Дождь в Петербурге не шел — он жил. Он обосновался на гранитных набережных, вцепился в кованые решетки балконов и теперь методично, с какой-то извращенной аккуратностью, вымывал остатки тепла из озябших улиц. Вика стояла у окна их общей с Вадимом квартиры и смотрела, как по стеклу стекают капли, похожие на невыплаканные слезы.
В прихожей хлопнула дверь. Вадим вернулся с работы. Вика не обернулась. Она знала каждый его шаг: вот он снимает ботинки, ставит их на коврик чуть криво, вот бросает ключи на комод — звон металла о дерево всегда отдавался у нее в зубах.
— Опять темно? — его голос, когда-то казавшийся ей самым надежным на свете, теперь звучал как скрип старой половицы. — Вика, ты можешь хотя бы свет включить? Мы же не в пещере.
— В пещере было бы уютнее, — тихо ответила она. — Там хотя бы горел костер. А у нас... у нас даже спичек не осталось.
Вадим вздохнул. Это был его фирменный вздох — смесь усталости, раздражения и снисхождения. Он прошел на кухню, зашуршал пакетами. Вика наконец повернулась. Ей было тридцать два, но в зеркале, мимо которого она прошла, на нее смотрела женщина без возраста, с потухшими глазами и бледными губами.
— Я ухожу, Вадим.
Он замер с чайником в руке. Пауза затянулась. Слышно было, как на лестничной клетке лифт со скрежетом пополз вверх.
— Куда? К маме? Вик, ну не начинай. Опять этот мелодраматизм. Я устал на работе, у меня проект...
— Нет, — перебила она его, и голос её вдруг окреп. — Не к маме. Просто ухожу. От тебя. От этой посуды, которую я мою три года, а она всё равно кажется грязной. От этого запаха твоего одеколона, от которого мне хочется открыть все окна, даже в мороз. Я забираю чемодан. Он уже собран.
Вадим поставил чайник. Он не стал её умолять. Не бросился на колени. Он просто усмехнулся — тонко, обидно, прямо в самую душу.
— И на что ты будешь жить, художница? Твои акварельки покупают раз в полгода по праздникам. Ты же и месяца не продержишься. Вернешься сама, еще и прощения просить будешь.
Вика почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось. Словно натянутая струна лопнула и хлестнула по сердцу. Она не стала отвечать. Просто вышла в коридор, подхватила старый синий чемодан, который стоял у двери, и, не надевая плаща — прямо в легком кардигане — шагнула в подъездную прохладу.
На улице было еще хуже, чем казалось из окна. Ветер прошивал одежду насквозь. Вика шла к автобусной остановке, едва волоча за собой тяжелый чемодан. Слезы все-таки хлынули — горячие, застилающие свет фонарей. Она не знала, куда едет. В кармане лежало несколько тысяч рублей и телефон, который она тут же выключила, чтобы не видеть возможных (хотя вряд ли) звонков от Вадима.
На остановке никого не было. Фонарь над головой гудел и подмигивал, как подвыпивший старик. Когда к бордюру подкатил полупустой автобус, Вика затащила чемодан внутрь и упала на заднее сиденье.
В салоне пахло мокрой шерстью и пылью. Единственной пассажиркой, кроме Вики, была маленькая старушка в старомодном берете цвета переспелой вишни. Она сидела напротив, сложив руки на коленях, и внимательно смотрела в окно, за которым мелькали огни большого города.
Вика прижалась лбом к холодному стеклу. Плечи её мелко вздрагивали. Она чувствовала себя абсолютно пустой, выброшенной на берег жизни. Десять лет брака. Десять лет она строила этот дом, подбирала занавески, пекла пироги по субботам, ждала его из командировок... А в итоге — синий чемодан и пустота впереди.
Автобус дернулся на повороте. Вика всхлипнула, не в силах больше сдерживаться.
— Не плачь, детонька, — вдруг раздался тихий, на удивление ясный голос.
Вика подняла голову. Старушка в берете смотрела прямо на нее. Глаза у неё были удивительные — светлые, почти прозрачные, окруженные сеточкой глубоких морщин. В них не было жалости, только какое-то древнее, спокойное знание.
— Простите... — Вика потянулась за платком. — Просто всё навалилось.
— Ты думаешь, что уходишь в никуда, — старушка чуть наклонила голову. — А на самом деле ты возвращаешься.
Вика горько усмехнулась:
— К кому? У меня никого нет. Родителей давно нет, друзей растеряла, пока была «идеальной женой».
Старушка помолчала, глядя на то, как автобус проезжает мимо старинного особняка, затянутого строительной сеткой. А потом произнесла фразу, от которой у Вики по спине пробежал ледяной холод, а сердце буквально замерло, пропустив удар:
— Ключ под третьим камнем слева от калитки всё еще ждет твою руку, Виктория.
Вика оцепенела. Она перестала дышать. Горло сдавил спазм, а пальцы, сжимавшие ручку чемодана, побелели. Она никогда не видела эту женщину. Она не называла ей своего имени. Но эта фраза... эта фраза была из её глубокого, почти забытого детства.
— Откуда... Откуда вы знаете про ключ? — прошептала Вика, чувствуя, как волосы на затылке зашевелились. — Про какой дом вы говорите? Мой старый дом в деревне продан двенадцать лет назад!
Старушка встала. Автобус начал замедляться перед следующей остановкой. Она подошла к выходу, но перед тем как двери открылись, обернулась и добавила, глядя Вике прямо в душу:
— Дома не продаются, детонька. Продаются только стены. А душа дома ждет того, кто помнит вкус диких яблок. Твой автобус — следующий, на автовокзал. Успеешь.
Двери зашипели и открылись. Старушка легко, словно и не было ей восьмидесяти лет, сошла на пустую мостовую и мгновенно растворилась в тумане, будто её и не было.
Вика сидела неподвижно. В голове набатом стучало: «Третий камень слева. Вкус диких яблок». Это была тайна её и бабушки Марфы. Старая дача в глухой новгородской деревне, где Вика проводила каждое лето до двадцати лет. После смерти бабушки дальние родственники сказали, что дом продан за долги, и Вика, убитая горем, даже не поехала проверять. Она просто закрыла ту дверь навсегда.
Но сейчас, в этом ночном автобусе, она вдруг почувствовала: там её спасение. Не в съемных комнатах Питера, не в жалости к себе. А там, где под камнем лежит ключ, который, если верить странной незнакомке, всё еще ждет её.
Вика вскочила. На следующей остановке она вылетела из автобуса. До автовокзала было три квартала. Ноги сами несли её. Она не знала, безумие это или провидение, но она знала одно: ей нужно в деревню «Яблоневый Спас». Туда, где время остановилось, и где дикие яблоки пахнут небом и детством.
Автовокзал встретил Вику запахом дешевого кофе и выхлопных газов. В полночь здесь было неуютно: редкие пассажиры кутались в куртки, а охранник с заспанным лицом лениво поглядывал на расписание. Вика подошла к кассе, её пальцы дрожали, когда она протягивала паспорт.
— До «Яблоневого Спаса», пожалуйста. Один билет.
— Девушка, туда только проходящий до Новгорода. Высадит на повороте, через три километра пешком по гравийке, — кассирша зевнула, не поднимая глаз. — Автобус через пятнадцать минут. Берете?
Вика кивнула. Эти три километра казались ей сейчас путем в иную реальность. Она забилась в угол зала ожидания, прижимая к себе сумочку. Мысли роились, как потревоженные осы. Кто была эта старушка? Откуда она знала имя? И почему «ключ всё еще ждет»? Ведь дом давно должен был принадлежать чужим людям — каким-нибудь дачникам, которые сменили замки, покрасили ставни в кричащий синий цвет и вырубили старый сад.
Когда подошел старый «Икарус», Вика забралась на заднее сиденье. Мотор взревел, и город начал стремительно отдаляться, унося с собой холодную квартиру, ядовитые усмешки Вадима и пустоту последних лет.
За окном потянулась бесконечная тьма лесов. Вика закрыла глаза и провалилась в тяжелое, тревожное забытье. Ей снилась бабушка Марфа. Она стояла в дверях дома, вытирая руки о фартук, и пахло от неё мятой и парным молоком. «Пришла, егоза? — шептала бабушка. — А я уж и пироги в печь посадила».
— Девушка! Ваша остановка! — крикнул водитель, вырывая её из сна.
Вика выскочила на обочину. Автобус рыкнул, обдав её облаком дыма, и скрылся за поворотом, оставив в абсолютной, звенящей тишине. Дождь здесь не шел, но воздух был густым от тумана. Она подхватила чемодан и пошла по знакомой с детства дороге. Колеса чемодана громыхали по гравию, нарушая покой ночного леса.
С каждым шагом сердце билось всё сильнее. Вот кривая сосна, похожая на танцующего медведя. Вот мостик через ручей, который весной превращался в бурный поток. Вика чувствовала, как городская шелуха спадает с неё, обнажая старую, почти забытую боль.
Наконец, показались первые дома деревни. «Яблоневый Спас» спал. Ни одного огонька в окнах, только лаяла где-то вдалеке собака. Вика замедлила шаг, приближаясь к окраине, где на пригорке стоял дом бабушки.
Она остановилась у забора. Сердце едва не выпрыгнуло из груди. Дом стоял. Он не сгорел, не развалился, не превратился в безвкусный коттедж. Но он выглядел покинутым. Забор покосился, сад превратился в непролазные джунгли из одичавших яблонь и малины. Крыльцо подгнило, а окна смотрели на мир черными, неживыми глазницами.
— Господи... — прошептала Вика. — Что же я здесь делаю?
Она подошла к калитке. Та была заперта на ржавый засов, но поддалась с жалобным скрипом. Вика вошла во двор. Трава по пояс мокрыми плетьми хлестала по ногам. Она подошла к крыльцу и замерла. Слева от входа лежали камни — обкатанные временем валуны, которые бабушка когда-то привезла с реки для красоты.
Вика опустилась на колени прямо в грязь. Руки дрожали так сильно, что она едва смогла дотянуться до третьего камня. Он был тяжелым, холодным и скользким от мха. Она потянула его на себя.
Под камнем, в небольшом углублении, выложенном куском старого рубероида, лежал предмет. Вика нащупала холодный металл. Это был тяжелый амбарный ключ, обернутый в промасленную тряпицу.
Она закричала. Негромко, в кулак, чтобы не разбудить деревню. Это было невозможно. Двенадцать лет! Двенадцать лет дом стоял заброшенным, и никто не нашел этот ключ. Словно само время оберегало это место для неё.
Вика поднялась на крыльцо. Ступеньки предательски скрипели. Она вставила ключ в замочную скважину. Замок не поддавался, забитый пылью и ржавчиной. Она надавила плечом, провернула ключ с оглушительным скрежетом — и дверь медленно, нехотя отворилась внутрь.
В лицо ударил запах пыли, сушеных трав и старого дерева. Вика щелкнула выключателем, не надеясь ни на что, но — о чудо! — под потолком тускло вспыхнула лампочка-ильич. Электричество не отключили.
Она вошла в комнату и замерла. Здесь всё осталось так, как было в день её последнего отъезда. На столе стояла запыленная ваза, на стенах висели выцветшие фотографии в рамках, на кровати аккуратно сложенная горка подушек под кружевной накидкой. Казалось, бабушка просто вышла на минуту в погреб и вот-вот вернется.
Вика поставила чемодан и опустилась на табурет. Силы покинули её. Она смотрела на свои руки, испачканные в земле и ржавчине, и не могла поверить, что это происходит наяву.
— Почему дом не продали? — спросила она тишину. — Кто платил за свет всё это время?
Ответа не было. Она прошла на кухню. На плите стоял старый чайник. Рядом — жестяная банка с надписью «Чай». Вика открыла её — внутри была лишь труха, пахнущая сеном. Она почувствовала дикий голод и жажду. В углу у рукомойника стояло ведро. Она заглянула в него — пусто.
Вдруг в окно кто-то постучал. Три коротких, отчетливых удара.
Вика подскочила, едва не опрокинув табурет. Сердце ушло в пятки. Кто мог стучать в окно заброшенного дома в три часа ночи? Она медленно подошла к окну, отодвинула пыльную занавеску и вскрикнула.
За стеклом стоял высокий мужчина в камуфляжной куртке. В свете уличного фонаря его лицо казалось суровым и бледным. В руках он держал корзину.
— Не бойся, Виктория, — голос приглушало стекло, но он был глубоким и спокойным. — Я увидел свет и понял, что ты приехала.
Вика дрожащими пальцами отодвинула засов на двери и приоткрыла её на цепочку.
— Кто вы? Откуда вы знаете моё имя?
— Я Степан. Сосед через два дома. Я присматривал за этим местом. Баба Марфа перед смертью... — он замолчал, подбирая слова. — Она просила не давать дому умереть. Сказала, что внучка вернется, когда наступит её самый темный час.
Степан протянул корзину. В ней лежала буханка свежего хлеба, кринка молока и несколько крупных, желтых яблок.
— Возьми. Ты, небось, с дороги голодная. Воду я завтра в колодце наберу, сегодня уж отдыхай. Ключ-то нашла?
Вика кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мужчина посмотрел на неё странным взглядом — смесью жалости и какой-то суровой нежности.
— Ты не думай, Вика. Дом — он живой. Он тебя звал. А та женщина в автобусе... не ищи её. Это просто дорога так с нами разговаривает, когда мы совсем теряемся.
Он развернулся и пошел прочь, растворяясь в тумане так же быстро, как и та старушка. Вика закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Она взяла из корзины яблоко и откусила большой кусок. Оно было кислым, терпким, вяжущим рот. Вкус диких яблок.
В этот момент телефон в её кармане завибрировал. Она забыла, что включила его в автобусе. На экране высветилось сообщение от Вадима: «Вика, хватит ломать комедию. У меня завтра важный ужин с партнерами, мне нужна чистая рубашка и твоя поддержка. Жду тебя к утру, иначе подаю на развод сам».
Вика посмотрела на сообщение, потом на старую икону в углу, на пыльные половицы и на надкушенное яблоко. Она нажала кнопку «Удалить», а затем заблокировала номер навсегда.
Она легла на бабушкину кровать, не раздеваясь, укрывшись старым байковым одеялом. За окном зашумел ветер в ветвях яблонь, словно дом вздохнул с облегчением. Она засыпала, зная, что завтра будет первый день её новой, настоящей жизни. Но она еще не знала, какую тайну скрывает этот дом и почему Степан двенадцать лет платил по её счетам.
Утро в деревне ворвалось в комнату не деликатным стуком, а бесцеремонным золотым копьем солнечного луча, пробившимся сквозь дыру в занавеске. Вика открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потолок с аккуратными трещинками, пахнущий мелом, низкий подоконник, на котором лежало вчерашнее надкушенное яблоко... Осознание накрыло её теплой волной: она дома. Не в «инвестиционном объекте» Вадима, не в «дизайнерском пространстве», а в месте, где каждый гвоздь знал её по имени.
Она встала, чувствуя непривычную легкость. Спина, вечно напряженная в ожидании едких замечаний мужа, наконец расслабилась. Вика вышла на крыльцо. Туман рассеялся, обнажив буйство осенних красок. Сад, запущенный и одичавший, горел золотом и багрянцем.
У калитки стоял Степан. Сегодня он был без куртки, в простой серой футболке, открывавшей крепкие, натруженные руки. Он колол дрова. Топор в его руках казался невесомым, а поленья разлетались с сочным, чистым звуком.
— Проснулась, хозяйка? — он воткнул топор в колоду и вытер лоб тыльной стороной ладони. — Я тут воды принес, в сенях ведра поставил. И печку надо бы протопить, к вечеру сырость пойдет.
— Степан, — Вика спустилась к нему, щурясь от яркого света. — Я всю ночь думала. Почему вы это делали? Почему двенадцать лет оберегали чужой дом? Ведь мне сказали, что его продали за долги...
Степан внимательно посмотрел на неё. Его глаза были цвета грозового неба — глубокие и честные.
— Твоя бабушка, Марфа Петровна, была человеком особым. Она меня, пацана непутевого, когда-то от большой беды спасла. Не деньгами — словом и делом. Когда она уходила, позвала меня. Сказала: «Степушка, родственники дом продать хотят, да только он не их. Он Викин. Они бумаги подделают, а ты не дай. Плати налоги потихоньку, счета закрывай, я тебе вон узелок припрятала в погребе — на первое время хватит. А как она придет — ключ сама найдет под камнем. Ты ей тогда всё и отдай».
Вика слушала, и слезы снова подступали к глазам, но это были уже другие слезы — очищающие.
— Но как же документы? Мне прислали копию договора купли-продажи...
— Липа это была, — Степан усмехнулся. — Напугали девчонку городскую, она и поверила. Я юриста из города привозил три года назад, мы все архивы подняли. Дом на тебе числится, Виктория. По закону и по совести. А те «родственники» давно в других краях счастья ищут, им до этой глуши дела нет.
Весь день прошел в хлопотах. Оказалось, что физический труд лечит душу лучше любых психологов. Вика мыла окна, впуская в комнаты прозрачный октябрьский воздух. Она нашла в шкафу старый бабушкин фартук, повязала его и почувствовала себя на своем месте.
Степан помогал. Он починил покосившуюся калитку, прочистил дымоход и притащил из своего сада охапку поздних астр. Они почти не разговаривали, но это молчание не было тягостным. Это было созидательное затишье перед началом чего-то нового.
К вечеру в печи весело затрещали дрова. Дом наполнился живым теплом. Вика достала из чемодана свои акварельные краски — единственное, что она действительно ценила в прошлой жизни. Она села у окна и начала рисовать. Но не привычные городские пейзажи, а старую яблоню, склонившуюся под тяжестью плодов, и силуэт мужчины у колодца.
Раздался стук в дверь. На пороге снова был Степан, но теперь он выглядел смущенным. В руках он держал старую, потертую тетрадь в кожаном переплете.
— Вот, Марфа просила передать лично в руки. Сказала: «Когда сама поймет, зачем вернулась — отдай».
Вика взяла тетрадь. Это был дневник бабушки, но не обычный. Там были рецепты травяных сборов, наброски узоров для вышивки и... письма. Письма, адресованные ей, Вике.
Она открыла первую страницу и прочитала: «Внученька, если ты читаешь это, значит, мир твой рухнул, чтобы ты могла построить новый. Не бойся тишины. В тишине говорит Бог. Не бойся бедности — истинное богатство пахнет хлебом и землей. И не бойся любить снова, ведь сердце — как наш сад: если за ним ухаживать, оно расцветет даже после самой лютой зимы».
Вика прижала тетрадь к груди. В этот момент зазвонил телефон. На экране снова было имя Вадима. Она посмотрела на аппарат, лежащий на краю стола, и вдруг поняла, что этот человек больше не имеет над ней власти. Он был частью другой, искусственной жизни, которая осталась там, за пеленой тумана.
Она вышла на крыльцо к Степану. Тот курил, глядя на первые звезды.
— Степан, — тихо позвала она. — А та старушка в автобусе... вы правда не знаете, кто это мог быть?
Он обернулся, его лицо в сумерках казалось высеченным из камня, но глаза светились теплотой.
— В наших краях говорят, что когда человеку очень нужно найти дорогу домой, сама земля посылает ему провожатого. Может, это была случайная попутчица. А может... Марфа Петровна очень не хотела, чтобы ты пропала в том большом городе.
Вика улыбнулась. Она подошла к нему и впервые за долгое время посмотрела на мужчину не с опаской, а с доверием.
— Я остаюсь, Степан. Я буду восстанавливать сад. И дом. У меня есть краски, есть руки... и, кажется, теперь у меня есть дом.
Степан кивнул, словно другого ответа и не ждал.
— Помогу. Сад тут знатный, яблоки — чистый мед. К Спасу в следующем году не узнаешь место.
Прошел год.
Деревня «Яблоневый Спас» преобразилась. Старый дом теперь сиял свежевыкрашенными белыми ставнями. В саду больше не было бурьяна — аккуратные дорожки, обложенные тем самым речным камнем, вели к небольшой мастерской, которую Степан поставил на месте старого сарая.
Вика стояла у мольберта. Её картины теперь пользовались спросом не в галереях Питера, а у людей, которые искали в искусстве утешение. Она писала жизнь — настоящую, не прикрашенную, пахнущую дождем и яблоками.
Вадим несколько раз пытался её вернуть: сначала угрожал разделом имущества (которого у них общего и не было), потом просил прощения, осознав, что без её «поддержки» его жизнь превратилась в скучный отчет. Вика отвечала коротко: «Я дома. Не ищи меня».
Вечерело. Вика накрыла стол в саду. Пахло пирогами с антоновкой и свежезаваренным иван-чаем. Степан шел со стороны леса, неся в руках корзину грибов. Он подошел к ней, приобнял за плечи, и Вика почувствовала тот самый покой, о котором писала бабушка.
На третьем камне слева от калитки сидела маленькая птичка, весело чирикая в лучах заходящего солнца. Ключ больше не лежал под камнем — он висел на почетном месте в прихожей, но его нечасто использовали. Двери в этом доме теперь открывались только для друзей и для счастья.
Вика откусила яблоко — сочное, терпкое, пахнущее небом. Она знала: дорога, начавшаяся в слезах в ночном автобусе, привела её именно туда, где она должна была быть. К самой себе.
