— Тонечка, мы тут с папой посовещались и решили, что наш ежемесячный платеж по кредиту — семьдесят четыре тысячи двести рублей. Реквизиты банка я тебе в ватсап скинула. Платить нужно до пятого числа каждого месяца. Не задерживай, а то там пени.
Тоня, сорокавосьмилетняя женщина с устойчивой психикой и ипотекой за двушку в спальном районе, замерла посреди своей кухни. В одной руке у нее была надкушенная бутербродная конструкция с сыром, в другой — телефон, из которого бодрым голосом вещала ее мать, Тамара Васильевна.
— Мам, погоди, — Тоня осторожно положила бутерброд на тарелку, чувствуя, как дергается левый глаз. — Какой кредит? Какие семьдесят четыре тысячи? У вас из долгов всю жизнь была только тысяча рублей до пенсии, которую вы занимали у соседки тети Нины.
— Ой, ну что ты как маленькая! — возмутилась трубка. — Мы ремонт сделали. Вернее, начали. Решили на старости лет пожить по-человечески. А то у нас обои еще со времен Олимпиады-80 висят, стыдно перед людьми. В общем, мы наняли бригаду, заказали дизайн-проект.
— Дизайн-проект? В вашей панельной хрущевке? — Тоня почувствовала, как реальность начинает медленно отслаиваться, словно те самые старые обои.
— Именно! Стиль называется «неоклассика с элементами прованса», — гордо отчеканила Тамара Васильевна, явно выучившая эту фразу наизусть. — И вот, деньги как-то неожиданно закончились. Папа пошел в банк, а там такая приятная девушка, Леночка, все нам оформила под залог… ну, в общем, дали потребкредит. Но с нашей пенсией мы его не потянем. Так что выплачивать будешь ты.
— Почему я?!
— А кто? — искренне изумилась мать. — Мы тебя, между прочим, в детстве кормили! Помнишь, в девяносто пятом мы тебе сапоги зимние купили? Финские! А пианино? Мы же ради тебя во всем себе отказывали! Теперь твой черед отдавать сыновний… то есть, дочерний долг. Все, целую, у нас тут мастер пришел лепнину клеить.
В трубке раздались гудки. Тоня посмотрела на свои дешевые домашние тапочки, купленные по акции в супермаркете, потом на недоеденный макаронный гарнир с сосиской, сиротливо стынущий на плите.
«Только наш человек, — философски подумала Тоня, — может тридцать лет штопать носки на лампочке, чтобы сэкономить три рубля, а потом за пять минут взять кредит на миллионы, чтобы приклеить во дворце из железобетона пенопластовую лепнину».
Выбора не было. Тоня накинула ветровку, прыгнула в свою старенькую малолитражку и помчалась на другой конец города, предчувствуя, что «неоклассика» обойдется ей очень дорого.
Дверь в родительскую квартиру была открыта настежь. В подъезде густо пахло строительной пылью, грунтовкой и почему-то валокордином.
Тоня перешагнула через мешок с цементом и оказалась в прихожей. Точнее, в том, что от нее осталось. Узкий коридорчик, где раньше два человека могли разойтись, только если один втягивал живот, теперь украшали две массивные полуколонны из гипсокартона. Они съели ровно треть пространства, превратив прихожую в античное ущелье.
В глубине квартиры, на перевернутом пластиковом ведре из-под немецкой краски, сидел Тонин папа, Виктор Степанович. На нем были его любимые треники с вытянутыми коленями и выцветшая тельняшка. Он меланхолично жевал бутерброд с докторской колбасой и запивал его растворимым кофе из надколотой чашки. Вокруг громоздились рулоны, коробки и мешки.
— Пап, а где Тамара Васильевна? — тихо спросила Тоня, стараясь не задеть плечом колонну.
— В спальне, — вздохнул отец. — Ругается с прорабом Эдуардом. Эдик привез испанскую плитку, а она по цвету не гармонирует с итальянским ламинатом.
Тоня прошла в комнату. Мать стояла посреди руин с видом полководца, проигравшего битву, но не войну.
— Мама. Папа. А теперь давайте серьезно, — Тоня сдвинула в сторону рулон обоев, стоивший, судя по этикетке, как подержанный шаттл, и присела на краешек чудом уцелевшей табуретки. — Сколько вы должны банку?
— Два миллиона восемьсот, — гордо ответила Тамара Васильевна, поправляя прическу. — Но ты не переживай, мы взяли на пять лет. Тебе всего-то по семьдесят с небольшим тысяч в месяц платить. У тебя же зарплата хорошая, ты ж у нас ведущий логист!
Тоня закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись ее собственные финансы: ипотека (тридцать тысяч), репетиторы для сына-подростка (пятнадцать), коммуналка, бензин, еда... В этом раскладе лишние семьдесят четыре тысячи могли появиться, только если бы Тоня начала по ночам грабить инкассаторов.
— Мам, вы в своем уме? — Тоня старалась говорить ровно, без истерик. Драма — это для кино, а в жизни криком делу не поможешь. — У меня нет таких денег. И зачем вам этот Версаль на пятидесяти квадратных метрах?
— Как это зачем? — оскорбилась мать. — Мы всю жизнь ради тебя горбатились! Ты помнишь, как мы на даче картошку сажали, чтобы зимой было что есть? Помнишь, как мы тебе путевку в лагерь купили? Мы инвестировали в твое будущее! Пришло время собирать дивиденды!
Железная советская логика. Тоня усмехнулась про себя. «Инвестировали». Сапоги финские она помнила. Они были на два размера больше («на вырост!»), тяжелые как чугунные утюги, и в них она была похожа на водолаза. Пианино тоже помнила — оно занимало полкомнаты, и на нем спал кот, потому что медведь наступил Тоне на ухо еще в роддоме. Дача вообще была отдельным филиалом ада на земле, где Тоня каждое лето отрабатывала барщину, таская лейки с водой, пока ее ровесники бегали на речку.
— Значит так, уважаемые инвесторы, — Тоня достала из сумки блокнот и ручку. — Раз у нас тут сугубо финансовые отношения, давайте проведем аудит.
Виктор Степанович поперхнулся кофе. Тамара Васильевна подозрительно прищурилась.
— Какой еще аудит? Ты мать с отцом не путай своими словечками!
— Обыкновенный, мам. Вы мне выставили счет за детство. Логично? Логично. Но мы живем в рыночной экономике. Давайте посчитаем мои встречные иски.
Тоня открыла чистую страницу.
— Пункт первый. Мои услуги как сиделки. Вы завели собаку, бульдога Жору. Жора оказался с нервным тиком и непереносимостью одиночества. Кто три года подряд приезжал каждый день в обеденный перерыв через все пробки, чтобы выгуливать Жору, пока вы были на даче? Я. Считаем по тарифу выгульщика — тысяча рублей за выезд. Умножаем на три года...
— Ты что, родной собаке кусок хлеба жалеешь?! — ахнула мать.
— Я не жалею, я считаю, — спокойно парировала Тоня. — Пункт второй. Моя старая машина, «Рено», которую я отдала вам абсолютно бесплатно пять лет назад, когда вы плакали, что тяжело ездить в поликлинику. По тогдашнему рынку — это тысяч четыреста. Пункт третий. Мои услуги в качестве личного IT-специалиста. Настройка ваших смартфонов, восстановление паролей к Госуслугам, которые вы забываете каждую неделю, и удаление вирусов после того, как вы кликаете на ссылки «Секрет советских пенсионеров раскрыт». Почасовая оплата айтишника...
— Хватит! — стукнул кулаком по колену отец, но как-то неуверенно. — Что ты из нас монстров делаешь? Мы же как лучше хотели. Эдик сказал, сейчас все так делают. В кредит.
Тоня отложила блокнот. Спектакль был окончен, пора было переходить к спасательным работам. Она обвела взглядом «неоклассику».
— Где этот ваш Эдик?
— Ушел на строительный рынок за золотыми саморезами, — буркнула мать, уже понимая, что грандиозный план перекладывания долгов дал трещину.
— Значит, слушайте меня внимательно, — Тоня включила режим «логист на максималках». — Никаких семидесяти тысяч в месяц я платить не буду. Я не потяну, а если попытаюсь — мы все вместе пойдем по миру.
Мать схватилась за сердце, но Тоня знала этот жест с детства — пульс там был как у космонавта перед стартом.
— Что мы будем делать? — Тоня загнула первый палец. — Первое. Прямо сейчас звоним Эдику и увольняем его к чертовой матери вместе с его золотыми саморезами и испанской плиткой. Все нераспакованные материалы сдаем обратно в магазин по чекам. Чеки, надеюсь, целы?
Родители виновато переглянулись.
— Ну... часть цела, — пробормотал отец.
— Второе, — Тоня загнула второй палец. — Я перекредитую ваш долг на себя, чтобы растянуть срок и уменьшить платеж. Буду платить посильно. Буду есть пустые макароны, но вытяну.
— Ой, Тонечка, доченька! — лицо Тамары Васильевны мгновенно просветлело. — Я же говорила отцу, что ты у нас золото! Не бросишь родителей!
— Но есть третье условие, — голос Тони стал металлическим, как голос диктора на вокзале. — Завтра утром мы едем к нотариусу. Вы оформляете на меня дарственную на эту квартиру. С правом вашего пожизненного проживания, разумеется.
Повисла тишина, такая плотная, что было слышно, как в ванной капает вода из старого, еще не замененного крана.
— Как это — дарственную? — прошептал Виктор Степанович. — При живых-то родителях?
— Вот именно потому, что при живых и очень энергичных, — вздохнула Тоня. — Вы только что доказали, что вам нельзя доверять крупные активы. Сегодня вы взяли кредит на ремонт. Завтра вы перепишете квартиру на «сотрудника службы безопасности банка», потому что он назовет вас по имени-отчеству. Или вложитесь в какие-нибудь чудо-фильтры для воды. Нет уж. Раз я оплачиваю этот банкет, то ресторан переходит в мою собственность. Вы здесь живете, хозяйничаете, но никаких юридических сделок без меня. Точка.
— Шантаж! — гордо вскинула подбородок Тамара Васильевна. — Это в кого ты такая меркантильная уродилась?
— В вас, мамочка. Я просто оберегаю свои инвестиции, — Тоня ласково улыбнулась. — Ну так что? Идем к нотариусу, или я поехала домой доедать сосиску, а вы ждите коллекторов, когда просрочите первый платеж? Уверена, им очень понравятся эти античные колонны.
Родители посовещались ровно полторы минуты. Сначала пошептались, потом отец махнул рукой, а мать тяжело вздохнула, признавая капитуляцию.
...Ремонт доделывали уже под строгим руководством Тони. Эдика с позором изгнали, колонны снесли (оказалось, за ними пряталась нормальная прихожая). Испанскую плитку удалось вернуть, заменив на приличный, но недорогой отечественный керамогранит. Обои поклеили светлые, без вензелей и золота.
Кредит все равно висел на Тоне тяжелым грузом, но платеж удалось снизить до терпимых двадцати тысяч. Квартира теперь по документам принадлежала ей.
Спустя два месяца, когда строительная пыль окончательно улеглась, Тоня приехала к родителям в гости. В квартире было чисто, просторно и пахло нормальной едой — свежими пирожками с капустой и заваренным чаем.
Виктор Степанович сидел в новом, купленном по акции кресле, и смотрел телевизор. Тамара Васильевна суетилась на кухне, выставляя на стол чашки с блюдцами.
— Садись, Тонечка, — мать подвинула к ней тарелку с пирожками. — Кушай. Ты ж похудела совсем со своими работами да кредитами.
Тоня откусила пирожок. Было вкусно. Тепло. Спокойно.
— А знаешь, — вдруг сказала мать, подливая чай, — соседка, Нина, заходила вчера. Так обзавидовалась нашему ремонту! Говорит, тоже хочет обновить. Спрашивала телефон нашего Эдика.
Тоня поперхнулась чаем, а отец поспешно сделал звук телевизора погромче.
— Мам... Ты же ей не дала телефон?
— Дала, конечно! — фыркнула Тамара Васильевна. — Пусть делает. У нее сын в Москве живет, директором каким-то работает. Пусть тоже инвестиции возвращает, а то ишь, расслабились!
Тоня только усмехнулась, качая головой. Хэппи-энда в голливудском смысле не случилось — ипотека и родительский кредит никуда не делись. Но в воздухе витала та самая жизненная справедливость. Покой был восстановлен, границы расставлены, а дураки... ну, дураки всегда найдутся, чтобы кормить хитрых прорабов. Главное, что теперь это были не ее проблемы.
Тоня допила чай, смахнула крошки со стола и подумала: «А пирожки у мамы все-таки мировые. Ради таких можно и потерпеть немного неоклассики»...
Тоня тогда еще не знала, что родительские пирожки с капустой — это последнее спокойное мгновение перед бурей. Через три месяца ей позвонит взволнованная соседка Нина и произнесет фразу, от которой у Тони задрожат руки: "Срочно приезжай. Твоя мама... она подписала какие-то бумаги. Приехали люди..."
Конец 1 части. Продолжение уже доступно ниже, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...