Обычное субботнее утро в нашей квартире на девятом этаже панельной девятиэтажки всегда пахло блинами. Я вставала раньше всех, пока Дима досматривал сны, пока город за окном только просыпался. Мне нравилась эта тишина. Нравилось возиться на кухне, слушать шипение теста на сковороде, смотреть, как кот Васька трётся о ножки табуреток, выпрашивая сметану. В такие моменты казалось, что всё правильно. Что мы семья. Что я счастлива.
Я перевернула очередной блин. Тонкий, кружевной, золотистый. Дима любил такие. Говорил, у его мамы всегда так получалось. Я старалась не отставать. На столе уже дымилась кружка с только что заваренным кофе, стояла вазочка с малиновым вареньем, маслёнка с домашним маслом. Идиллия. Та самая картинка, которую я когда-то представляла, выходя замуж.
Дима вышел из спальни, взъерошенный, в растянутых трениках и старой футболке. Сел за стол, даже не взглянув на меня. Уткнулся в телефон. Я поставила перед ним тарелку с горкой блинов, чмокнула в макушку.
Доброе утро, – сказала я.
Угу, – ответил он, листая ленту.
Я не обижалась. Привыкла. За пять лет брака привыкаешь ко многому. К тому, что он не замечает новое платье. К тому, что благодарность приходится выпрашивать. К тому, что твои планы всегда вторичны по сравнению с его планами. И с планами его мамы. Особенно с планами его мамы.
Я села напротив, налила себе кофе. Васька запрыгнул ко мне на колени, замурлыкал. Хорошо. Тепло. Я откусила блин, закрыла глаза от удовольствия.
И вдруг Дима громко хлопнул ладонью по столу. Чашки подпрыгнули, кофе расплескался на скатерть. Васька испуганно спрыгнул и умчался в коридор.
Ой, блин! – выдохнул Дима, уставившись в экран.
Что случилось? – я потянулась за салфеткой, промокнуть лужу. Сердце почему-то уже забилось быстрее. Плохое предчувствие кольнуло под ложечкой.
Мама звонила. Ей операцию назначили. Через две недели.
Я выдохнула. Подумаешь. Галина Петровна – женщина возрастная, вечно у неё что-то болит. То давление скачет, то в боку стреляет, то мигрень. Я уже привыкла к её звонкам с подробным отчётом о самочувствии.
Ну, всё же хорошо, – я постаралась, чтобы голос звучал спокойно и участливо. – Плановая операция? Значит, не срочно. Полежит в больнице, врачи посмотрят, подлечат. Всё будет нормально.
Дима отложил телефон и посмотрел на меня. Тяжёлым, немигающим взглядом. Как смотрят на человека, который сказал какую-то глупость и сейчас будет поставлен на место.
Ты, конечно, возьмешь отпуск, – сказал он. Не спросил. Не поинтересовался. Констатировал факт. – У тебя же там две недели от прошлого года остались? Я уже всё посчитал. Идеально.
Я замерла с чашкой в руке.
В смысле? – я поставила чашку на стол, чтобы не расплескать. – Дима, ты чего? У меня аврал на работе. Мы отчётность за квартал сдаём, сама знаешь, что творится. Шеф никого не отпускает, пока баланс не сведём.
Дима поморщился, как от зубной боли.
При чём тут твой шеф? – голос его стал жёстче, металлические нотки, которые я так не любила. – Мама одна в больнице будет лежать? Ты представляешь вообще, что это такое? Там же кормят – пальчики оближешь, но в обратную сторону. Врачи, между прочим, вообще сволочи, могут что угодно сделать, если родственник не сидит и не контролирует. Ей уход нужен. Присмотр. Забота.
Я молчала, пытаясь унять дрожь в пальцах. Он говорил так, будто я была обязана. Будто другого варианта просто не существовало.
Так ты же можешь взять отпуск, – тихо сказала я. – Или на больничный. У тебя же тоже есть дни.
Дима хмыкнул. Громко, презрительно. Так, что Васька, уже вернувшийся на кухню, снова дёрнулся и спрятался под стол.
Я? – переспросил он, растягивая гласные. – Лёна, ты вообще соображаешь, что говоришь? Я работаю. У меня люди в подчинении, проекты горят, контракты. Кто меня отпустит на две недели? Меня там без меня женят, если я свалю в такой момент. А ты... Это же женское дело. За больными всегда бабы ухаживают. Это не обсуждается даже.
Я сжала пальцы в кулак под столом. Женское дело. Вот оно что. Моя работа, моя карьера, мои планы – не в счёт. Потому что я женщина. А женское дело – сидеть у постели больной свекрови, которую эта самая свекровь терпеть не может.
Я вспомнила прошлый год. Я лежала с температурой под сорок, голова раскалывалась, ломило кости. Дима собирался на шашлыки с друзьями. Я попросила остаться. Сказала, что мне очень плохо. Он посмотрел на меня с недоумением.
Ты просто простудилась, – сказал он тогда. – Выпей чаю с лимоном и поспи. А я за неделю устал, имею право отдохнуть. Не умираешь же.
И уехал. А я пролежала два дня одна, пила чай, глотала таблетки и плакала от обиды. Потом выздоровела. Сама. Без его помощи.
Тогда я промолчала. Простила. Подумала, ну бывает, мужчинам сложно понять женские болячки. Сейчас этот эпизод всплыл в памяти с удивительной яркостью.
Дима, – начала я медленно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – А если я не хочу? Если я тоже устаю на работе? И потом... твоя мама и я... у нас с ней не всегда...
Не начинай! – рявкнул он, перебивая на полуслове. Кулак снова грохнул по столу. Чашки жалобно звякнули. – Опять ты за своё? Моя мама – золотой человек! Ты вообще понимаешь, сколько она для нас сделала? Или ты забыла, кто нам помогал с первоначальным взносом за квартиру? Забыла, да? Ты тогда вообще копейки получала, на съёмной хате жила, а мама нам полмиллиона дала!
Я сглотнула. Конечно, я не забыла. Только эти полмиллиона она дала не нам. Она дала их ему. Сыночку. Перевела на его карту с напутствием: Купите уже нормальное жильё, а то стыдно перед соседями, что сын по съёмным углам мыкается. Меня тогда даже рядом не было. И потом, когда мы выбирали квартиру, Галина Петровна звонила только Диме. Моё мнение никого не интересовало. Я просто была приложением. Женой, которая должна быть благодарна, что её взяли замуж и поселили в хорошей квартире.
Я помню, – тихо сказала я. – Я всё помню.
Ну и что тогда за разговоры? – Дима откусил блин, прожевал. – Всё решено. Ты со следующего понедельника в отпуск. Я тебе позвоню, скажу, в какой больнице и что купить. Маме соки купи, она Добрый не пьёт, только Любимый сад, там мякоти много. И книжку ей возьми, она любит детективы, Донцову там или Маринину. Ещё ей тёплые носки нужны, в больницах дубак всегда. И тапочки чтобы мягкие, она ортопедические не носит. И телефон возьми с зарядкой, она будет звонить, отчитываться.
Он говорил и говорил. Перечислял. Расписывал мою жизнь на две недели вперёд. И даже не смотрел на меня. Я была для него функцией. Бесплатной сиделкой. Обслуживающим персоналом, который обязан выполнять.
Я смотрела на его лицо. Красивое лицо. Любимое когда-то. Сейчас оно казалось чужим. Враждебным. За пять лет он ни разу не спросил, чего хочу я. Мои желания всегда были где-то на периферии. Сначала квартира, потом ремонт, потом машина, потом дача. Я вкалывала наравне с ним, тащила этот быт, а он просто жил и считал, что так и должно быть.
Ты меня слышишь? – он щёлкнул пальцами перед моим лицом, вырывая из оцепенения.
Да, – кивнула я. – Слышу.
Доедали молча. Он ушёл в душ, напевая какую-то дурацкую песню. Я начала убирать со стола. Мыла тарелки, и руки дрожали. Перед глазами стояла больница. Запах хлорки, казённые стены, злая медсестра. И вечно недовольная Галина Петровна, которая будет меня пилить две недели.
Не так сидишь, не то купила, плохо ухаживаешь, ты вообще ничего не умеешь, мой сыночек заслуживает лучшей жены. Я слышала этот голос. Он звучал у меня в голове. Истеричный, противный, уничтожающий.
Я представила, как вернусь с больничных дежурств. Уставшая, вымотанная, злая. А потом на работу, где коллеги уже всё сдали без меня, и придётся разгребать последствия, отчитываться перед начальником, почему я провалила сроки. А Дима будет смотреть телевизор и ждать ужин.
Из кармана джинсов завибрировал телефон. Рабочий чат. Я вытерла руки о полотенце, достала телефон. Сообщение от Катьки, моей подруги и коллеги.
Ленка! Срочно! Шеф премии выкатил за прошлый квартал. Ты там в шоколаде! Не представляешь сколько!
Сердце ёкнуло. Премия. Неожиданно. Я выключила звук, чтобы Дима не услышал из душа, и набрала Катьку.
Кать, привет! – зашептала я в трубку, уходя в коридор. – Чего за премия? Откуда?
Ого! – заорала Катька так, что я отодвинула трубку от уха. – Ты чего шёпотом? Заболела? Слушай, шеф сегодня подписал. Говорит, квартал закрыли огонь, всем бонусы. Твоя там приличная сумма. Я тебе в личку скину расчётку.
Кать, спасибо, – выдохнула я. – Выручила.
Ладно, это ещё не всё! – Катька явно была возбуждена. – У меня к тебе предложение. Помнишь мою подругу Светку, она в туризме работает? У неё горящая путёвка в Турцию. Отказница была, продаёт дёшево, лишь бы вернуть хоть что-то. Пять звёзд, всё включено, море, песок, пальмы. На следующей неделе вылет. Я сразу про тебя вспомнила. Ты же хотела отдохнуть, говорила, что вымоталась как собака. Это знак, Ленка! Бери!
Я прислонилась к стене в коридоре. Сердце колотилось где-то в горле. Море. Солнце. Тишина. Шезлонг, книга, коктейль. Никаких больниц. Никакой Галины Петровны. Никакого мужа, который расписывает мою жизнь, как армейский устав.
Сколько? – спросила я, чувствуя, как внутри поднимается что-то большое, тёплое, запретное.
Катька назвала сумму. Я прикинула. Премия почти полностью её покрывала. Оставалось ещё на мелкие расходы.
Кать, – сказала я, и голос мой дрогнул от волнения. – Я беру. Скинь контакты. И, умоляю, никому ни слова. Вообще никому.
Ты чего, Лен? – удивилась Катька. – Тайна? Ну ладно, дело твоё. Сейчас скину.
Я положила трубку. Из ванной всё ещё доносился шум воды и голос Димы, который теперь не напевал, а громко разговаривал по телефону. Наверное, с мамой. Докладывал, что всё решено, что невестка уже в курсе и будет за ней ухаживать.
Я посмотрела на свои руки. Всё ещё мокрые после мытья посуды. Потом на ящик стола в прихожей. Там, в старой коробке из-под обуви, лежал мой загранпаспорт. Действующий. Я открыла ящик, достала паспорт. Полистала. Пустой. Ни одной печати. Я столько лет мечтала куда-нибудь поехать, а всё упиралось в деньги, в работу, в его нежелание. Ему было хорошо дома, на диване.
В голове стучала одна мысль. Чёткая, ясная, пугающая.
Я не сиделка. Я не прислуга. Я человек.
Я осторожно, стараясь не шуметь, подтащила стремянку к антресолям. Залезла, открыла дверцу. Сверху, под грудой старых одеял, пылился мой чемодан. Маленький, ярко-красный. Я купила его три года назад, когда мы ещё только мечтали о свадебном путешествии. Так никуда и не поехали.
Я сняла чемодан, спустилась. Вытерла пыль. Поставила на пол в прихожей. Открыла.
Из ванной донёсся звук льющейся воды. Дима всё ещё мылся.
Я замерла, прислушиваясь. Потом тихо, почти бесшумно, открыла шкаф и начала доставать вещи. Лёгкие платья, купальник, шлёпанцы. Всё это лежало без дела годами. Я складывала аккуратно, стараясь не шуршать пакетами.
Сердце колотилось, как бешеное. В голове смешались страх и предвкушение. Я понимала, что это безумие. Что будет скандал. Что меня могут не понять. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и вины, росло дикое, пьянящее чувство свободы.
Я закрыла чемодан. Застегнула молнию. Поставила его обратно в шкаф, задвинув пальто.
Из ванной вышел Дима, завёрнутый в полотенце, мокрый, довольный.
Чего стоишь? – спросил он, проходя мимо. – Иди завтракать убери.
Уже убрала, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он кивнул и ушёл в спальню, хлопнув дверью.
А я осталась стоять в прихожей, глядя на шкаф, где был спрятан чемодан. Через неделю я улечу. К морю. Одна.
И пусть весь мир подождёт.
Я не спала почти всю ночь. Лежала на своей половине кровати, смотрела в потолок и слушала, как Дима посапывает рядом. Иногда он всхрапывал, переворачивался на другой бок и снова затихал. А я смотрела на тени от фар проезжающих машин, которые скользили по потолку, и думала.
Думала о том, правильно ли поступаю. О том, что будет, когда он узнает. О том, что скажет свекровь. От одной только мысли о её голосе – визгливом, с металлическими нотками – меня передёргивало. Я представляла, как она будет рыдать в трубку сыну, как будет причитать, что я её убиваю, что она всегда знала, что я пустое место, что мой долг – ухаживать за старшими, а я...
А я хотела на море.
Посреди ночи я тихонько встала, прошла на кухню, налила воды. Васька запрыгнул на подоконник и смотрел на меня своими зелёными глазищами. Казалось, даже он осуждает.
Ты чего смотришь? – шепотом спросила я кота. – Тоже считаешь, что я должна сидеть в больнице?
Васька моргнул и отвернулся к окну.
Вот и я так думаю, – вздохнула я.
Утром в воскресенье Дима уехал к маме. Сказал, что повезёт ей продукты, обсудит с врачами операцию. Меня не взял. Я и не напрашивалась.
Одна, наконец одна. Я достала чемодан из шкафа, разложила на полу. Вещи уже были внутри, но я всё перебрала заново. Купальник, который ни разу не надевала. Парео, купленное три года назад в переходе за смешные деньги. Книгу, которую давно хотела прочитать. Потом подумала и добавила тёплый кардиган – вечера на море бывают прохладными.
Телефон зазвонил. Я вздрогнула. Номер высветился незнакомый.
Алёна? – голос в трубке оказался женским, бодрым и деловитым. – Это Света, подруга Катьки. Туроператор. Катька сказала, вы путёвку берёте?
Да, – ответила я, чувствуя, как сердце ухает в пятки. – Беру.
Отлично. Тогда слушайте. Вылет в среду в семь утра из Шереметьево. Обратно через две недели, тоже среда, вечерний рейс. Отель пять звёзд, всё включено, питание «ультра всё включено», это значит, что алкоголь местный тоже бесплатно. Трансфер включён. Страховка тоже. Оплата сегодня до шести вечера, иначе сгорит. Справитесь?
Я справлюсь, – сказала я твёрже, чем ожидала.
Света продиктовала реквизиты, я записала на листочке. Положила трубку и поняла, что дрожу. Мелкой противной дрожью. Как перед прыжком в холодную воду.
День тянулся бесконечно. Я перевела деньги через приложение банка. Посмотрела на остаток на счете. Премия покрыла почти всё, осталось совсем немного. Я подумала, что на карманные расходы хватит, а там видно будет.
Дима вернулся вечером, уставший и злой.
Мать переживает, – сказал он, скидывая кроссовки в прихожей. – Боится наркоза. Врач сказал, что операция несложная, но она же старая, всякое бывает. Короче, ты во вторник сходи к ней, помоги собраться в больницу. Она список составила, надо купить.
Я молча кивнула.
Ты чего такая кислая? – он подозрительно посмотрел на меня. – Опять думаешь о чём-то?
Нет, всё нормально, – ответила я. – Устала просто.
Он хмыкнул и ушёл в душ. А я смотрела на его спину и понимала, что между нами уже выросла стена. Тонкая, почти прозрачная, но стена. Я знала то, чего не знал он. И это знание делало меня чужой в собственном доме.
В понедельник я пошла на работу. Сидела за компьютером, делала вид, что заполняю таблицы, а сама листала в браузере фотографии отеля. Бассейны, пальмы, белый песок, бирюзовая вода. Я рассматривала номера, рестораны, спа-салон. И не верила, что всё это будет моим. Через два дня.
Катька подходила несколько раз, делала круглые глаза, шептала:
Ну что? Всё решила?
Решила, – отвечала я шёпотом. – В среду лечу.
Офигеть! – Катька ахала и зажимала рот ладошкой. – Ленка, ты смелая! А муж?
А что муж? – я пожимала плечами. – Муж думает, что я в больницу к его маме собираюсь.
Катька смотрела на меня с уважением и лёгким испугом. Потом говорила:
Ты только не пропадай. Звони, если что.
Я обещала.
Вечером в понедельник я заехала в аптеку и купила всё по списку Галины Петровны. Таблетки, бинты, зелёнку, бахилы, одноразовые пелёнки. Набрала полный пакет. Потом зашла в супермаркет, взяла соки Любимый сад, как велел Дима, йогурты, печенье, воду без газа. Пакетов стало два. Я тащила их домой и думала: вот, я всё купила. Я выполнила свой долг. Совесть может быть спокойна.
Во вторник утром я поехала к свекрови.
Галина Петровна жила в хрущёвке на окраине. Лифт не работал, пришлось тащиться пешком на четвёртый этаж с тяжёлыми пакетами. Я вся взмокла, пока поднялась.
Дверь открыла сама Галина Петровна. Маленькая, сухонькая, с седыми кудряшками, в халате и тапках на босу ногу. Выглядела она бодрее, чем я ожидала. Никакой больной старушки.
А, явилась, – сказала она вместо приветствия и развернулась, уходя в комнату. – Заходи, не стой на пороге, сквозняк.
Я зашла, поставила пакеты в прихожей, разулась.
Я тут привезла, что вы просили, – сказала я в пустоту.
Галина Петровна вышла из комнаты, надела очки и принялась инспектировать пакеты. Вытаскивала каждую коробочку, каждый тюбик, ворочала в руках, читала этикетки.
Зелёнку зачем взяла? – недовольно спросила она. – Я же фломастер просила, специальный, медицинский. Им удобнее мазать, не пачкается. А это что? – она ткнула пальцем в бахилы. – Эти тонкие, порвутся сразу. Надо было плотные брать, в аптеке на углу есть, я видела.
Я молчала. Стискивала зубы и молчала.
Соки нормальные, – милостиво кивнула она. – Хотя я вообще-то не «Любимый сад» просила, а «Добрый». Дима вечно всё перепутает.
Дима сказал, что вы Любимый сад пьёте, – не выдержала я.
Галина Петровна сняла очки и посмотрела на меня так, будто я муху на потолке увидела и комментирую.
Дима сказал, – передразнила она. – Дима вообще не знает, что я пью. Он у меня занятой, ему не до матери. А ты могла бы и спросить. Или тебе всё равно, что я буду пить?
Мне не всё равно, – ответила я. – Я спросила у Димы. Он сказал – Любимый сад.
Она махнула рукой и ушла на кухню.
Чай будешь? – крикнула оттуда.
Нет, спасибо, я пойду, – я уже натягивала туфлю.
Сиди уж, раз пришла, – она появилась в дверях кухни с чайником в руках. – Поможешь сумку собрать. А то я старая, мне нагибаться тяжело.
Я вздохнула, разулась обратно, прошла в комнату. Галина Петровна уже вытащила из шкафа старую кожаную сумку и кидала туда вещи.
Халат возьму, ночную рубашку, тапки, полотенце. Ты мне носки купила?
Купила, – я протянула упаковку.
Она покрутила в руках.
Шерстяные? Жарко в них будет. Надо было хлопковые. Ну что за человек, вечно не то принесёт.
Я молчала. Помогала складывать. Поднимала сумку, когда она просила. Подавала расчёску, зубную щётку, пасту.
Галина Петровна села на диван, выдохнула.
Устала я, – сказала она жалобно. – Всё болит. Спина, ноги, давление скачет. А тут операция. В моём возрасте любая операция – риск. Ты бы знала, как я боюсь.
Я села рядом. Протянула руку, хотела погладить её по плечу, но она отдёрнулась.
Ты сиди, не трогай, – буркнула она. – Лучше скажи, в больницу завтра придёшь меня оформлять? Дима сказал, ты отпуск взяла.
Я замерла.
Да, – ответила я. – Взяла.
Ну и хорошо, – она удовлетворённо кивнула. – А то я уж думала, придётся одной мучиться. Соседка вон говорила, что её сноха вообще отказалась ухаживать, так она месяц в больнице пролежала одна, чуть не умерла. А ты у нас девочка хорошая, правильная. Диме повезло с тобой.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое. Она хвалила меня, потому что я должна была делать то, что она хочет. Она была уверена, что я никуда не денусь. Что я буду сидеть у её постели, потому что так надо, потому что я невестка, потому что женское дело.
Спасибо, – сказала я сухо.
Вечером того же дня я сидела на кухне и смотрела на чемодан. Он стоял в углу, красный, как светофор. Как сигнал опасности. Дима ушёл в магазин за хлебом, у меня было минут двадцать.
Я достала телефон, открыла приложение авиакомпании. Регистрация на рейс уже была открыта. Я выбрала место у окна, нажал кнопку Подтвердить. Посадочный талон пришёл на почту.
Завтра в это же время я буду в самолёте.
Я закрыла приложение, убрала телефон. Подошла к чемодану, проверила замки. Потом достала из ящика конверт, положила в него пять тысяч рублей и написала записку: Диме на еду. Я знала, что он не умеет готовить и будет питаться пельменями. Пусть хоть пельмени купит нормальные.
Записку я сунула в конверт и положила на его подушку.
Потом передумала. Убрала конверт в ящик тумбочки. Рано ещё. Всё рано.
Ночью я опять не спала. Лежала и смотрела, как Дима спит. Его лицо во сне было спокойным, почти детским. Я вспомнила, как мы познакомились. Как он ухаживал, как дарил цветы, как говорил, что я самая лучшая. Где это всё? Куда исчезло?
Я осторожно коснулась его плеча. Он дёрнулся, но не проснулся. Я убрала руку.
Прости, – прошептала я в темноту. – Я не могу иначе.
Утром в среду я встала в четыре. Дима спал. Я на цыпочках прошла в ванную, умылась, оделась в дорожное – джинсы, футболку, лёгкую ветровку. Чемодан я достала из шкафа ещё с вечера, когда он мылся. Поставила в прихожей, прикрыла курткой.
Зашла на кухню, выпила воды. Васька тёрся о ноги, мурлыкал. Я налила ему молока, погладила.
Я вернусь, – пообещала я коту. – Не скучай.
Потом достала конверт с деньгами из тумбочки, положила на видное место в кухне. Приписала на записке: Я уехала отдыхать. Не ищи меня. Вернусь через две недели. Прости.
Стояла, смотрела на эти слова. Сердце колотилось где-то в горле. Потом взяла ручку и дописала: С Галиной Петровной всё куплено, сумка собрана, список в пакете. Пусть кто-нибудь другой посидит.
Я выдохнула, взяла чемодан и тихо вышла из квартиры. Дверь щёлкнула за спиной почти беззвучно.
Лифт не работал, пришлось тащить чемодан по лестнице. С четвёртого этажа. Колёса громыхали по ступенькам, я боялась, что кто-нибудь проснётся, выйдет, спросит, куда это я намылилась в такую рань. Но вокруг было тихо.
На улице моросил дождь. Сентябрь в этом году выдался холодный. Я поймала такси через приложение, загрузила чемодан в багажник, села на заднее сиденье.
В Шереметьево? – уточнил водитель.
Да, – сказала я. – В Шереметьево.
Машина тронулась. Я смотрела в окно на знакомые улицы, на дома, на магазины, мимо которых ходила каждый день. Город просыпался. Где-то там, в нашей квартире, спал Дима. Он даже не знает, что я уже уехала. Думает, что я скоро приду с завтраком.
В аэропорт приехала за два часа. Сдала чемодан, получила посадочный, прошла на паспортный контроль. Девушка в окошке посмотрела на меня, потом в паспорт, потом опять на меня.
Цель поездки? – спросила она.
Отдых, – ответила я, и слово это прозвучало как-то непривычно. Как будто не моё.
Хорошего отдыха, – улыбнулась девушка и поставила штамп.
Я прошла в зону вылета, села у выхода на посадку. Достала телефон. Включила звук. И сразу же он завибрировал. Сообщения от Димы.
Ты где? Ты чего ушла?
Лена, это что за шутки?
Я звоню, возьми трубку.
Прочитай сообщения.
Ты с ума сошла?
Я смотрела на экран и молчала. Пальцы замерли над клавиатурой. Написать? Объяснить? Нет. Не сейчас.
Потом пришло сообщение от Галины Петровны.
Алёна, мне в больницу через два часа. Ты где? Ты должна меня отвезти. Это безобразие, я позвоню Диме, он с тобой разберётся.
Я выключила звук. Убрала телефон в сумку.
Объявили посадку. Я встала, взяла сумку, пошла к выходу на посадку. Шла и чувствовала, как с каждым шагом тяжесть уходит из плеч. Как распрямляется спина. Как хочется улыбаться.
В самолёте я села у окна, пристегнулась. Рядом никого не было. Я смотрела, как за окном бегут капли дождя, как грузят багаж, как суетятся люди на перроне.
Самолёт вырулил на взлётную полосу. Моторы заревели. И когда колёса оторвались от земли, я вдруг поняла: я сделала это. Я улетела.
Город остался внизу. И муж. И свекровь. И больница. И все их претензии.
Я закрыла глаза и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему.
Через четыре часа я буду на море.
В Москве тем временем начинался ад. Я ещё не знала об этом. Но догадывалась.
Самолёт набирал высоту, и я думала о том, что обратной дороги нет. Точнее, дорога есть, но я вернусь другой. Или не вернусь вообще.
Посмотрим.
Я достала книгу, открыла на закладке и провалилась в чтение, как в спасение.
Самолёт набирал высоту, и я смотрела в иллюминатор. Москва уползала куда-то вниз, в серую пелену облаков. Ещё час назад я сидела в такси и дрожала от страха, а сейчас внутри разливалось странное, почти забытое чувство. Свобода. Настоящая, пьянящая, без оглядки.
Я откинулась в кресле и закрыла глаза. В голове крутились картинки одна за другой. Вот Дима просыпается, тянется ко мне через кровать, а меня нет. Вот он идёт на кухню, видит записку. Вот читает её. Я представила его лицо. Сначала непонимание, потом злость, потом, может быть, растерянность. Хотя вряд ли. Дима не умел теряться. Он умел только требовать.
Стюардесса предложила напитки. Я взяла сок, хотя очень хотелось шампанского. Но пить одной в самолёте в девять утра – это уже слишком даже для меня. Я просто пила сок и смотрела в окно на облака. Белые, пушистые, как вата. Где-то там, под ними, осталась моя прежняя жизнь. Надолго ли я от неё улетела – непонятно. Но хотя бы на две недели точно.
Я достала телефон, чтобы выключить его совсем, и увидела ещё несколько сообщений. Они прилетели, пока я была в самолёте, но связь уже не ловила. Теперь телефон жадно ловил сеть где-то над облаками, и сообщения посыпались одно за другим.
Первое от Димы, отправленное в семь пятнадцать утра.
Лена, это уже не смешно. Я обзвонил больницы и морги. Трубку ты не берёшь. Если ты решила меня напугать, у тебя получилось. Напиши, где ты.
Я хмыкнула. Морги? Серьёзно? Он реально подумал, что я попала в аварию или умерла? Или просто нагнетает, чтобы я испугалась и ответила?
Следующее сообщение, через полчаса.
Только что звонила мама. Она одна поехала в больницу на такси. Ей стало плохо у входа, давление подскочило. Её еле откачали. Ты понимаешь, что ты натворила?
У меня кольнуло в груди. Давление? Неужели правда? Я закусила губу. Но тут же вспомнила вчерашнюю Галину Петровну. Бодрая, активная, бегает по квартире, командует, инспектирует покупки. И вдруг давление. Удобно. Очень удобно.
Дальше шли сообщения от Катьки.
Ленка, ты где? Тут Дима мне звонит, орёт как резаный. Говорит, ты пропала, я должна знать. Я сказала, что ничего не знаю. Ты как вообще?
И ещё одно.
Лен, ты главное не сдавайся. Если что, я прикрою. Но будь осторожна.
Я улыбнулась. Катька – настоящий друг. Не предаст.
Потом было сообщение с незнакомого номера.
Алёна, это тётя Валя, мамина сестра. Как ты могла так поступить с больным человеком? Мы все в шоке. Ты эгоистка. Позвони матери, она рыдает.
Матери. Для них Галина Петровна – мать. Для меня – свекровь. И она рыдает. Конечно, рыдает. Как же без этого.
Я выключила телефон и убрала его в сумку. Сердце колотилось, но я приказала себе успокоиться. Я в самолёте. Через три часа я буду на море. Всё остальное подождёт.
Самолёт летел, я пила сок и смотрела фильм. Какой-то глупый ромком про любовь. Я смотрела и не видела. Мысли были далеко. Я думала о том, что будет, когда я вернусь. Смогу ли я войти в ту же квартиру? Захочу ли? И нужна ли мне эта семья, где я только функция?
Объявили снижение. За иллюминатором уже было совсем другое небо – ярко-синее, без облаков. Внизу показалось море. Бирюзовое, бескрайнее, настоящее. Я прильнула к стеклу, как ребёнок. Сердце замерло.
Самолёт сел мягко, почти незаметно. Пассажиры захлопали. Я тоже захлопала. Выходя из самолёта, я вдохнула тёплый воздух. Он пах морем, солнцем и чем-то сладким. Глаза защипало от слёз. Господи, как я соскучилась по этому запаху.
В автобусе, который вёз нас к терминалу, я стояла у окна и улыбалась. Люди смотрели на меня и тоже улыбались. Наверное, думали, что я счастливая туристка. А я и была счастливая. Впервые за долгое время.
Паспортный контроль, багаж, выход. Меня встретил парень с табличкой, усадил в микроавтобус. В автобусе было ещё несколько человек. Мы ехали по городу, потом по трассе, и я смотрела на пальмы, на море, на белые домики. Не верилось, что это правда.
Отель оказался огромным, белым, с пальмами и бассейнами. Меня заселили быстро, дали ключ от номера на четвёртом этаже с видом на море. Я зашла в номер, бросила сумку на пол и рухнула на кровать. Потом встала, подошла к окну, раздвинула шторы.
Море. Оно было прямо передо мной. Синее, бесконечное, с белыми барашками волн.
Я разобрала вещи, переоделась в купальник, накинула парео и пошла к морю.
Песок был горячий, пришлось бежать до воды. Вода оказалась тёплой, как парное молоко. Я зашла по пояс, потом нырнула. Солёная вода обожгла глаза, но я не обращала внимания. Я плыла и смотрела в небо. Чайки кричали, солнце слепило, и я вдруг рассмеялась. Громко, в голос.
Я сделала это. Я здесь.
Вечером я сидела в ресторане отеля, ела креветки и пила белое вино. За соседним столиком компания молодых ребят громко смеялась. Я смотрела на них и чувствовала себя почти счастливой. Почти – потому что где-то внутри всё равно сидела заноза. Что там, в Москве? Что они делают?
Я достала телефон. Подумала и включила его. Сообщения посыпались градом. Больше пятидесяти штук.
От Димы.
Ты сумасшедшая. Я звонил твоей матери. Она сказала, что ничего не знает. Ты где?
Ты не представляешь, что тут творится. Мама в больнице, у неё криз. Врачи говорят, на нервной почве.
Если ты сейчас же не ответишь, я подаю в розыск. Я найду тебя, и ты пожалеешь.
Ты с кем-то уехала? У тебя кто-то есть? Я знал, что ты тварь.
Последнее сообщение было самым злым. Я сжала телефон. Тварь. Он назвал меня тварью. Пять лет брака, и вот оно, настоящее лицо.
От свекрови было три сообщения.
Алёна, доченька, вернись, я всё прощу.
Ты меня убиваешь. Врачи сказали, у меня предынфарктное состояние.
Если с моим сыном что-то случится, я тебя прокляну.
Я усмехнулась. Предынфарктное. Конечно. А вчера она бегала по квартире быстрее меня.
От тёти Вали.
Мы собрали семейный совет. Ты исключена из нашей семьи. С тобой никто не будет разговаривать, пока не извинишься перед матерью и не вернёшься в больницу сиделкой.
От Катьки.
Ленка, тут вообще жесть. Они все звонят, орут, требуют твой адрес. Я сказала, что ты уволилась и уехала на Северный полюс. Не сдавайся, подруга. Отдыхай.
Я улыбнулась Катькиному сообщению. На Северный полюс – это сильно.
Потом было сообщение от свекрови, отправленное пять минут назад.
Алёна, я знаю, что ты читаешь сообщения. Ты в Турции. Дима нашёл твою банковскую выписку. Там оплата отеля. Ты кукушка, ты бросила больную свекровь ради своей прихоти. Мы подадим на тебя в суд. Ты заплатишь за моральный ущерб.
Я замерла. Банковская выписка? Дима залез в мой онлайн-банк? У него же нет пароля... Или есть? Я вспомнила, что давно не меняла пароль, а он мог подсмотреть, когда я вводила. Или просто взял мой телефон, пока я спала. Гадостно стало.
Я нажала кнопку и заблокировала сим-карту. Прямо в настройках телефона. Всё. Ни звонков, ни сообщений. Две недели тишины.
Я допила вино, заказала ещё бокал и смотрела на море. Солнце садилось в воду, небо горело оранжевым и розовым. Красота невероятная.
А в Москве кипел ад. И пусть. Я здесь. Я имею право на отдых. Я имею право на жизнь.
Ночью я долго не могла уснуть. Ворочалась на широкой кровати, слушала шум прибоя. Тишина здесь была совсем другая. Не городская, с гулом машин и голосами соседей, а настоящая, морская. Только волны и ветер.
Я думала о Диме. О том, каким он был раньше. Когда мы только встретились, он казался таким надёжным, таким сильным. Я думала, что за ним как за каменной стеной. А стена оказалась картонной. И за ней не защита, а клетка.
Я думала о Галине Петровне. О её вечных претензиях, о её манипуляциях, о её любимой фразе Я же мать, я лучше знаю. Знает она. Лучше всех знает, как испортить жизнь собственной невестке.
Я думала о том, что будет дальше. Через две недели мне придётся вернуться. И что тогда? Развод? Примирение? Битва за квартиру? Я не знала. Но знала одно: назад дороги нет. Я не смогу снова стать удобной, молчаливой, покорной. Я попробовала свободу на вкус. Он оказался сладким.
Утром я проснулась от яркого солнца. Часы показывали девять, но по московскому времени было уже десять. Я проспала почти двенадцать часов. Встала, подошла к окну. Море сияло, пальмы шелестели, люди уже занимали лежаки у бассейна.
Я оделась, спустилась на завтрак. Шведский стол ломился от еды. Я набрала фруктов, йогуртов, выпечки, взяла кофе и села на террасе. Вкусно. Спокойно. Хорошо.
После завтрака я пошла на пляж. Лежак, полотенце, крем от загара, книга. Я легла и закрыла глаза. Солнце грело, ветерок обдувал, волны шумели. Рай.
Вдруг я вспомнила, что оставила телефон в номере. И обрадовалась. Никаких сообщений, никаких звонков. Тишина.
Часа в два я пошла обедать. В ресторане было много народу. Я взяла поднос, выбрала салат, рыбу, ещё фруктов. Села за свободный столик.
Вы здесь одна? – спросила женщина за соседним столиком. Лет пятидесяти, с добрым лицом.
Одна, – ответила я.
И я одна, – улыбнулась она. – Давайте обедать вместе? Одной скучно.
Я согласилась. Женщину звали Наталья, она приехала из Питера, тоже одна, после развода.
Дочка выросла, уехала учиться, а я осталась одна в квартире, – рассказывала она. – И поняла, что надо жить для себя. Купила путёвку и улетела. А бывший муж пусть теперь сам себе готовит. Наился моих борщей.
Я рассмеялась. Мы проболтали до самого вечера. Наталья оказалась очень хорошим собеседником. Я рассказала ей свою историю, конечно, без подробностей, но в общих чертах. Она слушала и кивала.
Правильно сделала, – сказала она. – Потому что если не начать себя уважать, так и будут на шее сидеть. А семья – это не кабала. Это любовь и уважение. Нет уважения – нет семьи.
Вечером мы с Натальей пошли в бар, пили коктейли, слушали музыку. Я чувствовала себя легко и свободно. Впервые за много лет.
Перед сном я всё-таки включила телефон. Просто чтобы проверить, есть ли что-то важное. Сообщений было море, но я не читала. Увидела только, что Дима звонил раз двадцать, потом перестал. Свекровь писала много, но я не открывала. Удалила всё скопом и снова выключила телефон.
Ладно. Две недели мои. А там будь что будет.
Я заснула под шум прибоя и улыбалась во сне.
Я проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Сквозь неплотно задёрнутые шторы пробивались яркие лучи, рисовали на полу золотые полосы. Я потянулась в кровати и улыбнулась. Третий день в раю.
Вчера мы с Натальей допоздна сидели в баре, пили коктейли, болтали. Она рассказывала про своего бывшего мужа, который двадцать пять лет считал, что её дело – стоять у плиты, а его – командовать. Про то, как она устала, как однажды просто собрала чемодан и ушла к подруге. А потом подала на развод.
Дура была, что столько терпела, – говорила Наталья, помешивая трубочкой в бокале. – Если б ушла раньше, может, и жизнь бы по-другому сложилась. Но сейчас хоть поживу для себя.
Я слушала и кивала. Очень похоже на мою историю. Только у меня пока не развод, а так, двухнедельный побег.
Сегодня я решила, что никаких телефонов и никаких мыслей о Москве. Полный детокс. Я оделась, спустилась на завтрак. Наталья уже сидела за нашим привычным столиком у окна с видом на море.
Доброе утро, – она помахала рукой. – Выспалась?
Привет. Отлично выспалась, – я села напротив, налила себе кофе из стоявшего на столе кофейника. – А ты чего такая загадочная?
Наталья хитро прищурилась.
Я тут познакомилась вчера, когда ты ушла в номер. С мужчиной. Русский, из Москвы, тоже один отдыхает.
Ого! – я подняла брови. – И как?
Хороший мужчина. Интеллигентный. Вдовец, уже три года один. Дочь замужем, живёт в Германии. Он теперь свободен, путешествует.
Наталья прямо светилась. Я порадовалась за неё. Хоть у кого-то всё складывается.
После завтрака мы пошли на пляж. Море было спокойное, тёплое. Я плавала, смотрела на рыбок, которые суетились у самого берега, и думала о том, как мало надо для счастья. Солнце, вода, тишина. И никаких свекровей.
Ближе к обеду Наталья ушла на встречу со своим новым знакомым, а я осталась одна. Лежала на лежаке, читала книгу, пила айран из стаканчика. Красота.
Вдруг надо мной нависла тень. Я подняла голову. Молодой парень в форме отеля, администратор, стоял рядом и улыбался.
Простите, вы Алёна? – спросил он с лёгким акцентом.
Да, – насторожилась я.
Вам сообщение из Москвы. Звонили на ресепшен, просили передать, что это срочно. Я записал.
Он протянул мне маленький листок бумаги. Я взяла, развернула. Крупными печатными буквами было написано: Позвони домой. Мать в реанимации. Срочно.
Сердце ухнуло вниз. Мать? Какая мать? Моя мама жива-здорова, живёт в другом городе, мы созваниваемся раз в неделю. Или они про Галину Петровну? Но она же в больнице с давлением, при чём тут реанимация?
Я смотрела на листок и не знала, что думать. Парень ждал.
Вам нужна помощь? – спросил он.
Нет, спасибо, – ответила я. – Всё в порядке.
Он ушёл, а я осталась сидеть с бумажкой в руках. Врать? Или правда что-то случилось? Если Галина Петровна действительно в реанимации, а я тут загораю, это же жесть. Но с другой стороны, они уже один раз наврали про предынфарктное состояние, чтобы меня вернуть. Почему бы не наврать снова?
Я сжала листок в кулак и выбросила в урну. Не поведусь. Если что-то серьёзное, позвонят в полицию, найдут через консульство. А через отель сообщения передавать – это дешёвый трюк.
Я решила не портить себе отдых. Нырнула в море и проплыла до буйков и обратно. Вода смыла тревогу. К вечеру я уже почти забыла про записку.
Вечером мы втроём – я, Наталья и её новый друг Сергей – сидели в рыбном ресторанчике на берегу. Ели мидии, пили белое вино, слушали, как волны шумят. Сергей оказался приятным мужчиной лет пятидесяти пяти, высокий, седой, с умными глазами. Работал инженером, сейчас на пенсии, но подрабатывает консультантом.
Рассказывал про дочь, про Германию, про путешествия. Наталья смотрела на него влюблёнными глазами. Я радовалась за них.
Вечером, когда мы расходились по номерам, Наталья шепнула мне:
Лен, ты как? Нормально? А то мне показалось, ты днём какая-то напряжённая была.
Всё хорошо, – улыбнулась я. – Рада за тебя, правда.
Ну, если что – я рядом, – она обняла меня на прощание.
Я поднялась в номер, приняла душ, легла в кровать. За окном шумело море. Я лежала и смотрела в потолок. Вспоминала записку. Всё-таки покоя она не давала.
Ладно, включу телефон, гляну одним глазком, – решила я.
Достала из сумки телефон, включила. Сообщений было много, но я пролистывала, не читая. Увидела пропущенные от Димы, от свекрови, от незнакомых номеров. Потом заметила сообщение от мамы. Моей настоящей мамы.
Доченька, мне тут какие-то странные звонки. Женщина представляется твоей свекровью, требует, чтобы я повлияла на тебя. Говорит, ты её чуть не убила. Что случилось? Ты где? Я волнуюсь.
Я застонала. Они добрались до моей мамы. Это уже перебор. Мама живёт за тысячу километров, у неё сердце слабое, ей такие звонки противопоказаны.
Я набрала мамин номер. Она ответила сразу, голос встревоженный.
Лена! Слава богу! Ты где? Что происходит?
Мама, не волнуйся, – сказала я как можно спокойнее. – Я в Турции, отдыхаю. Всё хорошо.
В Турции? А почему мне звонит какая-то женщина, говорит, ты должна сидеть с ней в больнице, а ты сбежала? Я ничего не понимаю.
Мама, это свекровь. Она манипулирует. У неё плановая операция, она хотела, чтобы я ухаживала, а я не смогла, у меня отпуск давно планировался. Вот она и злится.
Лена, но зачем же так? Могла бы объяснить по-человечески, – вздохнула мама.
Я пыталась. Они слушать не хотят. Им нужно, чтобы я была прислугой. Мам, не бери трубку, если они звонят. И не волнуйся, у меня всё хорошо.
Ладно, доченька. Только ты будь осторожна. Если что – сразу звони.
Обязательно. Целую.
Я положила трубку. Злость кипела внутри. Какое право они имеют беспокоить мою маму? Это уже за гранью.
Я пролистала остальные сообщения. Было несколько от Катьки.
Ленка, тут вообще треш. Твой муж приходил на работу, требовал твой адрес, кричал, что ты сбежала с любовником. Шеф его выставил охрана. Ты как там?
Лен, твоя свекровь названивает всем твоим коллегам, спрашивает, где ты. Мы все говорим, что не знаем. Держись.
Лен, кажется, они наняли какого-то частного детектива. Будь осторожна, не светись в соцсетях.
Частный детектив? Это уже смешно. Или страшно? Я не знала. Но чувствовала, что просто так они не отстанут.
Я решила не читать остальное. Всё равно ничем не помогу. Заблокировала симку снова, выключила телефон и постаралась уснуть.
Утром следующего дня я проснулась с тяжёлой головой. Плохо спала, всё думала про маму, про детектива, про то, что меня ждёт дома. Но решила не сдаваться. Я здесь, я отдыхаю, и никто не испортит мне отпуск.
На завтраке Наталья заметила моё состояние.
Ты чего такая? – спросила она. – Ночью не спала?
Да так, мысли всякие, – отмахнулась я.
Рассказывай, – потребовала она. – Мы же подруги уже.
Я вздохнула и рассказала всё. Про записку, про маму, про детектива. Наталья слушала, и её лицо становилось всё суровее.
Слушай, – сказала она, когда я закончила. – Я тебе как человек, прошедший через развод, скажу. Они будут давить, пока ты даёшься. Как только перестанешь реагировать – отстанут. Главное – не ведись на провокации. Если в реанимацию – пусть пришлют официальную телеграмму. А эти записки через отель – дешёвый театр.
Я знаю, – кивнула я. – Но всё равно противно.
Противно будет, когда ты вернёшься и они увидят, что ты не сломалась, – улыбнулась Наталья. – А сейчас – море, солнце, забудь.
Я постаралась последовать её совету. Мы пошли на пляж, купались, загорали, болтали о пустяках. К обеду я почти успокоилась.
Но ближе к вечеру, когда я вернулась в номер переодеться к ужину, в дверь постучали. Я открыла. На пороге стоял тот же администратор с листком в руках.
Извините, опять сообщение из Москвы, – сказал он. – Очень просили передать.
Я взяла листок, развернула. Дрожащим почерком было написано: Галина Петровна умерла. Приезжай на похороны.
У меня потемнело в глазах. Я прислонилась к стене. Ноги стали ватными.
Вам плохо? – испуганно спросил администратор. – Вызвать врача?
Нет, нет, – прошептала я. – Всё нормально. Идите.
Он ушёл, а я сползла по стене на пол. Умерла? Не может быть. Она же была бодрая, бегала, командовала. Давление, конечно, но чтобы умереть...
Я сидела на полу в коридоре и смотрела на бумажку. Слёзы потекли сами собой. Что я наделала? Если она действительно умерла, а я тут отдыхала... Я убийца? Нет, это неправда. Не может быть.
Я вскочила, схватила телефон, включила. Руки тряслись, еле попала пальцем в кнопки. Набрала Диму. Трубку не брали. Набрала свекровь – абонент недоступен. Набрала тётю Валю – тоже недоступно.
Я заметалась по номеру. Что делать? Лететь обратно? Но если это опять ложь? А если правда?
Я набрала Катьку.
Кать, привет, – голос дрожал. – Скажи, там правда? Галина Петровна?
Что? – Катька явно не поняла. – Лен, ты о чём?
Мне сообщение передали, что она умерла. Это правда?
Катька замолчала на пару секунд.
Лен, я не знаю. Я ничего такого не слышала. Твой муж на работе был сегодня, вроде нормальный. Если б мать умерла, он бы не на работе сидел.
Ты уверена? – я всхлипнула.
Не уверена, но логично. Подожди, я сейчас позвоню кому-нибудь, узнаю. Только не паникуй. Я перезвоню.
Я сидела на кровати и ждала. Минуты тянулись бесконечно. Телефон молчал. Я смотрела на экран и молилась, чтобы это оказалось ложью. Чтобы Галина Петровна была жива. Как бы я её ни не любила, смерти я ей не желала.
Телефон зазвонил. Я схватила его.
Кать?
Лен, я узнала. Жива твоя свекровь. В больнице, давление скачет, но живая. Кто-то просто решил тебя дёрнуть.
Я выдохнула. Так выдохнула, что чуть лёгкие не лопнули. Слёзы полились с новой силой, но уже облегчения.
Кать, спасибо тебе огромное. Я тут чуть с ума не сошла.
Да не за что. Ты держись там. Они просто хотят, чтобы ты сорвалась и приехала. Не сдавайся.
Не сдамся, – пообещала я. – Теперь точно не сдамся.
Я положила трубку и посмотрела на измятый листок. Умерла. Какая же сволочь это придумала? Дима? Свекровь сама? Тётя Валя? Неважно. Важно, что теперь я знаю: они готовы на всё. Даже на такую подлость.
Я порвала листок в мелкие клочки и выбросила в мусорку. Потом умылась холодной водой, привела себя в порядок. Надо идти ужинать. Наталья, наверное, уже ждёт.
В ресторане Наталья с Сергеем сидели за столиком. Увидев меня, Наталья вскочила.
Лена! Что случилось? Ты плакала?
Я села и коротко рассказала. Наталья ахнула, Сергей покачал головой.
Ну и семейка, – сказал он. – Это же надо до такого додуматься – смертью пугать. Беги от них, пока не поздно.
Я согласно кивнула. Но внутри всё равно остался осадок. Они перешли черту. И теперь я точно знала, что по возвращении меня ждёт не просто скандал, а настоящая война.
После ужина мы пошли гулять по пляжу. Ноги утопали в песке, волны лизали ступни. Наталья с Сергеем шли впереди, держась за руки. Я смотрела на них и думала, что, может быть, и у меня когда-нибудь будет так. Спокойно, тепло, надёжно. Без истерик и манипуляций.
Мы сели на большой камень у самой воды. Наталья обняла меня за плечи.
Ты молодец, что не сорвалась, – сказала она. – Я бы на твоём месте, наверное, побежала в аэропорт.
А я чуть не побежала, – призналась я. – Но Катька подтвердила, что жива.
Значит, у тебя есть настоящие друзья. Это дорогого стоит.
Я кивнула. Катька – да. Она единственная, кто меня поддерживает.
Сергей закурил, пуская дым в сторону моря.
А ты не думала, что после этого отпуска тебе, возможно, не захочется возвращаться в ту жизнь? – спросил он.
Думала, – ответила я. – Но пока не знаю, что делать. Квартира ипотечная, оформлена на нас обоих. Если развод – делить. А сил на суды нет.
Суды – это ерунда, – махнул рукой Сергей. – Главное – голова на плечах. Адвоката найдёшь, всё решаемо. Не в квартире счастье.
Я задумалась. Может, он прав. Может, не стоит цепляться за то, что делает несчастной. Но пока рано об этом. Ещё десять дней отдыха. Потом разберусь.
Мы сидели у моря, слушали волны, и я чувствовала, как напряжение уходит. Как будто морской ветер выдувает всю гадость, что накопилась внутри. Завтра новый день. И он будет хорошим.
Вернувшись в номер, я уже не включала телефон. Легла, закрыла глаза и провалилась в глубокий сон без снов.
Утром меня разбудил стук в дверь. Я посмотрела на часы – восемь утра. Кого принесло? Накинула халат, открыла. На пороге стояла заплаканная Наталья.
Лена, прости, что бужу. У меня проблема.
Я впустила её. Наталья села на кровать и разрыдалась.
Что случилось? – я обняла её.
Сергей... Он уехал. Утром пришло сообщение, что дочь попала в аварию в Германии. Он улетел первым же рейсом. Сказал, что напишет. Но я боюсь, что это конец.
Я гладила её по спине и думала о том, как быстро рушатся надежды. У неё только начало что-то налаживаться – и снова удар. Жизнь вообще штука несправедливая.
Наталья, может, это правда. Может, дочь правда в аварии. Он же не просто так улетел.
А если нет? Если он просто испугался? Если у него кто-то есть? – всхлипывала она.
Не накручивай себя. Дай ему время. Если напишет – значит, всё серьёзно.
Мы сидели обнявшись, и я снова думала о том, как хрупко счастье. Сегодня оно есть, а завтра – нет.
Весь день мы провели вместе. Я старалась отвлечь Наталью, тащила её на море, в спа, в кафе. К вечеру она немного успокоилась. А я вдруг поймала себя на мысли, что за эти дни впервые за долгое время почувствовала себя нужной. Не как функция, а как человек, который может поддержать.
Перед сном мы сидели на балконе моего номера, пили чай и смотрели на море. Оно было тёмным, почти чёрным, с редкими огоньками кораблей на горизонте.
Знаешь, – сказала Наталья. – А ведь я тебя очень понимаю. Тоже когда-то убежала. Не на море, к подруге, но суть та же. Главное – первый шаг. Потом легче.
Легче? – переспросила я. – Что-то не верится.
Поверь. Главное – не возвращаться в прошлое. Там уже ничего хорошего нет. Только впереди.
Я кивнула. Может, она права. Может, и правда всё, что было – прошлое. А будущее – оно вот такое, тёмное, но с огоньками вдалеке. Главное – плыть к ним.
В эту ночь я спала спокойно. И даже не думала включать телефон.
Осталось пять дней. Пять дней рая, а потом самолёт, Москва, и неизвестность. Я старалась не думать об этом, но мысли возвращались снова и снова. Особенно по ночам, когда море шумело особенно громко, а в номере было темно и тихо.
Наталья приободрилась. Сергей написал на третий день. Коротко: Дочка в порядке, перелом руки, уже дома. Я скоро вернусь, дождись. Она носила телефон в руках и перечитывала сообщение раз двадцать на дню.
Дождусь, – говорила она и улыбалась. – Конечно, дождусь.
Мы с ней сблизились за эти дни. Сидели вместе на завтраках, обедах, ужинах, гуляли по пляжу, ходили на экскурсии. Она рассказывала про свою жизнь, я про свою. Иногда мы просто молчали, и это молчание было тёплым, дружеским.
В один из дней, когда мы загорали на лежаке, я всё-таки решилась включить телефон. Просто чтобы проверить, не случилось ли чего. Вдруг мама заболела или ещё что.
Сообщений было немного. Удивительно. От Димы – ни одного. От свекрови – пара, но я не стала читать, сразу удалила. От Катьки – три.
Ленка, ты как там? Держишься?
Твой муж приходил на работу, спрашивал, как с тобой связаться. Сказал, что хочет поговорить мирно. Я сказала, что ты в заповеднике, где связи нет. Он психанул, но ушёл.
Лен, тут такое дело. Твоя свекровь выписалась из больницы. Говорят, что операцию перенесли, потому что у неё давление нестабильное. Она дома, но строит из себя мученицу. Все соседи уже знают, какая ты негодяйка. Ты держись там.
Я хмыкнула. Ну конечно, строит из себя мученицу. Это в её стиле. Операцию перенесли – значит, не такая уж срочная была. И давление нестабильное – удобная отговорка.
Я набрала Катьку. Она ответила сразу.
Ленка! Живая! – заорала она в трубку. – Ты как там? Я уже волноваться начала.
Привет, Кать. Всё нормально. У меня тут рай. А у вас что нового?
Нового? – Катька понизила голос. – Тут твой опять приходил. С адвокатом.
Я села на лежаке, даже дыхание перехватило.
С каким адвокатом?
С каким-то семейным. Говорил, что будет подавать на развод и требовать раздела имущества. И что ты должна компенсировать моральный ущерб его матери за то, что бросила её в больнице. Я не шучу, Лен. Они серьёзно.
Я молчала, переваривая информацию. Развод. Раздел имущества. Моральный ущерб. Это уже не просто скандал, это война по-настоящему.
Кать, а он может? Ну, юридически? Имеет право?
Не знаю, – вздохнула Катька. – Я в этом не разбираюсь. Но адвокат был солидный, в костюме, с портфелем. Они с твоим Димой в кафе рядом с работой сидели, я видела в окно. Дима выглядел злым, адвокат что-то записывал.
Я закусила губу. Конечно, он злой. Ещё бы. Мамочку обидели.
Ладно, Кать, спасибо. Ты главное не впутывайся. Скажи, что ничего не знаешь.
А я и не знаю, – хмыкнула она. – Ты же мне не говорила, где именно отдыхаешь. Так что я чиста.
Мы попрощались. Я сидела и смотрела на море, но уже не видела его. Перед глазами стоял Дима с адвокатом. Как они строчат заявление, считают, сколько можно с меня стрясти. Квартира у нас ипотечная, но уже много выплачено. Машина его, записана на него. А что моё? Только зарплата да несколько накоплений.
Наталья вернулась с прогулки и увидела моё лицо.
Что случилось? – спросила она, садясь рядом.
Я рассказала. Она слушала, и её глаза становились всё больше.
Лена, это шантаж. Чистой воды шантаж. Никакого морального ущерба не существует в природе, если ты не совершила преступления. А ты что совершила? Уехала в отпуск? Это не преступление.
Но они могут подать на развод и разделить квартиру, – сказала я.
Могут, – кивнула Наталья. – Но это долго и муторно. И не факт, что суд будет на их стороне. Главное – не паниковать и найти хорошего адвоката.
Я вздохнула. Адвокат. Деньги. Суды. Как же всё сложно.
Вечером мы с Натальей пошли в бар. Сидели, пили вино, и она учила меня не бояться.
Пойми, – говорила она. – Они давят, потому что чувствуют слабину. Как только ты покажешь, что тебе всё равно, что ты готова бороться, они сдуются. Твой муж – маменькин сынок. Он без мамы ничего не решает. А мама его – истеричка, которая привыкла, что все пляшут под её дудку. Как только она поймёт, что ты не пляшешь, она взбесится, но потом переключится на другой объект.
Я слушала и кивала. Всё правильно. Только легче от этого не становилось.
На следующее утро я проснулась с твёрдым решением: не думать об этом до возвращения. Осталось четыре дня. Четыре дня я буду наслаждаться морем, солнцем и свободой. А дома разберусь.
Мы с Натальей поехали на экскурсию в старый город. Узкие улочки, восточные базары, запах специй и сладостей. Я купила маме шарф, Катьке – забавную керамическую тарелку, себе – браслет из синего камня. Наталья выбрала подарки для дочери и внуков.
Вечером, когда мы вернулись в отель, на ресепшене меня ждал конверт. Белый, плотный, с моим именем.
Что это? – спросила я у администратора.
Принесли час назад. Какой-то мужчина, русский, просил передать.
Я взяла конверт, вскрыла прямо там. Внутри был лист бумаги, сложенный пополам. Я развернула и обомлела.
Это была копия искового заявления в суд. От Димы. О расторжении брака и разделе совместно нажитого имущества. Внизу было приписано от руки: Вернись, поговорим. Иначе будет хуже.
У меня задрожали руки. Наталья заглянула через плечо и ахнула.
Лена, это что за дичь? Они с ума сошли? Как они узнали, где ты?
Я лихорадочно соображала. Банковская выписка – да, по оплате отеля могли вычислить. Но как они доставили сюда? Неужели наняли кого-то? Или просто отправили курьером? Бред.
Я подняла глаза на администратора.
Кто принёс? Вы запомнили?
Мужчина. Лет сорок, в тёмной одежде. Сказал, что вы его знаете. Я не спрашивал документы.
Я выбежала на улицу. Огляделась. Территория отеля, пальмы, бассейн, люди. Никого подозрительного. Но чувство, что за мной следят, было отвратительным.
Наталья догнала меня.
Пойдём в номер, – сказала она. – Там поговорим.
В номере я села на кровать и уставилась в бумагу. Исковое заявление. Написано по всей форме. Значит, Дима не шутит. Он действительно пошёл к адвокату и всё оформил.
Лена, это просто копия, – Наталья изучала лист. – Она не имеет юридической силы, пока не подана в суд и ты не получила повестку. Скорее всего, они просто хотят тебя напугать. Чтобы ты прибежала и начала просить прощения.
Я подняла на неё глаза.
А если не напугать? Если правда?
Тогда будет суд. Но суд – это не быстро. Месяцы, а то и годы. И тебе нужен адвокат. Настоящий, хороший.
Я закрыла лицо руками. Голова шла кругом. Вчера я была счастлива, а сегодня сижу в Турции с копией иска и чувствую, что земля уходит из-под ног.
Наталья обняла меня.
Не смей раскисать. Ты сильная. Ты смогла уехать, смогла не реагировать на их провокации. И сейчас справишься. Давай подумаем, что делать.
Я выдохнула, заставила себя успокоиться.
Что я могу сделать отсюда? Только позвонить адвокату.
Правильно. У тебя есть знакомые адвокаты?
Нет. Но Катька может найти. У неё подруга в юридической консультации.
Звони Катьке.
Я набрала Катьку. Она ответила не сразу, но когда ответила, голос был встревожен.
Лен, ты чего? Что-то случилось?
Кать, нужна помощь. Срочно. Нужен адвокат по семейным делам. Хороший. Твоя подруга может посоветовать?
Катька на секунду замолчала.
Лен, что они сделали?
Я коротко рассказала про иск. Катька выругалась.
Сволочи. Ладно, я сейчас позвоню Ленке, она знает. Перезвоню.
Я положила трубку и стала ждать. Наталья сделала чай, мы сидели молча. Минуты тянулись бесконечно.
Телефон зазвонил.
Лен, слушай, – затараторила Катька. – Есть одна женщина, Марина Сергеевна. Очень толковая. Она вела дело подруги Ленки, когда та разводилась с мужем. Всё по полочкам разложила, квартиру отсудила, алименты. Вот телефон. Скажешь, что от меня. Но учти, она дорогая.
Диктуй.
Я записала телефон. Поблагодарила Катьку и отключилась.
Наталья смотрела на меня.
Будешь звонить?
Прямо сейчас.
Я набрала номер. Длинные гудки. Потом женский голос, спокойный, уверенный.
Марина Сергеевна, слушаю.
Я представилась, сказала, что от Катиной подруги. В двух словах обрисовала ситуацию. Она слушала, не перебивая.
Вы где сейчас находитесь? – спросила она, когда я закончила.
В Турции. Отдыхаю. До возвращения ещё четыре дня.
Хорошо. Пришлите мне на вотсап фотографию иска, который вам прислали. Я посмотрю. И пришлите свои данные: паспорт, снилс, если есть – свидетельство о браке. Я оценю перспективы.
А что мне делать сейчас?
Сейчас – отдыхать, – в её голосе послышалась улыбка. – Ничего не подписывать, ни на что не соглашаться. Если будут звонить – не обещайте ничего. По приезде сразу ко мне. И не бойтесь. Развод – это не конец света, особенно если брак уже изжил себя.
Я выдохнула. Уже легче.
Спасибо, Марина Сергеевна. Я пришлю.
До связи.
Я положила трубку и посмотрела на Наталью.
Она сказала отдыхать.
Значит, отдыхай, – улыбнулась Наталья. – Адвокат есть, план есть. Остальное – потом.
Я сделала фотографию иска и отправила Марине Сергеевне. Потом свои документы. И выключила телефон.
Всё. Четыре дня я отдыхаю. А там – будь что будет.
Оставшиеся дни пролетели незаметно. Мы купались, загорали, ели, пили, гуляли. Я старалась не думать о Москве. Иногда получалось. Иногда нет. Но когда подступала тревога, я вспоминала слова адвоката: отдыхайте. И отпускало.
В последний вечер мы с Натальей сидели на том же камне у моря. Закат был невероятный – оранжево-розовый, с фиолетовыми прожилками.
Ты как? – спросила Наталья.
Нормально. Страшно, но нормально.
Не бойся. Ты сильная. Я в тебя верю.
А ты? Сергей приедет?
Должен. Написал, что вылетает послезавтра. Мы встретимся в Москве.
Я обняла её.
Я рада за тебя.
Мы сидели молча, слушая море. Где-то далеко, за горизонтом, была моя старая жизнь. Завтра я в неё вернусь. Но вернусь уже другой.
Утром я собрала чемодан. Сдала номер, села в такси до аэропорта. Наталья оставалась ещё на три дня. Мы обнялись на прощание, обменялись телефонами.
Звони, если что, – сказала она. – Всегда поддержу.
Спасибо тебе за всё.
В аэропорту я включила телефон. Сообщений не было. Даже от Димы. Странно. Но я не стала забивать голову. Прошла регистрацию, паспортный контроль, села в самолёт.
Когда самолёт взлетал, я смотрела в иллюминатор на уходящую вниз Турцию. Море, пальмы, отели – всё становилось маленьким, игрушечным. Слёзы навернулись на глаза. Прощай, рай. Здравствуй, реальность.
Я достала наушники, включила музыку и закрыла глаза. Через четыре часа я буду в Москве. А там – война. Но я готова.
Самолёт коснулся взлётной полосы, и я вздрогнула. Четыре часа полёта пролетели как один миг. В иллюминаторе было серо, моросил дождь, по стеклу стекали капли. Москва встречала меня так, будто хотела сразу напомнить: детство кончилось, девочка.
Я достала телефон, пока самолёт рулил к терминалу. Сообщений не было. Вообще ни одного. Это напрягало больше, чем если бы их было сто. Тишина. Как перед бурей.
Пассажиры засуетились, зазвенели ремнями, защёлкали багажными полками. Я сидела и смотрела в одну точку. Мысли скакали как сумасшедшие. Что меня ждёт дома? Запертая дверь? Выброшенные вещи? Пустая квартира? Или, наоборот, засада с родственниками?
Выхожу в аэропорт, получаю чемодан. Красный, мой, уже почти родной. Две недели он был символом свободы. Теперь стал символом возвращения.
Я вышла в зону прилёта. Толпа встречающих, таблички, цветы, объятия. А у меня никого. Я заказала такси через приложение, села в машину и назвала адрес.
Долго ехать, час минимум. Я смотрела в окно на знакомые улицы, на серое небо, на людей в куртках и плащах. Там, в Турции, было лето. Здесь – глубокая осень. И в душе тоже.
Водитель молчал, и я была ему благодарна. Не хотелось ни с кем разговаривать. Я включила телефон, набрала Катьку.
Ленка! Ты прилетела? – заорала она в трубку.
Прилетела. Еду домой.
Ты как? Не звонила никому?
Нет. Думаю, сюрприз сделать.
Лен, будь осторожна. Там этот... ну, твой. Он злой как собака. Мать его раздувает скандал на всю округу. Я зайду вечером, ладно?
Зайди. Мне поддержка нужна.
Договорились. Держись.
Я отключилась и снова уставилась в окно. Осталось двадцать минут. Сердце колотилось где-то в горле.
Машина остановилась у моего дома. Знакомый двор, качели, лавочки, бабушки у подъезда. Я расплатилась, вытащила чемодан и пошла к двери. Бабушки проводили меня взглядами. Интересно, они уже знают? Наверняка. Свекровь постаралась.
Лифт не работал. Четвёртый этаж пешком. Чемодан грохотал по ступенькам, я тащила его и думала, что сейчас увижу. Закрытую дверь? Открытую? Замок сменили?
Подошла к двери. Наша, старая, с облупившейся краской. Я достала ключи, вставила в замок. Он повернулся. Не сменили. Я выдохнула, толкнула дверь.
В прихожей было темно. Пахло пылью и чем-то кислым. Я включила свет и замерла.
В прихожей стояли мои вещи. Всё, что было в шкафу, валялось кучей на полу. Куртки, пальто, обувь, сумки. Всё перемешано, будто кто-то специально выкинул и растоптал.
Из комнаты донёсся голос. Дима.
Явилась.
Я прошла в гостиную. Дима сидел на диване в трусах и майке, с бутылкой пива в руке. Перед ним на столике стояла пепельница, полная окурков. Он не брился несколько дней, глаза красные, злые.
Я поставила чемодан в коридоре, прошла в комнату, остановилась в дверях.
Здравствуй, Дима.
Он усмехнулся, отхлебнул пиво.
Здравствуй, здравствуй. Нагулялась? Накупалась? Натрахалась вдоволь?
Я смотрела на него и не узнавала. Передо мной сидел чужой человек. Озлобленный, опустившийся, противный.
Я отдыхала. Как и планировала.
Ты охренела? – он вскочил, бутылка полетела в стену, разбилась, пиво стекло по обоям. – Ты бросила мою мать в больнице! Она чуть не умерла! А ты там... там...
Он задохнулся от злости, сжал кулаки.
Дима, твоя мать жива и здорова. Я узнавала. Операцию перенесли, потому что она сама захотела. А давление у неё подскакивает, только когда ей что-то не по нраву.
Ты... ты... – он шагнул ко мне, я отступила в коридор. – Ты вообще понимаешь, что ты сделала? Ты разрушила семью! Ты позорище на всю округу! Все наши, все соседи, все знают, какая ты тварь!
Я выставила руку вперёд.
Дима, успокойся. Не приближайся ко мне.
Он остановился, тяжело дыша. Смотрел на меня с такой ненавистью, что мне стало страшно.
Я получил иск в суд, – сказала я. – Ты подал на развод и раздел имущества. Зачем? Чтобы меня наказать?
А ты как думала? – он усмехнулся. – Ты думала, я буду молчать? Ты думала, я прощу? Ты меня унизила перед матерью, перед всеми. Ты заплатишь.
Хорошо, – сказала я спокойно, хотя внутри всё дрожало. – Развод так развод. У меня есть адвокат. Будем судиться.
Он опешил. Видимо, не ожидал, что я так легко соглашусь.
Ты... ты что, с ума сошла? Квартиру делить будем? А машина? А дача?
Давай делить. По закону.
Он снова шагнул ко мне, я схватила с тумбочки ключи и выбежала на лестничную клетку. Дверь захлопнулась. Я слышала, как он колотит по ней изнутри, как орёт матом. Я стояла на площадке и дрожала.
Соседка напротив приоткрыла дверь, посмотрела на меня, покачала головой и закрыла.
Я спустилась вниз, села на лавочку у подъезда. Дождь моросил, но я не замечала. В голове шумело.
Через полчаса подошла Катька. Увидела меня, села рядом, обняла.
Ты как? Он там?
Там. Орёт. Вещи мои выкинул.
Сволочь, – Катька сжала кулаки. – Пойдём ко мне. Переночуешь, а завтра решим.
Я пошла за ней, как во сне. Чемодан оставила в подъезде. Катька забежала, забрала. Мы сели в такси и уехали.
У Катьки было тепло и уютно. Чай, плед, кот. Я сидела на диване и смотрела в стену.
Лен, ты адвокату звонила? – спросила Катька.
Ещё нет. Завтра позвоню.
Звони сейчас. Не тяни.
Я набрала Марину Сергеевну. Она ответила сразу.
Алёна? Вы вернулись? Как всё прошло?
Я встретилась с мужем. Он агрессивный, выкинул мои вещи. Я сейчас у подруги.
Понятно. Диагноз ясен. Завтра приходите ко мне с документами. Я подготовлю встречный иск. Не бойтесь, всё будет хорошо.
Спасибо.
Я положила трубку. Катька смотрела на меня с надеждой.
Ну что?
Завтра к адвокату.
Молодец. А сейчас – спать. Утро вечера мудренее.
Я легла на диван, укрылась пледом. В голове крутились картинки одна страшнее другой. Дима с кулаками, мои вещи на полу, разбитая бутылка. Но где-то внутри теплилась маленькая искра. Я не одна. У меня есть Катька. У меня есть адвокат. У меня есть я.
Утром я поехала к Марине Сергеевне. Она оказалась женщиной лет сорока пяти, строгой, деловитой, с умными глазами. Выслушала меня, просмотрела документы, кивнула.
Ситуация стандартная. Муж подал на развод и раздел имущества. Квартира у вас ипотечная, оформлена в совместную собственность. Машина на муже, но куплена в браке – тоже совместная. Дача – если оформлена, тоже. Будем делить.
А моральный ущерб? Он требует за мать.
Марина Сергеевна усмехнулась.
Моральный ущерб можно требовать, если есть доказательства вреда здоровью. Но ваша свекровь жива, операция перенесена, никаких последствий. Это пустой звук. Не обращайте внимания.
Я выдохнула.
Что мне делать?
Ничего. Живите у подруги, не контактируйте с мужем. Я подготовлю документы. Вызовем его на беседу. Если не договоримся – пойдём в суд. Но по закону вы имеете право на половину имущества. И на то, чтобы жить в квартире, пока идёт раздел.
А если он меня не пустит?
Вызовем полицию. У вас есть право.
Я почувствовала, как гора с плеч упала. Не одна. Есть защита.
Спасибо вам огромное.
Работаем, – улыбнулась Марина Сергеевна.
Я вышла от неё окрылённая. Позвонила Катьке.
Всё нормально. Она сказала, что я имею право на половину.
Ура! – заорала Катька. – Давай отмечать?
Давай. Вечером.
Вечером мы сидели на кухне, пили вино и строили планы. Катька предлагала снять квартиру вдвоём, если что. Я думала о будущем.
Вдруг звонок в дверь. Катька пошла открывать. Вернулась с конвертом.
Тебе. Соседка твоя принесла. Сказала, что твой муж передал.
Я вскрыла конверт. Там было письмо. От Димы. Я развернула.
Лена, прости меня. Я был не прав. Мать меня накрутила. Я не хочу развода. Вернись. Поговорим. Я люблю тебя.
Я прочитала и положила письмо на стол. Катька заглянула через плечо.
Ого. Передумал?
Я покачала головой.
Поздно. Он уже показал своё лицо. И адвокат у меня есть. И иск в суде. Назад дороги нет.
Ты уверена?
Уверена. Я слишком долго была удобной. Теперь буду собой.
Я взяла ручку и написала на обороте письма: На развод подал ты. Так что давай по закону. Встретимся в суде. И подпись.
Отдала соседке, пусть передаст.
Катька смотрела на меня с уважением.
Ленка, ты железная.
Нет, Кать. Я просто устала быть тряпкой.
Мы чокнулись бокалами.
Прошла неделя. Я жила у Катьки, ездила к адвокату, собирала документы. Дима не звонил. Молчал. И это было лучше, чем его истерики.
В субботу я поехала в квартиру за вещами. Димы не было, дверь была открыта – он оставил ключ соседке. Я зашла, собрала оставшееся. В комнате было пусто, на столе лежала бумага. Я взяла, прочитала.
Это было заявление об отзыве иска. Он передумал разводиться. Написал, что хочет сохранить семью, что просит прощения.
Я смотрела на эту бумагу и думала. Поздно. Слишком много боли, слишком много унижений. Я не верю. Не могу.
Я положила заявление на место, забрала вещи и ушла.
Вечером я позвонила Марине Сергеевне.
Он отозвал иск. Что делать?
Ничего. Он может отозвать. Вы тоже можете подать. Если хотите развода – подавайте встречный.
Хочу.
Значит, подадим.
Через месяц был суд. Дима пришёл с матерью. Галина Петровна сидела в зале и смотрела на меня волком. Дима выглядел помятым, жалким.
Судья зачитала иск. Я подала встречный на раздел имущества. Дима пытался возражать, но адвокат Марина Сергеевна всё разложила по полочкам.
Квартиру поделили пополам. Машину тоже. Дачу тоже. Диме пришлось выплатить мне компенсацию за то, что он оставался в квартире. Я получила деньги и сняла небольшую студию.
Когда мы выходили из суда, Галина Петровна подскочила ко мне.
Ты ещё пожалеешь! – зашипела она. – Ты без моего сына пропадёшь! Ты никто!
Я посмотрела на неё спокойно.
Галина Петровна, ваш сын – взрослый мужчина. Если он без вас ничего не может – это ваши проблемы. А я не пропаду. Я теперь знаю себе цену.
И пошла к выходу, где меня ждали Катька и Наталья. Да, Наталья тоже приехала. Они с Сергеем теперь вместе, она светилась от счастья.
Ну что, свободная женщина? – улыбнулась Наталья.
Свободная, – ответила я. – И счастливая.
Мы пошли в кафе отмечать.
Прошло полгода. Я живу в своей маленькой квартирке, работаю, встречаюсь с друзьями. Катька приходит в гости почти каждую неделю. Наталья с Сергеем иногда зовут на дачу.
Дима звонил пару раз. Просил вернуться, говорил, что мать уехала к сестре, что он один. Я отказала. Не хочу больше. Тот кошмар, через который я прошла, научил меня главному: себя надо любить. Иначе никто не полюбит.
Иногда я вспоминаю тот побег. Красный чемодан, море, закаты, Наталью. И думаю: если бы я тогда не решилась, где бы я была сейчас? В больнице у свекрови? На кухне с блинами? С мужем, который считает меня прислугой?
Я благодарна себе за ту сумасшедшую смелость.
За окном шумит дождь, а у меня тепло. Я пью чай, на коленях лежит Васька. Да, я забрала кота. Дима не возражал. Васька мурлычет и смотрит на меня зелёными глазами.
Всё будет хорошо. Я знаю.