шепнула она.
— А кто знает, что этично, а что нет? — философски заметил Михаил. — Ему пятьдесят лет будет сниться, как он вёз странную семью к заброшенному маяку, и он будет счастлив. Разве это плохо?
Паша, сидевший у Веры на коленях, вдруг забеспокоился. Заёрзал, завертел головой.
— Мама, там кто-то есть, — сказал он, показывая пальцем в окно, на мелькающие сосны.
— Где, милый?
— Там. Смотрит.
Вера пригляделась, но увидела только лес, камни, серое небо.
— Кто смотрит?
Паша нахмурился, как старичок.
— Не знаю. Они не пахнут. Совсем.
Михаил напрягся. Он переглянулся с Марком, и Вера почувствовала, как воздух в машине стал гуще, тяжелее.
— Они близко, — сказал Михаил. — Быстрее, чем я думал.
— Кто? — спросил Марк.
— Ищейки. Не только Алина. Их много. Они идут по следу Паши.
Водитель, ничего не замечая, продолжал напевать песенку и мечтательно смотреть на дорогу. А Вера прижала сына к себе и вдохнула его запах — молоко, солнце, чуть-чуть страха. И приняла решение.
— Сколько нам ещё?
— Час, — ответил Михаил. — Если успеем.
Они не успели.
Лес кончился внезапно, уступив место каменистому пустырю, за которым угадывалось море — серое, неспокойное, пахнущее йодом и безнадёжностью. А посреди пустыря, в сотне метров от дороги, стояли они.
Пятеро. Трое мужчин, две женщины. Одеты в обычную одежду — куртки, джинсы, ботинки. Но от них веяло таким холодом, что Вера почувствовала его даже сквозь стёкла машины. Запаха не было. Вообще. Как будто пять провалов в реальности загородили дорогу.
— Тормози, — тихо сказал Михаил.
Водитель послушно нажал на педаль, но тут же удивлённо захлопал глазами:
— А чего это мы встали? Мне же на маяк надо!
— Подожди в машине, — Михаил открыл дверь. — Мы быстро.
Они вышли втроём — Михаил, Марк и Вера с Пашей на руках. Ветер рвал одежду, бросал в лицо колючую пыль. Ищейки не двигались. Просто стояли и смотрели.
— Я знаю, зачем вы пришли, — громко сказал Михаил, перекрывая ветер. — Но вы не получите их.
Одна из женщин — высокая, с белыми волосами, развевающимися на ветру как знамя, — шагнула вперёд. Лицо её было красивым и абсолютно мёртвым. Как у куклы.
— Ты нарушил закон, Михаил, — голос её звучал ровно, без интонаций. — Ты дал жизнь смешанному потомству. Ты скрывал его всё эти годы. Но время вышло. Ребёнок принадлежит нам.
— Никому он не принадлежит, — Марк шагнул вперёд, заслоняя Веру с сыном. — Он мой.
— Ты — ошибка, — женщина даже не посмотрела на него. — Брак, который не должен был состояться. Полукровка. Ты не имеешь права голоса.
Вера почувствовала, как внутри закипает что-то горячее, яростное. Она опустила Пашу на землю, придерживая за руку, и встала рядом с Марком.
— А я? — спросила она громко. — Я имею право голоса?
Женщина наконец перевела на неё взгляд. В глазах её мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Ты — человек, — сказала она. — Ты даже не чувствуешь нас по-настоящему. Твой дар — случайность, флуктуация. Ты никто.
— Она не никто, — раздался тонкий, но удивительно твёрдый голосок.
Паша вышел вперёд. Крошечный, в своём синем комбинезончике, с шапкой, съехавшей набок, он стоял перед пятеркой безжалостных существ из другого мира и смотрел на них снизу вверх без страха.
— Она моя мама, — сказал он. — И она пахнет лучше всех. А вы... вы пахнете пустотой. Уходите.
Ищейки замерли. Впервые на их мёртвых лицах появилось выражение — удивление. Белая женщина сделала шаг к Паше, протянула руку.
— Какой сильный, — прошептала она. — Такой чистый. Ты даже не представляешь, мальчик, кто ты есть на самом деле.
— Не трогай его! — Вера рванулась вперёд, но Михаил остановил её, положив руку на плечо.
— Поздно, — тихо сказал он. — Смотри.
Паша поднял голову и посмотрел прямо в глаза белой женщине. И вдруг улыбнулся. Так светло, так чисто, так по-детски, что ветер на мгновение стих.
— Вы грустные, — сказал он. — Вас никто не любит. Вы даже не знаете, как это — когда мама целует на ночь. Вы забыли, как пахнет счастье. Вы только ищете, ищете, а найти не можете.
Женщина отшатнулась. Впервые в её глазах мелькнуло что-то человеческое — боль.
— Замолчи, — прошептала она.
— А когда вы были маленькие, вас тоже хотели забрать? — продолжал Паша. — И вы испугались? И забыли, как пахнет дом?
— Замолчи!
Она замахнулась, но рука её остановилась в воздухе, не долетев до Паши. Потому что Вера заслонила сына собой.
— Тронешь его — убью, — сказала Вера тихо, но так, что это услышали все.
И в этот момент случилось то, чего никто не ожидал.
Вера вдохнула. Глубоко, полной грудью, вбирая в себя весь этот серый день, холодный ветер, запах моря, страха, надежды. И выдохнула.
Запах, который вырвался из неё, был не просто запахом. Это была волна. Тёплая, живая, плотная. Она ударила в ищеек, и те пошатнулись. Запах материнской любви. Запах женщины, готовой на всё ради своего ребёнка. Запах дома.
Белая женщина вскрикнула и закрыла лицо руками. Остальные попятились. Пустота в них начала заполняться чем-то — может быть, воспоминаниями, может быть, сожалением. Кто-то из мужчин всхлипнул.
— Уходите, — повторил Паша. — И больше не приходите. Мы вас не боимся.
Ищейки отступали. Медленно, пятясь, не сводя глаз с этой странной троицы — женщины, мужчины и ребёнка. А потом ветер рванул с новой силой, нагнал тучи, и когда Вера проморгалась от попавшей в глаза пыли, их уже не было. Только серая земля и далёкий силуэт маяка на горизонте.
Водитель высунулся из машины.
— Эй, вы чего? Я чуть не уснул! Долго ещё?
— Едем, — сказал Михаил. Голос его дрожал. Он смотрел на Веру так, будто видел впервые. — Ты... ты даже не представляешь, что ты сделала.
— Я просто защищала сына, — ответила Вера, подхватывая Пашу на руки. — Поехали уже к вашему маяку.
Маяк оказался старым, ржавым, давно не действующим. Он стоял на самом краю земли, у обрыва, где море билось о скалы с тупым упорством вечности. Внутри пахло сыростью, птичьим помётом и забвением.
— Здесь, — сказал Михаил, поднимаясь по винтовой лестнице на самый верх. Они шли за ним — Вера с Пашей, Марк, державший её за руку. — Здесь был портал. Много лет назад.
В смотровой комнате под фонарём было пусто. Только пыль, битое стекло да ржавые механизмы.
— И что теперь? — спросил Марк. — Как его открыть?
Михаил посмотрел на Пашу.
— Он знает. Спроси у него.
Вера опустила сына на пол. Паша огляделся, принюхался, как маленький зверёк, и подошёл к стене, где когда-то, видимо, висела карта.
— Здесь тепло, — сказал он, прижимая ладошку к холодному камню. — Здесь кто-то плакал.
— Твоя бабушка, — тихо сказал Михаил. — Когда я уходил. Она стояла здесь и плакала. И её слёзы открыли проход. На один миг. Я успел вернуться. А потом портал закрылся навсегда.
— Не навсегда, — Паша нахмурился. — Он просто спит. Его надо разбудить.
— Как? — спросила Вера.
Паша посмотрел на неё. Потом на Марка. Потом на Михаила.
— Надо, чтобы все захотели. Сильно-сильно. Чтобы запахло желанием. Как тогда, когда я родился.
Они встали в круг. Взялись за руки. Михаил, Марк, Вера и маленький Паша в центре. Закрыли глаза.
Вера думала о том, как она любит их. Марка — за его космическую нежность, за то, что он принял её со всеми странностями. Пашу — за то, что он есть, за каждый его вздох, за каждый запах, который он приносит в её жизнь. Даже Михаила — за то, что он вернулся, за то, что решился, за то, что в его глазах столько боли и столько любви.
Она думала и чувствовала, как тепло разливается по телу. Как запах её любви становится видимым — золотистым, плотным, живым. Открыла глаза и увидела то же самое у других. Марк светился серебром, Михаил — глубоким синим, а Паша... Паша горел всеми цветами сразу, как маленькое солнце.
Камень под их ногами дрогнул. Стена, к которой прикасался Паша, начала светиться — сначала тускло, потом ярче, ярче. И вдруг...
Она открылась. Не дверь, не проход — просто окно в другую реальность. Там было небо, полное звёзд, но звёзды эти были ближе, живее, они дышали. Там плыли облака света и тени. Там пели — беззвучно, но Вера слышала эту музыку кожей.
— Красиво, — прошептал Паша. — Пойдём?
Михаил покачал головой.
— Я не могу. Мне туда нельзя. Я изгнан навсегда. Но вы... вы можете. Если захотите.
Марк посмотрел на Веру.
— Решать тебе.
Вера смотрела в окно, за которым простиралась бесконечность. Там была другая жизнь. Другой мир. Другая судьба.
Она перевела взгляд на Марка, на Пашу. Потом на Михаила, стоящего у стены с таким выражением, будто прощался навсегда.
— Мы вернёмся, — сказала она вдруг. — Мы только посмотрим и вернёмся. Потому что наш дом здесь.
— Здесь? — удивился Марк. — На Земле?
— На Земле, — кивнула Вера. — Где пахнет дождём и хлебом, где осень золотая, где люди любят и страдают, где растут наши дети. Зачем нам другой мир, если мы можем сделать этот лучше?
Михаил улыбнулся. Впервые за всё время его улыбка была светлой, без тени боли.
— Ты права, дочка, — сказал он. — Идите. Я подожду.
Вера шагнула в сияние, держа Пашу за руку. Марк — за ней.
И мир перевернулся.