— Возьми утку по-пекински, здесь её делают хорошо, — сказал Артём, не отрываясь от меню. — Или лосось. Ты же любишь лосось.
— Я сегодня не очень голодная, — ответила Оксана, хотя с утра ничего не ела.
Артём поднял глаза, окинул её быстрым взглядом и снова уткнулся в меню. За соседним столом смеялась молодая пара — у девушки в бокале было красное вино, у парня виски, и они смотрели друг на друга так, как смотрят люди, которым пока не надо ничего объяснять. Оксана поймала себя на том, что наблюдает за ними дольше, чем нужно. Потом перевела взгляд на Артёма, который листал страницы с закусками, и что-то привычное, тёплое, что раньше появлялось при этом — не появилось.
— Как хочешь. Я тогда возьму стейк и бутылку Barolo. Ты же не против?
Оксана не была против. Она никогда не была против. Это и было её главной ошибкой — она поняла это значительно позже, когда всё уже случилось.
***
Они познакомились три года назад на корпоративе её подруги Светланы — шумный ресторан на Садовой, живая музыка, много незнакомых людей. Оксана тогда чувствовала себя немного чужой на этом празднике: она знала только Светлану и её мужа, остальные были из другого круга. Стояла с бокалом у стены и думала, как бы ненавязчиво уйти через час.
Артём подошёл сам. Не с банальным «давно вас не видел» или «вы здесь одна?» — просто встал рядом, тоже посмотрел на зал и произнёс тихо: — Я тоже не знаю здесь почти никого. Можно постоять рядом, чтобы было не так заметно?
Оксана засмеялась. Это было неожиданно точно сформулировано.
Оксана тогда работала директором по развитию в небольшой IT-компании — должность звучала солидно, и жизнь ей соответствовала: однокомнатная квартира в центре, которую она купила сама, машина, поездки пару раз в год, ужины в приличных местах без оглядки на счёт. Она привыкла решать вопросы самостоятельно и давно перестала ждать, что кто-то придёт и облегчит ей жизнь. Но человека рядом всё равно хотела — просто честно, без романтических иллюзий.
Артём работал архитектором в небольшом бюро. Говорил о своей работе с той сдержанной увлечённостью, которая выдаёт человека, действительно любящего дело, а не просто умеющего о нём красиво рассказывать. Показал на телефоне несколько своих проектов — загородный дом в Подмосковье, реконструкция старого особняка под офис. Оксана смотрела и думала: вот человек, у которого есть что-то своё внутри. Это подкупало.
На третий день после знакомства написал первым. На пятый — пригласил на ужин. Ужин оплатил сам, и Оксана мысленно поставила ему плюс — она не терпела мужчин, которые норовят разделить счёт пополам после первого свидания. Это не вопрос денег, это вопрос намерения.
Первые полгода всё было именно так, как она хотела. Он приезжал к ней, привозил вино, иногда цветы — не по праздникам, а просто так. Однажды явился с целой охапкой белых пионов в среду, в половине восьмого вечера, без объяснений. Оксана поставила их в вазу и поняла, что, кажется, влюбилась. Не в пионы — в жест. В то, что человек подумал о ней посреди обычной среды и решил это как-то выразить.
Они много разговаривали. Он умел слушать — по-настоящему, не ожидая паузы, чтобы вставить своё. Когда Оксана рассказывала о работе, о сложных переговорах, о том, как выматывает держать команду в тонусе, он не давал советов, не говорил «ты молодец» дежурным тоном — он задавал вопросы. Это было редкостью, и она это ценила. Позже она поняла, что и умение слушать тоже было частью картины — удобной, выгодной, аккуратно выстроенной.
Весной они ездили в Суздаль на три дня. Белые стены монастырей, запах прогретых деревянных домов, огурцы на рынке — маринованные, с укропом, в пластиковых стаканчиках. Артём был в хорошем настроении всю дорогу, шутил, придумывал маршруты, фотографировал всё подряд. Оксана смотрела на него и думала: вот это и есть счастье — ехать куда-то вдвоём и не иметь причин торопиться обратно. Она оплатила гостиницу и бензин заранее, ещё дома, не думая об этом специально — просто так было удобнее. Он не предложил поделить. Она не попросила. Они оба сделали вид, что этого нет.
Потом что-то начало сдвигаться — медленно, почти незаметно, как смещается почва под домом задолго до того, как появляются трещины на стенах.
Первый раз он забыл кошелёк, когда они шли в ресторан. Оксана заплатила, не придав этому значения — с кем не бывает. Второй раз у него завис перевод от клиента, и она оплатила авиабилеты до Питера — они давно хотели съездить на выходные. Питер был хорош: Эрмитаж, набережные, кофейни в подвальчиках. Артём снимал всё на телефон, был оживлён и весел, и Оксана в тот уикенд не думала ни о каких деньгах — просто радовалась, что им вместе хорошо.
Третий раз, четвёртый — каждый раз находилось объяснение, каждый раз звучавшее убедительно. Архитектурные проекты оплачиваются нерегулярно, клиенты затягивают расчёты, рынок нестабилен. Оксана кивала и не считала. Ей казалось, что считать деньги в отношениях — значит не доверять человеку, а она хотела доверять.
Со Светланой они виделись раз в месяц — встречались в кафе недалеко от работы подруги, заказывали кофе и говорили обо всём сразу. Однажды Светлана спросила напрямую, как у них дела с Артёмом.
— Хорошо, — ответила Оксана. — Он внимательный. Мне с ним легко.
— А деньги как делите? — Светлана всегда умела задать вопрос, который другие обходили стороной.
— Ну, сейчас у него проект сложный, немного туго. Я пока больше плачу, — Оксана чуть поморщилась, формулируя это вслух. На слух звучало иначе, чем в голове.
— Пока — это сколько уже?
— Месяцев восемь, наверное.
Светлана помолчала и отпила кофе. Она ничего не сказала — просто посмотрела на подругу так, что та сама всё поняла. Но Оксана тогда выбрала не думать об этом. Она умела не думать о том, о чём думать не хотелось.
— Компенсирую всё, как только закроется этот проект, — говорил Артём, и в его голосе не было ни тени смущения. Только усталость честного человека, которого обстоятельства загнали в угол.
Проект закрывался, открывался новый, и история повторялась. Оксана заметила это, но убедила себя, что это просто специфика его работы. Нестабильность дохода — не порок. Она ведь не ищет человека с графиком и окладом, она ищет человека, с которым ей хорошо. Так она думала.
Незаметно для себя она взяла на себя почти всё: продукты, коммунальные платежи за его съёмную студию — он попросил перехватить один месяц, потом второй, потом это стало нормой. Совместные поездки планировала и оплачивала она. Его день рождения отмечали в ресторане — счёт, разумеется, лежал с её стороны стола.
Артём не просил напрямую — он умел обозначать ситуацию так, что Оксана сама предлагала выход. Упомянет вскользь, что хотел бы слетать в Калининград, но сейчас не получится, — и она уже смотрит билеты. Скажет, что его ноутбук еле тянет рабочие программы, — и через неделю на его столе стоит новый MacBook, купленный в подарок. Она понимала, что делает это. Она просто каждый раз решала, что так проще.
Был один вечер, который она потом долго вспоминала. Они лежали на диване, смотрели какой-то фильм, и Артём вдруг сказал: — Ты знаешь, с тобой очень легко. Ты никогда не давишь.
Оксана тогда почувствовала что-то похожее на гордость. Теперь она понимала, что он имел в виду совсем другое. Не лёгкость характера — лёгкость доступа к её ресурсам.
Однажды вечером они поспорили — почти случайно, из-за ерунды. Артём сказал, что ей следует меньше работать, что она слишком напряжена из-за работы. Оксана спросила: на что тогда жить, если она будет меньше работать? Он промолчал. Она поняла, что ответа у него не было, и ни его самого, ни этот пробел в его словах — его не смущал совсем. Тогда это её насторожило. Но она снова выбрала отпустить.
Когда в начале года у Оксаны задержали крупную выплату по контракту — компания-заказчик попала в трудности и зависла с расчётами на несколько месяцев — она впервые за долгое время остановилась и посмотрела на цифры. Открыла таблицу, которую вела для учёта расходов, и прошлась по строкам за последние два года. Картина оказалась неприятной. Резервы, которые она копила годами, заметно просели. И просели они не на ипотеку, не на лечение, не на что-то своё — они просели на жизнь вдвоём, в которой тянула только она одна.
Оксана закрыла таблицу. Открыла снова. Закрыла.
— Артём, мне нужно несколько месяцев жить экономнее, — сказала она прямо, без предисловий, когда он приехал вечером. — Задержали деньги по контракту. Давай пока не будем ездить никуда, и на рестораны тоже временно завяжем.
Он посмотрел на неё с таким выражением, будто она предложила что-то неприличное. Не возмущённо — скорее растерянно. Так смотрит человек, у которого внезапно убрали стул из-под ног.
— Это надолго?
— Не знаю. Пока не получу деньги.
— Понятно, — сказал он и взял телефон.
Разговор был окончен. Оксана тогда не придала значения этой короткости — решила, что он просто переваривает новость. Что у него тоже есть своя гордость, и ему неловко слышать, что она не может тянуть на прежнем уровне.
Но что-то изменилось сразу — и это было невозможно не заметить, если смотреть честно. Звонки стали реже. Встречи — короче. Он перестал предлагать провести вместе выходные, а когда она предлагала сама, находил причины. То проект горит, то встреча с заказчиком, то просто устал и хочет побыть дома. Раньше, когда он уставал, он всё равно приезжал — ложился на диван, смотрел в потолок, иногда засыпал прямо там. Теперь усталость стала предлогом для расстояния.
Оксана поначалу убеждала себя, что это совпадение. Что у него действительно много работы. Что она сама сейчас не в лучшем настроении из-за финансового стресса и придумывает то, чего нет.
Она позвонила Светлане.
— Он стал реже появляться. С тех пор как я сказала про деньги.
— Оксана, — сказала Светлана медленно.
— Я знаю, что ты скажешь.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Оксана помолчала.
— Потому что хочу ошибиться.
Но она не ошибалась. Однажды вечером, когда она попросила его зайти в магазин по дороге — купить хлеб и что-нибудь к ужину — он написал в мессенджере:
— Оксан, я без налички. Карта тоже не работает, что-то с банковским приложением.
Она стояла на улице с телефоном в руке и смотрела на экран. Вечерний город шумел вокруг, мимо шли люди, кто-то смеялся, откуда-то пахло кофе и жареным луком. Что-то внутри у неё надломилось с тихим звуком, который слышала только она. Не от того, что он не купил хлеб. От того, что карточка не работала всегда именно тогда, когда нужно было что-то оплатить. И никогда — когда платила она.
— Ладно, — написала она. — Не надо.
В тот вечер она купила хлеб сама. И пока шла домой, считала — впервые позволила себе это сделать до конца. Считала не с обидой, а с холодной точностью человека, который наконец решил посмотреть правде в лицо. Авиабилеты. Отели. Рестораны. Техника. Коммуналка за его студию — шестнадцать месяцев подряд. Его день рождения. Цифры складывались в сумму, от которой стало не по себе. Это был её ответ на вопрос, который она слишком долго не разрешала себе задать.
Дома она не стала ничего есть. Просто легла и долго смотрела в темноту. За стеной у соседей работал телевизор, где-то во дворе негромко разговаривали люди. Жизнь продолжалась в обычном ритме — только у неё внутри что-то переставлялось на новое место, как мебель после переезда.
***
Через неделю Артём приехал сам — без предупреждения, с серьёзным лицом. Сел напротив за кухонный стол, сцепил руки и сказал то, что, как выяснилось, давно готовил.
— Оксан, я думал об этом и… мне кажется, между нами что-то сломалось. Стало как-то тяжело. Нет того, что было раньше.
Оксана слушала его молча. Она не перебивала, не возражала, не пыталась спасти то, что он собирался потопить. Она просто смотрела на него и видела его — может, впервые по-настоящему. Не образ, который сложился в первые месяцы, — а реального человека за этим образом. Человека, которому было удобно рядом с ней ровно столько, сколько это было выгодно.
— Мне нужно пространство, — закончил он. — Наверное, нам лучше сделать паузу.
— Как только закончились мои деньги, закончилась и его любовь, — произнесла она тихо, почти не обращаясь к нему. Просто сказала вслух то, что окончательно сложилось в ней за эти недели.
Артём дёрнулся, будто его поймали с чужим кошельком в кармане.
— Это не так. Ты упрощаешь.
— Может быть, — согласилась она. — Но факты — упрямая вещь. Пока я платила — ты был здесь. Как только я сказала, что мне нужно притормозить, — ты начал уходить. По-моему, это довольно простая математика.
— Ты несправедлива. У меня были сложности, я объяснял.
— Объяснял, — кивнула Оксана. — Три года объяснял. И я слушала. Но сложности были у тебя, а расплачивалась я. Буквально. И когда мои возможности временно сократились, оказалось, что отношения этого не переживут. Это тоже объяснение — просто другое.
Артём открыл рот, закрыл. Поднялся, прошёлся по кухне. Оксана заметила, что он не злится — он ищет формулировку, которая позволит ему уйти, не чувствуя себя тем, кем он был. Это было хорошо знакомое ей занятие — она сама так делала, когда хотела избежать неудобной правды. Только у неё это получалось с собой, а у него — с другими людьми.
— Оксан, я правда устал. Это не про деньги. Ты стала другой. Напряжённой, закрытой.
— Хорошо, — сказала она ровно. — Тогда оставайся. Нам не нужны рестораны и поездки, чтобы быть вместе. Давай просто готовить дома и гулять по вечерам. Без счётов и трат. Просто — вместе. Ты можешь это?
Он помолчал. Несколько секунд, которые растянулись. Это молчание было ответом.
— Вот именно, — произнесла Оксана тихо.
Артём начал собирать вещи быстро — с той деловитостью человека, который давно решил, но тянул. Зубная щётка, смена одежды, зарядка, несколько книг с полки. Небольшая стопка — и всё. За три года он почти не оставил следов у неё дома. Оксана стояла у окна и смотрела на улицу. Во дворе ребёнок лет пяти гонял голубей, размахивая руками и смеясь. Голуби взлетали и тут же садились обратно — они хорошо знали, что никакой реальной опасности нет.
Дверь закрылась без хлопка. Просто щёлкнул замок, и всё.
Оксана ещё немного постояла у окна. Потом прошла на кухню, поставила чайник — крепкий, чёрный, который она любила — и достала из холодильника остатки вчерашней пасты. Разогрела, поела стоя у плиты, глядя в окно. За стеклом зажигались фонари, один за другим, будто кто-то не торопясь включал их по очереди.
Тишина в квартире оказалась на удивление нетягостной. Даже немного похожей на отдых. Как будто она долго тащила что-то тяжёлое и наконец поставила на землю.
Несколько дней после его ухода прошли странно — не тягостно, а именно странно, как бывает, когда убираешь из комнаты громоздкий шкаф и долго не можешь привыкнуть к образовавшемуся пространству. Оксана возвращалась домой, включала свет, смотрела на пустую вешалку в прихожей и думала, что должна что-то чувствовать. Боль, облегчение, злость — что-нибудь острое. Но было тихо. Просто тихо.
По утрам она, как прежде, варила кофе, собиралась на работу, отвечала на письма. Один раз автоматически потянулась за телефоном, чтобы написать ему что-то смешное, увиденное по дороге — остановила себя в последний момент. Убрала телефон. Пошла дальше.
На работе никто ни о чём не спрашивал — она не была из тех, кто обсуждает личное с коллегами. Только её ассистентка Надя однажды посмотрела на неё внимательнее обычного и сказала: — Оксана Сергеевна, вы сегодня какая-то другая. Хорошая.
Оксана засмеялась. Надя, сама того не зная, сформулировала точно.
Пересматривать прошлое она себе позволила только один раз — поздним вечером, с кружкой кофе, сидя на полу у дивана, как делала иногда, когда хотела думать без спешки. Она честно прокрутила всё — с самого начала, с корпоратива у Светланы, с пионов в среду, с первого забытого кошелька. И поняла: не было момента, когда она не знала. Был момент, когда она решила не знать. Это разные вещи, и второе — всегда осознанный выбор, каким бы неосознанным он ни казался.
Она вспомнила, как однажды подруга детства Вика, которая давно уехала в другой город и с которой они виделись раз в год, сказала ей кое-что важное. Это было за год до Артёма — они сидели на кухне у Вики, пили вино, разговаривали ни о чём. Вика вдруг сказала: — Оксан, ты знаешь, в чём твоя проблема? Ты умеешь всё. Это отпугивает людей, которые тоже умеют. И притягивает тех, кому нужно, чтобы кто-то умел за них. Оксана тогда засмеялась и не взяла в расчёт. Теперь она думала: а ведь Вика была права. Самостоятельность — это хорошо. Но иногда она превращается в разрешение другому человеку не стараться.
Обвинять его она не хотела. Он взял то, что ему давали. Претензия была к себе — к той версии себя, которая решила, что любовь измеряется тем, насколько ты готова не замечать неудобное. Которая придумала, что требовать взаимности — значит быть мелочной. Что настоящие чувства не считают и не взвешивают. Всё это звучало красиво. И всё это было неправдой. Настоящие чувства как раз и проверяются тем, что человек делает, когда ему нет от этого выгоды.
Деньги по контракту пришли через два месяца — с процентами за просрочку, как и было прописано в договоре. Оксана закрыла цифры на экране, откинулась на спинку кресла и долго смотрела в потолок.
Артём не написал ни разу. Она тоже.
Светлана спросила, как она. Оксана подумала и ответила честно:
— Нормально. Неожиданно нормально.
— Хочешь, встретимся?
— Хочу. Только давай не в ресторан. Приходи ко мне, я сварю нормальный кофе.
Светлана пришла в субботу. Они сидели за кухонным столом, и Оксана рассказывала — спокойно, почти без интонаций. Не жаловалась, не обвиняла, просто рассказывала, как оно было. Светлана слушала и не перебивала.
— Ты злишься? — спросила она, когда Оксана замолчала.
— Нет. Наверное, должна. Но нет.
— Почему?
Оксана подумала.
— Потому что злиться надо было на себя. Я всё видела. Просто не хотела смотреть.
Она думала не об Артёме. Она думала о том, как легко принять внимание за любовь, заботу — за интерес, а комфорт рядом с тобой — за привязанность. Как человек может годами казаться одним, оставаясь при этом совершенно другим — и не потому что притворялся намеренно, а просто потому что никогда не был проверен ничем, кроме её готовности платить. Она дала ему всё, кроме одного — возможности проявить себя, когда это что-то стоит. Когда нет ужина в ресторане, нет поездки, нет нового ноутбука. Когда просто — она, и он рядом, и этого должно быть достаточно. Для него не было.
Это была её ошибка тоже. Она приняла лёгкость за близость. Приняла его молчаливое согласие брать — за деликатность. Приняла отсутствие конфликтов — за гармонию. А это была просто тишина человека, которому незачем спорить, пока всё идёт так, как ему нужно.
За окном шёл дождь. Обычный ноябрьский дождь — без драматизма, без символики. Просто вода падала с неба, и город жил дальше. Где-то внизу по лужам шлёпал человек в куртке, не торопясь, будто ему было всё равно, что он промокнет. Оксана смотрела на него и думала: вот человек, который давно решил, что с дождём не спорят. Просто идёшь.
И она — тоже.