Проблемы с новыми соседями у Ильи Петровича начались месяц назад, хотя до этого в его жизни и так хватало одиночества.
— Ваши голуби мне всю жизнь отравляют! — орал Герман Валерьевич, потрясая кулаками у соседского забора в первый же день после переезда. — Завтра же напишу жалобу, чтоб вашу голубятню снесли к чертям собачьим!
Илья Петрович молча смотрел на разъярённого мужика в дорогом спортивном костюме и только вздыхал. «Ну вот, Захарыч, — подумал он с тоской, — и до нас добралась городская напасть. Хорошо хоть ты этого не видишь».
Дом, где он прожил без малого полвека, опустел семь лет назад, когда не стало жены. А два года назад лишился и последнего близкого человека — друга детства Захарыча. Они дружили с самых малых лет: вместе бегали на речку с удочками, гоняли в футбол до темноты, а позже, уже взрослыми, делили и радости, и горести. Захарыч был для Петровича не просто соседом, а почти братом, и его отъезд к родне в город стал тяжёлым ударом. Конечно, старик понимал приятеля: сердце пошаливало, да и с внуками хотелось понянчиться, а в здешней амбулатории, при всей добросовестности фельдшерицы, оборудование было допотопное. В городе и врачи под боком, и «скорая» домчит за минуты. Но как ни рассуждай здраво, а на душе всё равно скребли кошки.
Илья Петрович частенько думал, задерживаясь у окна: «Эх, остался я совсем один. Сын на вахте погиб, жена на погосте, видно, и мне скоро собираться. Только вот голуби мои… кто о них позаботится?»
Голуби были его настоящей страстью, отрадой в череде серых будней. Он мог часами сидеть на лавочке возле голубятни, слушая их воркование и наблюдая за плавными кругами в небе. Ради новой птицы какой-нибудь ценной породы дед откладывал с пенсии понемножку, копил, а потом с замиранием сердца нёс домой очередного красавца, пополняя свою крылатую гвардию. Белые как снег монахи, вертуны, что кувыркались в небе, сизые с необычным оперением — по всей округе он слыл лучшим голубятником, к нему даже из области приезжали, уговаривали продать парочку. Но Илья Петрович только рукой махал:
— Да вы что, это же моя жизнь, мои друзья. Как я их продам?
Новые жильцы, въехавшие в дом Захарыча, его увлечения отнюдь не разделяли. С первого же дня они возненавидели голубятню лютой ненавистью.
Герман Валерьевич Петров, мужчина с неприятным, цепким взглядом, как поговаривали, сколотил состояние на тёмных делишках, кинув пару бывших партнёров. Купил дом в посёлке, думал, будет на природу выезжать, статус показывать. А тут этот старик со своей голубятней. Жена его, Оксана, была под стать мужу — такая же заносчивая, смотрела на всех свысока, будто каждый перед ней в долгу. В доме они почти ничего не делали, наняли горничную Надю, одинокую мать с восьмилетним сыном. Раньше Надя убиралась в офисе Германа Валерьевича, а когда бизнесмен купил дом, перевёл её сюда, благо места хватало — и в самом доме, и в летней кухне после ремонта. Зарплату он платил хорошую, на съём жилья в городе не хватило бы, да и Серёже тут воздух полезнее — терпела.
Надя с сыном Сережей жили в небольшой комнатке при кухне. Мальчишка был тихим, воспитанным, понимал, что мать здесь на птичьих правах, и старался не шалить, чтобы не навлечь гнев хозяев. А гнева он боялся: если что не так — либо уволят мать с волчьим билетом, либо оштрафуют так, что она вовек не расплатится. Но, несмотря на страх, Сережа всей душой тянулся к доброму деду с голубятней. Однажды, когда хозяев не было дома, он через дырку в заборе познакомился с Ильёй Петровичем.
— Заходи, малец, не бойся, — позвал его старик, заметив любопытные глаза. — Хочешь, покажу своих красавцев?
Сережа несмело перелез через дыру и замер от восторга. Голуби ворковали, перелетали с места на место, переливались на солнце.
— Смотри, какие! — Петрович бережно взял в руки белого голубя с пушистыми лапками. — Это монах, порода такая. А вон тот, пёстрый, — турман. Красота, правда?
— Ой, дедушка, они такие красивые! — выдохнул Сережа, боясь пошевелиться. — Я никогда таких не видел.
— А у самого, поди, никакой живности нет? — участливо спросил старик.
— Есть кот, Барсик, — мальчик погрустнел. — Но он в сарае живёт. Герман Валерьевич в дом не пускает, говорит, гадина вонючая. А он хороший, мышей ловит. Я его слепым нашёл у мусорки, выходил. Он умный, никогда во двор к вам не ходит и на птиц не смотрит.
— Ну, раз не смотрит, значит, свой в доску, — улыбнулся Петрович. — Ты, Серёжа, заходи, если что. Мне одному скучно, сынок мой далеко, царствие ему небесное… — голос деда дрогнул. — Поссорились мы с ним перед самой его гибелью, до сих пор сердце болит.
— А почему не помирились, дедушка Илья? — простодушно спросил мальчик. — Подошли бы и попросили прощения.
Петрович покачал головой, глядя куда-то вдаль.
— Эх, Серёжа, если бы всё было так просто. Сын у меня с характером родился, поздний, я уже в сорок три его дождался. Упёртый был, как баран. Если что задумает — с места не сдвинешь. Вот и я не смог переломить себя, гордость проклятая… Теперь вот и каюсь, да поздно.
Так незаметно для себя они и сдружились — одинокий старик и тихий мальчик, лишённый отцовской ласки.
— Терпи, сынок, — говорила Надя Серёже ночами, когда он засыпал в их каморке. — Я другое место найду, и уедем мы отсюда. А дедушка Илья… он хороший, но нам о себе думать надо.
Единственным препятствием оставались хозяева, особенно Герман, который при каждом удобном случае старался уколоть соседа посильнее.
— Вот как мне с ним разобраться? — кипятился как-то Герман за ужином. — Спасу нет от этих голубей: летают, воркуют, гадят, спать невозможно. Я их с детства на дух не переношу. Как увижу — аж трясёт всего.
Он не врал. Фобия эта тянулась из детства: однажды стая почтарей налетела на него в парке, опрокинула с велосипеда, и он до сих пор вздрагивал при виде хлопающих крыльев. Оксана об этом знала, но значения не придавала.
— Может, к участковому пойти? — предложила она. — Взятку дать, чтоб приструнил старика?
— Пробовал уже, — отмахнулся бизнесмен. — Участковый этот, молодой, говорит: «Старик — почётный житель посёлка, ветеран, не имею права». Ишь ты, принципиальный нашёлся. А сам, небось, тоже себе на уме.
— Надо что-то другое придумать, — задумчиво протянула Оксана. — Терпеть это безобразие невозможно.
Надя, прибиравшая на кухне, невольно слышала эти разговоры, но вмешиваться не смела. Она лишь молилась, чтобы хозяева не натворили беды.
А недовольство Германа росло с каждым днём. Сам лезть с пакостями он не собирался — слишком рискованно. Но деньги у него были, и он знал, где искать исполнителей. В соседней деревне всегда найдутся шалопаи, которым за полтинник ночью камни покидать — одно удовольствие.
Через пару недель Петрович начал замечать неладное. То утром найдет под голубятней несколько булыжников, то стук по крыше ночью услышит. Выходил с фонариком — никого, только тени от веток колышутся. Сердце тревожно ныло, но старик крепился.
— Балуется кто-то, — сказал он как-то Серёже. — Ты, внучок, если чего услышишь ночью — не выходи, ладно? Я сам разберусь.
Мальчик кивнул, но перепугался не на шутку.
А Герман между тем злился всё сильнее. Камни голубей не разгоняли, те только пугались, но наутро снова ворковали. И тогда в голову ему пришла новая мысль. Он видел в сарае у Нади кота — тощего, полосатого, с цепкими лапами. Идея была простая: кот в голубятне — и старику инфаркт, и проблема решится сама собой. Но самому лезть? Нет уж. Лучше подкараулить момент.
В тот вечер Герман специально вернулся с работы пораньше. Спрятался у забора, дождался, когда Барсик, лениво жмурясь на солнышке, вышел из сарая. Кот не ожидал подвоха — позволил себя схватить.
— Иди сюда, хвостатый, — прошептал Герман, оглядываясь.
Через дыру в заборе он пролез на участок Петровича, подошёл к голубятне, приоткрыл дверцу и, не обращая внимания на испуганное мяуканье, впихнул Барсика внутрь. Задвинул засов и довольно ухмыльнулся.
— Вот так-то лучше. Пусть теперь поохотится, крылатый друг.
Он представил, как переполошатся голуби, как кот начнёт их ловить, а у старика прямо на месте сердце прихватит. А если кот ещё и передушит парочку — вообще красота, и проблем меньше. Главное, что никто не видел.
Не успел Герман вернуться к себе, как из голубятни донёсся переполошный гвалт, хлопанье крыльев и испуганное воркование. В этот самый момент во двор вышел Илья Петрович — решил подышать вечерним воздухом и выпустить птиц полетать перед закатом. Но едва он приоткрыл дверцу, как сердце у него оборвалось и ухнуло куда-то вниз.
В полумраке голубятни, среди мечущихся пернатых, он увидел кота. Барсик, застигнутый врасплох, замер на месте, прижав уши, и смотрел на человека круглыми от страха глазами.
— Господи… Барсик? Ты как? — только и смог выдохнуть Петрович, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — А ну брысь!
Но голос его сорвался на сип. Кот жалобно мяукнул, но не двинулся с места. Старик ждал кровавой расправы, но, всмотревшись сквозь мутную пелену страха, с удивлением понял: голуби мечутся, но все целы. А кот, вжавшись в угол, даже не смотрит на них, только жалобно скулит, будто просит пощады у хозяина этого дома.
Мысль о том, что это не случайность, что кота кто-то запер здесь нарочно, обожгла сознание, затуманила его. Петрович попятился, чувствуя, как сердце сдавило железным обручем. Ноги подкосились, в глазах потемнело. Опираясь на забор, дед попытался позвать на помощь, но из груди вырвался лишь сиплый хрип.
Хорошо ещё, что Надя вышла во двор — услышала странный шум и мяуканье. Увидев соседа в таком состоянии, она мигом вызвала скорую.
Позже врачи сказали: пережитое потрясение спровоцировало сердечный приступ. Илью Петровича удалось откачать, и теперь ему предстояло провести не меньше двух недель в кардиологии — впервые за последние двадцать лет.
Герман вернулся домой только поздно вечером. Соседский дом был тёмен, и он решил, что старик просто рано лёг, расстроенный из-за кота. О том, что «скорая» увозила Петровича с сердечным приступом, он не знал — в посёлке все давно спали, и рассказать было некому.
Про голубятню вспомнил только утром. Крадучись, пробрался через дыру в заборе на участок соседа. Увидев замок на двери дома, бизнесмен насторожился. А вот голуби, как ни странно, мирно ворковали в своей голубятне, и по всему выходило, что никакого погрома там не случилось.
— Вот же паршивец хвостатый, — процедил Герман сквозь зубы, сжимая кулаки. — Хоть бы одну тварь задушил, нет же, просидел там как паинька!
В тот же миг за спиной раздались шаги. Он резко обернулся и увидел Надю. Она стояла с пустым ведром и смотрела на него в упор. Видела, как он вылезает из дыры.
— Ты что тут делаешь? — взвился он, багровея лицом. — Работы в доме мало, что ли? Подглядывать за хозяевами удумала?
Но женщина, к его изумлению, не испугалась и не опустила глаза. Она шагнула вперёд, глядя прямо на него.
— Это вы всё подстроили, — произнесла она твёрдо, без тени сомнения. — Это вы впустили моего кота в голубятню к Илье Петровичу. Я видела, как вы из дыры вылезали. Низкий поступок, Герман Валерьевич.
Германа словно кипятком ошпарило. Какая-то прислуга, серая мышь, осмелилась говорить с ним в таком тоне!
— Да ты с ума сошла, совсем берега попутала?! — заорал он, размахивая руками. — Ты кого обвиняешь? Работать надоело, так я мигом тебя уволю! И сынка твоего вышвырну! Сидите на моей шее, ноги свесили, и туда же — указывать мне вздумали?
У Нади задрожали губы. Она понимала, что через минуту лишится места, и всё же где-то глубоко внутри почувствовала облегчение: наконец-то можно высказать этому наглецу всё, что накипело.
— Значит, увольняйте, — голос её дрогнул, но она выдержала его взгляд. Сорвав с себя передник, бросила его под ноги хозяину. — Ноги моей больше у вас не будет. Слышите?
— Вон! — завопил Герман. — Чтобы духу твоего здесь не было!
Надя не стала больше слушать. Она позвала Серёжу, который в это время возился с Барсиком в сарае, и начала лихорадочно собирать вещи. Куда идти — она пока не представляла. В посёлке у них никого, денег в обрез. Можно переночевать на вокзале, а завтра… завтра видно будет. Сначала нужно было попрощаться с Ильёй Петровичем.
В больницу они пришли уже под вечер. Надя вошла в палату, стараясь улыбаться, хотя на душе скребли кошки. Сережа робко выглядывал из-за её спины. Увидев мальчика, Петрович сразу оживился, лицо его посветлело.
— Ну, здравствуй, внучок! — ласково произнёс он. — Спасибо, что навестили старого дурака. А я вот, видите, прилёг ненадолго, но ничего, скоро оклемаюсь. Ты, Серёжа, пока меня не будет, за птичками приглядишь? Кормить их недолго, я всё расскажу.
Мальчик кивнул, но поглядел на мать. Надя отвернулась к окну, чтобы скрыть слёзы.
— Ты чего, Надюша? — встревожился Петрович. — Что стряслось?
— Ничего, Илья Петрович, — она вытерла щёки. — Всё хорошо. Мы… мы, наверное, уедем скоро. Так получилось.
Старик нахмурился, но расспрашивать не стал — не его дело. Вздохнул тяжело, полез в карман рубашки за платком, и вместе с ним на пол выскользнула старая фотография. Надя подняла её, взглянула мельком — и обомлела. Пальцы задрожали.
На фото был молодой мужчина, лет тридцати пяти, с открытым лицом и добрыми глазами. И родинка над губой — точно такая же, как у Серёжи, стоящего сейчас в дверях. Сомнений быть не могло.
— Сынок мой, Денис, — сказал Петрович, заметив её реакцию. — Я всегда его с собой ношу, как оберег. Посмотрю — и вроде легче на душе становится. А ты чего, Надюша? Что случилось?
По щекам женщины покатились слёзы, горячие и частые. Она не могла их сдержать, да и не пыталась. Сережа с тревогой переводил взгляд с матери на деда, не понимая, что происходит.
— Я знаю его… — выдохнула Надя сквозь рыдания. — Я знала Дениса.
Илья Петрович приподнялся на локте, глаза его расширились.
— Как знала? Откуда?
И тогда Надя рассказала всё. Как больше десяти лет назад жила на Севере, как Денис снимал у её родителей флигель — вахтовикам тогда вечно не хватало мест в общежитии. Как вспыхнул между ними роман, несмотря на разницу в возрасте. Как он погиб при обвале, и она уже после его смерти узнала, что беременна. Как поссорилась с родителями и уехала с маленьким Серёжей на руках, никому ничего не сказав.
— Значит, Серёжа… — голос Петровича прервался, он перевёл взгляд на мальчика. — Внук мой, выходит? Денискин сын?
— Выходит, так, — тихо ответила Надя, вытирая слёзы.
Старик протянул руки и обнял их обоих — сначала внука, потом невестку. Слёзы текли по его морщинистым щекам, но это были слёзы радости, смешанной с болью утраты.
— Расскажи ещё, — просил он. — Расскажи всё, что помнишь о нём. Каждую мелочь. Я так мало знал о его жизни там…
Надя рассказывала, а Петрович слушал, боясь пропустить хоть слово. Он переспрашивал, уточнял, снова просил повторить. Казалось, он хотел наверстать все те годы, что они были врозь.
Через две недели Илью Петровича выписали. Домой он вернулся не один, а с Надей и Серёжей — они поселились у него пока, благо места хватало. Проходя мимо забора, за которым стоял дом Петровых, старик погрозил кулаком в сторону пустых окон. Потом подошёл к завалинке, где грелся на солнышке Барсик, и ласково погладил кота.
— Спасибо тебе, брат, что не тронул моих дураков, — прошептал он. — Сам-то как, не зашибли? Живой? Ну и ладно. Жизнь сама рассудит.
Он знал, что говорил.
Прошло полгода. Дом Петровых стоял на замке всё чаще. Оксана уехала в город «к маме» и не возвращалась. Герману пришло уведомление о выездной налоговой проверке — кто-то из бывших партнёров, которых он кинул, написал заявление. Он метался, пытался «решить вопрос», но знакомые отворачивались, деньги утекали сквозь пальцы. Машину его дорогую уже не видели — видно, продал.
А Илья Петрович по-прежнему возится с голубями. Только теперь рядом с ним всегда внук — Сережа с интересом слушает дедушкины рассказы о повадках птиц, учится их кормить и лечить. Надя хлопочет по хозяйству, и в доме запахло пирогами.
— Деда, а дядя Герман больше не будет нам пакостить? — спросил как-то Серёжа, косясь на соседский забор.
— Не знаю, внучек, — Петрович погладил кота, который тёрся у ног. — Может, и будет. Только теперь нам бояться нечего. Мы — семья. А у семьи, она знаешь, защита какая?
Он поднял голову к небу, где кружили голуби, сверкая белыми крыльями на закатном солнце.
— Вон она, наша защита.
И воркование голубей уже не казалось старику одиноким — теперь в нём слышалось продолжение жизни, той самой, что подарил ему погибший сын.