— В холодильнике еды нет, Кирилл. Зато твой шкаф забит вещами, которые стоят целое состояние, — ледяным тоном произнесла жена.
Я стояла у открытого холодильника и смотрела на пустые полки. Лампочка горела ровным белым светом, высвечивая убожество нашей семейной жизни: начатая пачка маргарина, засохший край сыра в полиэтилене, полбанки детского пюре, банка солёных огурцов и бутылка кетчупа. Пятница, вечер. Дети голодные. Младшая заплакала в комнате, старший возился с машинками.
Кирилл сидел в кресле перед телевизором, положив ноги на журнальный столик. Он хрустел чипсами и даже не обернулся.
— Зарплата через три дня, Надь. Купи макарон, — бросил он, прожигая взглядом экран.
Я тихо закрыла дверцу холодильника, прошла в прихожую и распахнула створки шкафа-купе. С верхней полки едва не вывалилась коробка из-под кроссовок. Я достала её — новенькие «Asics», которые он купил две недели назад за двадцать тысяч. Рядом на плечиках висела пуховая куртка известного бренда, хотя зима уже заканчивалась. Ниже аккуратной стопкой лежали джинсы (три пары, одна с ценником), несколько рубашек, свитшот, который он привёз из прошлой командировки, и кожаные перчатки за пять тысяч. Я всё это помнила, потому что каждый раз, когда он приносил очередной пакет, у меня внутри что-то обрывалось.
Я достала телефон, открыла калькулятор и вернулась в комнату. Села на диван напротив него.
— Кирилл, посмотри на меня. Давай посчитаем.
Он нехотя перевёл взгляд с телевизора на меня. Глаза раздражённые, усталые после работы, но в них сквозило привычное превосходство.
— Зарплата у нас с тобой одинаковая, по сорок тысяч. Но мои сорок — это еда, садик, коммуналка и Лёше на ботинки. Я скинула в чат с мамой, что нужно купить, так она мне полторы тысячи перевела, потому что у меня уже не хватало. А твои сорок — это шмотки тебе и пиво с друзьями по вечерам. Скажи мне, это нормально?
Кирилл поморщился, отложил чипсы.
— Ты опять начинаешь? Я работаю! Я устаю! Мне нужно иногда себя радовать. А ты вечно считаешь, пилишь. Хочешь — иди работай больше! И вообще, какая разница, что я ношу? Ты просто завидуешь, что я слежу за собой, а ты ходишь как бабка в этом своём халате.
Я опустила глаза на свой халат. Старый, выцветший, с пятнами, которые не отстирывались. Я носила его уже третий год. Купить новый было не на что.
— Я в этом халате, Кир, твоих детей кормлю и ночами не сплю, когда у них зубы. А ты в своих новых кроссовках даже в аптеку для сына сбегать не можешь, тебе лень.
— О господи, вечная жертва! — Он вскочил, швырнул пульт в кресло. — Знаешь что? Хватит. Мои деньги — мои. Я их заработал. Имею право тратить.
— Даже если твои дети будут голодать?
— Не драматизируй. Не голодают они. Макароны есть, хлеб есть. Нормально.
Из детской снова послышался плач — уже громче, надрывнее. Младшая, видимо, проснулась и звала меня. Я встала, но в этот момент в прихожей заскрежетал ключ, и дверь открылась.
Вошла свекровь, Людмила Петровна. У неё были свои ключи от нашей квартиры — она говорила, что «помогать с внуками», а на деле приходила проверять порядок и давать советы. Она скинула сапоги, повесила пальто и сразу уставилась на открытый шкаф и коробку с кроссовками.
— Чего это вы раскричались на всю улицу? — спросила она, цепко оглядывая коридор. — Ой, Кирюша, обновку купил? Дай посмотрю! Качественные, сразу видно. А ты, Надя, почему обувь в коридоре разбросала? Вон Лёшкины ботинки посреди прихожей валяются. Не порядок.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает глухая злоба. Она даже не спросила, почему я стою бледная и с телефоном в руках. Она увидела только новые кроссовки сына и бардак, в котором почему-то всегда виновата я.
— Людмила Петровна, — сказала я, стараясь говорить ровно. — А вы знаете, что ваш сын кормит семью макаронами, потому что все деньги спустил на свой гардероб? В холодильнике шаром покати, а он новые кроссовки покупает.
Свекровь перевела взгляд с кроссовок на меня, и её лицо мгновенно изменилось. Глаза стали колючими.
— Надя, не выдумывай. Кирюша у нас ответственный. Просто ты не умеешь деньги планировать. Я вон на одну пенсию живу — и то на черный день откладываю. А у вас в доме шаром покати, потому что молодые нынче не хозяйственные.
Кирилл довольно усмехнулся, подошёл к матери и чмокнул её в щёку.
— Мам, слышишь? Ты хоть иногда приходи, учи её уму-разуму. А то я один не справляюсь.
У меня перехватило дыхание. Я посмотрела на них — мать и сын, стоящие плечом к плечу против меня. И в этот момент я поняла, что моя жизнь — это не семья, а какое-то бесконечное унижение.
Из детской донёсся требовательный крик малышки. Я развернулась и пошла к ней, стараясь не разреветься. В дверях остановилась, обернулась и сказала:
— Людмила Петровна, если вы пришли помогать — помогите. Сходите в магазин, купите молока и хлеба. Денег у нас нет. Кирилл всё потратил.
И, не дожидаясь ответа, закрыла за собой дверь в детскую.
Я зашла в детскую и прикрыла за собой дверь. Маленькая Катя стояла в кроватке, держась за бортик, и ревела так, что тряслись плечи. Лицо красное, по щекам текут слёзы. Я взяла её на руки, прижала к себе, стала качать.
— Тише, доченька, тихо, мама здесь, — шептала я, гладя её по спинке.
Катя уткнулась мне в плечо и постепенно затихла, только всхлипывала. Лёша, старший, сидел на полу и сосредоточенно катал машинку туда-сюда по ковру. Ему четыре года, он уже всё понимает. Слышит, когда мы ссоримся, молчит и играет тихо, чтобы не привлекать внимания.
Я села на кровать, укачивая Катю, и стала смотреть в окно. За стеклом уже стемнело, во дворе горели фонари, кто-то прошёл с собакой. Обычная спокойная жизнь. Не то что у нас.
Из кухни доносились приглушённые голоса. Кирилл и его мать о чём-то говорили, иногда прорывался смех свекрови. Я знала этот смех — довольный, с присвистом. Значит, они обсуждают меня. Или хвалят друг друга.
Я просидела в детской минут двадцать, пока Катя окончательно не уснула. Аккуратно переложила её в кроватку, укрыла одеялом. Лёша всё так же возил машинку. Я погладила его по голове, он поднял глаза и спросил тихо:
— Мам, а бабушка будет у нас ночевать?
— Не знаю, сынок. Наверное, нет.
— А почему она злая?
Я вздохнула.
— Она не злая, просто устала. Иди умойся, скоро спать.
Лёша послушно встал и пошёл в ванную. Я вышла в коридор и прислушалась. На кухне горел свет, слышен был звон чашек. Я пошла на голоса.
Кирилл сидел за столом, пил чай с бутербродом. На тарелке лежала нарезка — колбаса, сыр, хлеб. Откуда? Я же знала, что в холодильнике пусто. Присмотрелась — это была та самая колбаса, которую я купила в среду и спрятала в овощной ящик, чтобы хватило Лёше на бутерброды в садик до зарплаты. Кирилл нашёл.
Свекровь сидела напротив, поджав губы, и пила чай из моей любимой кружки. На столе перед ней стоял пакет, который она принесла. Из пакета торчал край батона.
— Надя, проходи, садись, — сказала свекровь сладким голосом. — Мы тут с Кирюшей чай пьём. Я вот гостинцев принесла, молочка, батон. Чем богаты.
Она вытащила из пакета пакет молока и батон. Батон был дешёвый, уже чуть засохший по краям, видно, что вчерашний. Молоко — самое дешёвое, в мягкой упаковке.
— Спасибо, — сказала я, садясь на табурет. — Только у нас холодильник, сами знаете, пустой. А Кирилл уже вон колбасу нашёл, которую я для Лёши прятала.
Кирилл прожевал бутерброд и отмахнулся:
— Подумаешь, колбаса. Купишь новую.
— На что, Кир? Ты мне денег не дал.
— Так я ж тебе говорил, макарон купи. Чего ты привязалась?
Свекровь покачала головой:
— Надя, ты зря на Кирюшу наговариваешь. Он мужик работящий, всё для семьи. А ты вечно недовольна. Посмотри, как я жила — одна сына поднимала, на всём экономила, а он у меня всегда одет-обут был.
— Людмила Петровна, — ответила я устало, — вы вон на пенсию живёте, а у нас двое детей. Мы до сих пор кредит за вашу путёвку в санаторий выплачиваем. Тот, который вы брали на себя, а платить нам пришлось. Вот уже полгода тянем.
Свекровь поперхнулась чаем, поставила кружку.
— Ну вот, опять ты про путёвку. Я же для здоровья брала, мне врачи прописали. А вы с Кирюшей — семья, должны помогать.
— Мы помогаем, — сказала я. — Только почему-то у нас из-за этой помощи в холодильнике пусто, а у Кирилла шкаф ломится от новых шмоток.
Кирилл стукнул кулаком по столу:
— Хватит! Маму не трогай! Она для меня всё сделала, я перед ней в долгу. А ты... ты просто завидуешь, что у меня есть мать, которая меня любит, а твоя вечно нос суёт не в свои дела.
Я промолчала. Про свою маму он мог говорить что угодно, но это было неправдой. Мама никогда не лезла, не указывала, не приходила без спроса.
Свекровь вздохнула, промокнула губы салфеткой.
— Ладно, Кирюша, не ссорьтесь. Я пойду, наверное. Вы тут разбирайтесь сами. А я внуков хотела проведать, а меня попрекают.
Она встала, поправила платок и направилась в прихожую. Кирилл пошёл её провожать. Я осталась на кухне, смотрела на недоеденный бутерброд, на батон, на молоко. Какая-то безысходность навалилась.
Вдруг из ванной донёсся шум воды. Лёша мыл руки. Я встала, чтобы пойти помочь ему вытереться, и заодно зашла в ванную за полотенцем. И тут я увидела.
На стиральной машине лежала моя косметичка. Та самая, старая, которую я купила ещё до декрета. Она была открыта. Рядом валялись тюбики, помада, кисточки. Мой тональный крем — единственный, хороший, купленный полгода назад на распродаже за тысячу с лишним — был раздавлен. Кто-то пытался выдавить остатки и не справился, просто смял тюбик. Дорогая помада, подарок подруги на Новый год, лежала со сломанным стержнем. Рассыпаны были тени, сломана кисточка.
Я застыла. Потом медленно подошла, потрогала пальцем раздавленный крем. Он был ещё свежий, значит, это случилось сегодня. В доме были только Кирилл, я и свекровь. Я даже не сомневалась, кто это сделал.
Я вышла из ванной и подошла к прихожей. Кирилл как раз закрывал дверь за матерью.
— Людмила Петровна, подождите, — окликнула я.
Свекровь обернулась, уже стоя на лестничной площадке.
— Чего тебе?
— Зайдите на минуту.
Она нехотя переступила порог. Кирилл нахмурился:
— Надя, что ещё?
Я посмотрела на свекровь прямо в глаза.
— Людмила Петровна, вы зачем лазили в мою косметичку?
Свекровь дёрнулась, но быстро взяла себя в руки. Лицо стало обиженным.
— В какую косметичку? Я ничего не трогала. Ты что, с ума сошла?
— Я не сошла с ума. Моя косметика раздавлена, помада сломана. Больше некому. Вы были в ванной, когда я укладывала Катю.
— Да я зашла руки помыть! — всплеснула руками свекровь. — А там на машинке какая-то сумка валялась, я её подвинула, может, нечаянно задела. А она упала. Я не специально. Подумаешь, помада — купишь новую.
— На что? — выкрикнула я. — Вы сломали мои единственные хорошие вещи! И даже не извинились!
Кирилл шагнул между нами.
— Замолчи, Надя! Ты на мать кричишь? Да твоя косметика гроша ломаного не стоит! Купишь другую, дешёвую. Или вообще не пользуйся, тебе уже не двадцать лет.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
— Это всё, что ты можешь сказать? Твоя мать сломала мои вещи, а ты её защищаешь?
— А ты не смей на мать голос поднимать! — рявкнул Кирилл. — Она старше, она уважения требует. А ты... ты вообще кто? Сидишь дома, ничего не делаешь, только ноешь.
Свекровь всхлипнула, прижала платок к глазам.
— Кирюша, я пойду, не надо ссориться. Я не хочу быть причиной ваших скандалов. Просто зашла внуков проведать, а меня чуть ли не воровкой называют.
Она открыла дверь и вышла, громко хлопнув. Кирилл повернулся ко мне, злой, с красными пятнами на лице.
— Довольна? Мать прогнала. Теперь будешь мне мозг выносить?
— Я ничего не прогнала. Она сама ушла. А ты... ты вообще не видишь, что происходит? Твоя мать лезет в наши дела, ломает мои вещи, а ты её покрываешь.
— Потому что она мать! А ты кто? Ты просто жена, с которой я живу, потому что так надо. Дети есть.
У меня внутри всё оборвалось. Я молча развернулась и пошла в ванную. Села на край, собрала остатки косметики в мусорное ведро. Помаду, которой почти не пользовалась, оставила — может, склеить? Но поняла, что это бесполезно.
Из коридора донёсся голос Лёши:
— Пап, а почему мама плачет?
Кирилл ответил раздражённо:
— Иди спать, не твоё дело.
Я закрыла лицо руками и беззвучно заплакала.
Я сидела в ванной, пока слёзы не кончились. Ведро с остатками косметики стояло рядом, я смотрела на сломанную помаду и чувствовала только пустоту. Не злость, не обиду — просто тяжёлую, липкую усталость.
За дверью было тихо. Кирилл, кажется, ушёл на кухню, слышно было, как звякнула кружка. Лёша, наверное, стоит в коридоре и не знает, что делать. Я умылась холодной водой, вытерла лицо полотенцем и вышла.
Лёша стоял у двери в детскую и смотрел на меня большими глазами.
— Мам, ты чего?
— Ничего, сынок. Просто устала. Пойдём спать.
Я взяла его за руку, отвела в комнату, помогла раздеться и уложила в кровать. Катя спала, раскинув руки, посапывала. Я поцеловала Лёшу в лоб, пожелала спокойной ночи и выключила свет.
На кухне горел свет. Кирилл сидел за столом, пил чай и смотрел в телефон. Перед ним стояла пустая тарелка из-под бутербродов. Он даже не поднял голову, когда я вошла.
Я села напротив. Молчала. Он тоже молчал. Тишина была такой плотной, что её можно было резать ножом.
— Кирилл, нам надо поговорить, — сказала я наконец.
— О чём? — не отрываясь от телефона.
— О нас. О детях. О том, что дальше делать.
Он отложил телефон, посмотрел на меня с привычным раздражением.
— Что значит «что делать»? Жить дальше. Работать, детей растить. Чего ты опять выдумала?
— Я не выдумываю. Посмотри, во что мы превратились. Ты меня не слышишь, я тебя боюсь. Дети видят скандалы. Твоя мать приходит и делает что хочет.
— А что мать? Мать нормально относится. Это ты вечно недовольна. У неё ключи есть, она имеет право заходить. Внуки всё-таки.
— Она ломает мои вещи и не извиняется. А ты её защищаешь.
— Ой, да ладно тебе с этой косметикой, — отмахнулся Кирилл. — Купим новую, не ной.
— На что купим? Ты мне денег не даёшь. У меня копейки.
— Так работай больше. Иди в офис, найми няньку. Чего сидишь дома?
— Ты предлагаешь нанимать няньку на мою зарплату в сорок тысяч? Чтобы я отдавала половину, а работала как лошадь? А кто будет с детьми, когда они болеют? Ты?
Кирилл промолчал. Он никогда не сидел с детьми, даже когда они болели. Я брала больничный, хотя официально числилась в декрете и подрабатывала на дому.
— Ладно, — сказал он. — Давай завтра. Я спать хочу.
Он встал и ушёл в спальню, даже не обернувшись. Я осталась на кухне одна. Сидела, смотрела в окно на тёмный двор и думала: как я дошла до такой жизни?
Мы познакомились пять лет назад. Он казался заботливым, весёлым, уверенным в себе. Через полгода я забеременела, мы расписались. Сначала всё было нормально, но после рождения Лёши что-то сломалось. Кирилл стал раздражительным, начал задерживаться на работе, потом появились друзья, пиво по вечерам, новые шмотки. Я сначала думала — устаёт, перерабатывает. Потом поняла: просто ему плевать.
Я сидела до полуночи. Потом тихо прошла в спальню, легла на край кровати. Кирилл спал, повернувшись спиной, и похрапывал. Я лежала и смотрела в потолок. Заснуть не могла.
Утром я встала рано, покормила детей, собрала Лёшу в садик. Кирилл ещё спал. Я разбудила его перед уходом:
— Кир, я Лёшу отведу. Ты Катю покормишь? Смесь на столе, разводи, как написано.
Он что-то пробурчал в подушку. Я не стала ждать ответа, одела Лёшу и вышла.
По дороге в садик Лёша молчал. Потом вдруг спросил:
— Мам, а папа нас любит?
Я остановилась, присела на корточки, посмотрела ему в глаза.
— Конечно, любит, сынок. Просто он устаёт на работе.
— А почему он с нами не играет?
— Он играет, просто редко. У него мало времени.
Я врала. Кирилл не играл с детьми никогда. Максимум — мог посадить Лёшу рядом и включить мультики, а сам уйти в телефон.
Я отвела Лёшу, вернулась домой. Катя уже проснулась, сидела в кроватке и плакала. Кирилл даже не встал. Я покормила дочку, переодела, посадила в манеж. Кирилл вышел на кухню только в одиннадцатом часу, лохматый, небритый.
— Есть чего?
— Там каша осталась. Или бутерброды сделай.
Он поморщился:
— Надоела каша. Может, сходишь в магазин?
— Я вчера ходила, денег нет. Ты мне не дал.
— А у самой?
— У самой триста рублей. На хлеб и молоко хватит, но это детям.
Кирилл вздохнул, полез в карман джинсов, достал мятые купюры, бросил на стол.
— Вот, возьми. Купи чего-нибудь нормального.
Я посмотрела на деньги. Тысяча рублей. Целое состояние по нашим меркам.
— Спасибо, — сказала я.
Он хмыкнул и ушёл в душ.
Я одела Катю, взяла сумку и пошла в магазин. По пути зашла в аптеку — нужно было купить памперсы, они заканчивались. В очереди стояла женщина, разговаривала по телефону:
— ...Да я этому юристу уже тысячу отдала за консультацию. Говорит, если докажу, что он изменял, то квартира моя. А как докажешь?
Я замерла. Юрист. Консультация. Раньше я никогда не думала об этом всерьёз. Развод казался чем-то далёким, невозможным. А вдруг?
Я купила памперсы, продукты и пошла домой. Всю дорогу думала. Вечером, когда Кирилл ушёл к друзьям, я залезла в интернет и набрала в поиске: «юрист по семейным делам консультация бесплатно».
Нашла несколько сайтов, почитала статьи. Там было про раздел имущества, про алименты, про определение места жительства детей. Чем больше я читала, тем страшнее становилось. Оказывается, если разводиться, то можно остаться вообще ни с чем. Квартира у нас не наша — муниципальная, приватизирована на Кирилла ещё до свадьбы. Машины нет. Дача у его родителей. Всё, что нажито — только старый холодильник да мебель, которую мы покупали вместе. Но мебель без чеков ничего не стоит.
А его шкаф? А его вещи? Юридически, если он купил их на свою зарплату — это его личное. И доказать, что зарплата общая, почти невозможно, если нет брачного договора.
Я просидела за компьютером до часу ночи. Нашла телефон какой-то юридической консультации, записала в блокнот. Решила: позвоню завтра.
Кирилл вернулся поздно, пьяный. Грохнул дверью, ввалился в спальню, рухнул на кровать, даже не раздеваясь. От него разило перегаром и чужими духами. Я отвернулась к стене и притворилась спящей.
Утром он проспал до обеда. Я уже сходила с Катей на прогулку, забрала Лёшу из садика. Кирилл выполз на кухню, помятый, злой.
— Голова болит, — пожаловался он. — Сделай рассолу.
— Нет рассола. Огурцы закончились.
— А чего не купила?
— Ты мне дал тысячу, я купила продукты и памперсы. Рассол не входил.
Он поморщился, налил воды из-под крана, выпил.
— Слушай, — сказал он вдруг, — у меня к тебе разговор.
Я насторожилась.
— Какой?
— Мать звонила. Говорит, что мы с тобой совсем распустились, детей не воспитываем, порядок не наводим. Она предлагает помочь. Может, переедет к нам на недельку, приберётся, научит тебя хозяйство вести?
У меня внутри всё похолодело.
— Кирилл, нет. Только не это. Она уже здесь хозяйничает, как хочет. Я не выдержу.
— А что ты предлагаешь? Мать хочет как лучше. И потом, она одна, скучает. Мы должны помогать.
— Она же только вчера была. И всё сломала.
— Опять ты за своё, — разозлился он. — Я с тобой по-хорошему, а ты...
В этот момент зазвонил его телефон. Он глянул на экран, отошёл в коридор. Я слышала обрывки разговора:
— Да, мам... Ну, я говорил... Не хочет... Да понимаю... Ладно, сам решу.
Он вернулся, злой как чёрт.
— В общем, мама завтра приедет. Поживёт немного. Чтобы без разговоров.
— Кирилл, это моя квартира тоже. Мы здесь вместе живём. Я против.
— Ты против? — он усмехнулся. — Ты вообще кто? Прописки у тебя здесь нет. Ты только зарегистрирована по браку. Квартира муниципальная, а я ответственный квартиросъёмщик. Так что решаю я.
Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он никогда раньше не говорил такого.
— То есть ты можешь выгнать меня с детьми? — спросила я тихо.
— Могу, — ответил он. — Но пока не собираюсь. Если будешь себя хорошо вести.
Он встал и ушёл в комнату, оставив меня на кухне с Катей на руках. Я смотрела на дверь и чувствовала, как мир рушится окончательно.
Вечером, когда дети уснули, я достала блокнот с телефоном юриста. Завтра же позвоню. Сколько бы это ни стоило.
Утром я проснулась от того, что на кухне гремели кастрюли. Спросонья не поняла, что происходит, а когда зашла туда, увидела свекровь. Людмила Петровна стояла у плиты в моём фартуке и помешивала что-то в сковородке. На столе уже лежала гора продуктов: крупы, макароны, тушёнка, банки с соленьями.
— О, проснулась, — сказала она, даже не обернувшись. — А я тут завтрак готовлю. Кирюше надо нормально питаться, а не бутербродами. Садись, будем есть.
Я стояла в дверях и не знала, что сказать. Вчерашний разговор с Кириллом всплыл в памяти: «Я ответственный квартиросъёмщик, решаю я». Значит, она всё-таки приехала.
— Людмила Петровна, вы надолго? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— А что, уже выгоняешь? — она обернулась, и в глазах сверкнула знакомая колючка. — Я к сыну приехала, помочь. А ты, если не нравится, можешь к маме съездить, погостить.
Из спальни вышел Кирилл, потянулся, зевнул.
— Мам, привет. А где моя кружка?
— Я всё помыла, вот твоя любимая, — свекровь достала из шкафа его старую кружку с отбитой ручкой, которую я давно хотела выбросить. — Надя, почему у тебя посуда грязная в раковине стоит? Не порядок.
— Я вчера устала, дети поздно уснули, — ответила я. — Сегодня помою.
— Вечно у тебя отговорки. Вот я в твои годы и работала, и за хозяйством следила, и сына растила. А ты сидишь дома, детей в садик водишь, и то ничего не успеваешь.
Я промолчала. Взяла Катю на руки, пошла её кормить. Из кухни доносились голоса: свекровь что-то рассказывала Кириллу, он смеялся. Чувствовала себя чужой в собственном доме.
Днём, когда Кирилл ушёл куда-то по делам, свекровь принялась за шкафы. Она перебирала вещи в детской, в спальне, на антресолях. Я пыталась заниматься Катей, но краем глаза видела, как она вытаскивает мои старые вещи, рассматривает, брезгливо отбрасывает.
— Надя, это что за тряпьё? — она вытащила мой старый свитер, который я носила ещё до свадьбы. — Выбросить надо, а ты хранишь. Зачем?
— Это память, — ответила я. — Мама вязала.
— Память, — фыркнула она. — Жить надо сейчас, а не прошлым. Смотри, у Кирюши всё новое, качественное. А ты как оборванка ходишь. Не стыдно?
Я сжала зубы и ничего не ответила. Катя заплакала, я ушла в комнату кормить её грудью.
Вечером, когда Кирилл вернулся, свекровь накрыла на стол. Настоящий ужин: суп, котлеты, пюре. Давно у нас такого не было. Кирилл сел за стол, довольно улыбнулся:
— Вот, мама приехала, сразу порядок. А то вечно макароны да каша.
— Ешь, сынок, ешь, — пододвинула она ему тарелку. — А ты, Надя, почему детей не кормишь? Лёша вон сидит голодный.
Я посмотрела на Лёшу — он сидел на своём стульчике и смотрел на еду. Я наложила ему пюре, котлету, налила компот. Свекровь наблюдала, поджав губы.
— Ложку неправильно держит. Не учишь совсем. Вон у Кирюши в детстве всегда ложка правильно в руке лежала.
— Он ещё маленький, — ответила я. — Научится.
— Маленький, а уже четыре года. В этом возрасте всё должны уметь.
Я промолчала. Лёша посмотрел на меня, потом на бабушку, и тихо спросил:
— Бабушка, а ты долго будешь у нас жить?
— А что, внучек, не рад? — она улыбнулась, но улыбка была натянутой. — Я к вам надолго. Помогать буду.
Лёша ничего не сказал, только опустил глаза в тарелку.
После ужина, когда дети уснули, я улучила момент и вышла в подъезд позвонить. Номер юриста был записан в телефоне. Я набрала, долго слушала гудки, потом ответил женский голос:
— Юридическая консультация, Ольга Сергеевна, слушаю.
Я замялась, но потом выпалила:
— Здравствуйте, мне нужна консультация по семейным делам. Развод, дети, имущество. Я могу прийти?
— Конечно, приходите. Завтра с десяти до шести. Запись есть на одиннадцать, на три.
— Запишите меня на три, пожалуйста. Я приду.
— Фамилия, имя, телефон. И не забудьте паспорт и свидетельства о браке, о рождении детей, если есть.
Я продиктовала данные, попрощалась и зашла в квартиру. Сердце колотилось. Свекровь стояла в коридоре, руки в боки.
— Ты где была?
— Выходила, позвонить.
— Кому это в подъезде звонить? От мужа секреты?
— Нет, подруге. Личное, — я старалась говорить спокойно.
— Личное, — передразнила она. — Ладно, иди спать. Завтра с утра будем уборку делать. Я тут везде пыль нашла, не порядок.
Я прошла в спальню, легла. Кирилл уже храпел. Я лежала и думала о завтрашнем дне. Надо будет придумать, как уйти к юристу, чтобы никто не заметил.
Утром я встала пораньше, собрала Лёшу в садик, покормила Катю. Свекровь уже хозяйничала на кухне.
— Надя, я сегодня с Катей посижу, а ты сходи в магазин, продукты купи. Вот список, — она протянула листок.
Я взяла список, посмотрела: мясо, рыба, сыр, масло, фрукты. Всё дорогое.
— Людмила Петровна, у меня денег столько нет. Кирилл дал только тысячу, мы её уже потратили.
— А где ваши деньги? Вы же получаете оба.
— Я получаю сорок, но они уходят на детей, на садик, на коммуналку. У Кирилла сорок, он тратит на себя.
— Значит, неправильно распределяете. Надо семейный бюджет планировать. Ладно, дам я тебе денег, но потом отдадите. Держи, — она достала из кошелька две тысячи и протянула мне.
Я взяла, поблагодарила. Но внутри всё кипело. Она даёт деньги, а потом будет попрекать.
— Спасибо, я схожу. Только мне к врачу надо сегодня, в три часа. Я быстро, к четырём вернусь.
— К какому врачу? — насторожилась свекровь.
— К гинекологу, плановый осмотр. Я записалась давно.
Она посмотрела подозрительно, но ничего не сказала. Я одела Катю, взяла сумку и вышла. Сначала зашла в магазин, купила всё по списку. Потом отвезла продукты домой, оставила на кухне, и сказала, что побежала к врачу.
Я приехала к офису на полчаса раньше. Сидела в коридоре, рассматривала выцветшие стены, объявления на доске. Народу было немного. Ровно в три меня пригласили.
Ольга Сергеевна оказалась женщиной лет пятидесяти, с усталым лицом и внимательными глазами. Она жестом пригласила сесть, открыла блокнот.
— Рассказывайте.
Я начала говорить. Сначала сбивчиво, потом всё увереннее. Про пустой холодильник, про шкаф с вещами, про свекровь, про кредит за путёвку, про угрозы мужа, что я никто без прописки. Ольга Сергеевна слушала, кивала, иногда задавала вопросы. Когда я закончила, она вздохнула.
— Ситуация, к сожалению, типовая. Давайте по порядку. Квартира, где вы живёте, муниципальная, приватизирована на мужа до брака — значит, вашей доли там нет. Даже если вы прописаны, право на проживание у вас есть, но собственность — его. При разводе вас могут выписать только через суд, и то если докажут, что вы не член семьи. Но с детьми обычно не выписывают.
— А если он скажет, что я не член семьи? — спросила я.
— Придётся доказывать обратное. Но обычно суды оставляют мать с детьми, даже в муниципальной квартире. Детей до 18 лет выписать нельзя без предоставления другого жилья. Так что не бойтесь.
Я выдохнула.
— Что с вещами? Его шкаф, мои вещи?
— Вещи индивидуального пользования разделу не подлежат. То, что он носит, — его. То, что вы носите, — ваше. Но если вы покупали, например, бытовую технику, мебель, и можете доказать чеками, что платили вы, можно попытаться разделить. Но судя по вашему рассказу, крупных покупок не было.
— Нет, только мебель старая, ещё от его родителей.
— Значит, делить практически нечего. Алименты — да, на двоих детей треть его дохода. Но если он официально получает сорок тысяч, то алименты будут около тринадцати. Не густо.
— Он говорил, что устроится на полставки, чтобы платить копейки.
— Может. Это проблема многих. Но вы тоже можете подать на алименты в твёрдой сумме, если докажете, что доход нестабильный или он скрывает. Но это сложно, нужны доказательства.
Я слушала и понимала, что выхода почти нет. Ольга Сергеевна продолжала:
— Насчёт наследства. Если он получит квартиру от бабушки, это его личное. Вы не сможете претендовать. Но если вы вложите свои средства в ремонт, сможете требовать компенсацию. Только нужно сохранять чеки.
— Какие чеки, у меня денег нет.
— Понимаю. Советую вам собирать доказательства. Записывайте разговоры на диктофон (в рамках закона, для себя), сохраняйте переписки, чеки, выписки. Фиксируйте всё, что он говорит про деньги, про угрозы. Это пригодится в суде, если дойдёт до определения места жительства детей.
— Он грозился отсудить детей.
— Это пустые угрозы. Суд практически всегда оставляет маленьких детей с матерью, если она не алкоголичка и не наркоманка. А вы работаете, заботитесь о детях, у вас есть где жить (у мамы, например). Не бойтесь. Но тянуть не советую. Если отношения невыносимы, уходите. Жить в таком стрессе вредно и вам, и детям.
Я вышла от юриста с тяжёлым сердцем. С одной стороны, стало легче: меня не выгонят на улицу с детьми. С другой — перспективы были безрадостные: нищая жизнь на алименты и подработки.
Я вернулась домой к пяти. Открыла дверь и услышала голос свекрови из спальни. Она говорила по телефону, видимо, с подругой, и не слышала, как я вошла.
— ...Да представляешь, пришла, а у неё в шкафу такое... Барахло, стыдно сказать. А косметика, я тебе скажу, дорогая, хоть и старая. Я одну помаду сломала случайно, так она истерику закатила. А Кирюша мне новую купит, он маму любит. Нет, эта Надька вообще ни на что не годна, детей запустила, в доме бардак. Но ничего, я тут всё приведу в порядок. И вообще, Кирюша сказал, что если она не исправится, он её выгонит. А детей мы себе заберём, я выращу. У меня же теперь своя квартира будет, бабушкина, Кирюше оформим, так что есть где жить. А ей ничего не светит, пусть катится...
Я стояла в коридоре и слушала. Руки сжались в кулаки. Они уже всё решили. Они уже спланировали мою жизнь. А я? Я просто мебель.
Я тихо разулась и зашла на кухню. Свекровь, видимо, услышала, вышла из спальни.
— О, пришла? Ну как врач?
— Нормально, — ответила я, стараясь не показывать, что слышала разговор.
— А мы тут с Катей играли, она хорошая девочка, на тебя не похожа, в нашу породу пошла.
Я промолчала. Прошла в детскую, взяла Катю на руки. Она улыбнулась, обняла меня за шею. Я прижала её к себе и подумала: никому я вас не отдам.
Вечером вернулся Кирилл. Пришёл довольный, с пакетом. Опять новая футболка, ещё одна.
— Смотри, мам, как тебе? — он развернул футболку, дорогую, с логотипом.
— Ой, Кирюша, красота! — всплеснула руками свекровь. — А сколько стоит?
— Пять тысяч, по акции взял.
— Молодец, умеешь себя баловать. А то Надя вон ходит как попало, а ты должен выглядеть.
Я стояла у плиты, готовила ужин, и молчала. Внутри всё клокотало. Но я решила: буду терпеть, пока не придумаю, как уйти. Юрист сказала собирать доказательства. Начну прямо сегодня.
После ужина, когда Кирилл ушёл в душ, я взяла его телефон (он часто оставлял без пароля) и сфотографировала несколько чеков из магазинов одежды, которые валялись в ящике. Переслала себе. Потом зашла в его переписку с матерью. Там было много: про меня, про детей, про квартиру. Я быстро пролистала и сделала скриншоты самых гнусных сообщений, где они обсуждали, как меня «выставить».
Сердце колотилось как бешеное. Я понимала, что это подло, но другого выхода не было. Если начнётся война, у меня должны быть козыри.
Ночью я долго не могла уснуть. Лежала и думала о том, как скажу маме, как буду собирать вещи. Надо было решаться. Но страх останавливал. А вдруг не получится? Вдруг он правда отсудит детей?
Под утро я задремала, и мне приснилось, что я иду по длинному коридору, а в конце свет. Я открываю дверь, а там пустота.
Утром я встала с твёрдым решением: уходить. Сегодня же позвоню маме и скажу, что мы приезжаем. Но сначала надо пережить этот день.
Утро началось как обычно. Я встала в семь, покормила Катю, собрала Лёшу в садик. Свекровь уже была на кухне, гремела кастрюлями. Запахло жареной картошкой.
— Надя, Лёше в садик с собой дай нормальную еду, а не эти ваши бутерброды. Я тут котлет нажарила, положи ему.
Я посмотрела на котлеты. Они были явно вчерашние, но пахло вкусно.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что, — буркнула она. — Лишь бы ребёнок сытый был, а то вечно макаронами кормите.
Я промолчала. Одела Лёшу, взяла пакет с котлетой и хлебом, вышла. По дороге в садик Лёша спросил:
— Мам, а почему бабушка всё время ругается?
— Она не ругается, она переживает.
— А почему она говорит, что ты плохо готовишь?
— Потому что у неё своё мнение.
— А ты правда плохо готовишь?
Я остановилась, присела перед ним.
— Лёша, я готовлю как умею. И ты всегда сытый, правда?
— Правда, — кивнул он. — Мам, а когда бабушка уедет?
— Скоро, сынок. Совсем скоро.
Я поцеловала его и отвела в группу. Сама пошла домой, но не спешила. Хотелось побыть одной, подумать. Вчерашние скриншоты лежали в телефоне, я перечитывала их ночью. Там было много грязи. Про то, какая я плохая хозяйка, про то, что дети неухоженные, про то, что меня надо выгнать, а детей забрать. И про квартиру. Про бабушкину квартиру, которую они оформляют на Кирилла, чтобы «было где жить, когда Надька уйдёт».
Я зашла в парк, села на скамейку. Было холодно, мартовский ветер продувал куртку. Я достала телефон и набрала маму.
— Мам, привет. Ты одна?
— Одна, Надюш. Что случилось? Голос какой-то странный.
— Мам, мне нужно с тобой поговорить. Серьёзно.
— Говори.
— Мам, я, наверное, уйду от Кирилла. Совсем.
В трубке повисла тишина. Потом мама вздохнула.
— Я давно ждала этого, дочка. Только думала, ты раньше решишься. Что случилось?
— Много всего. Он денег на семью не даёт, всё на себя тратит. Свекровь приехала и хозяйничает, вещи мои ломает, детей против меня настраивает. А Кирилл сказал, что я никто, прописки нет, может выгнать.
— Ах ты ж... — мама запнулась. — Надя, приезжай. Прямо сейчас приезжай. Место есть, раскладушку поставим, не в тесноте, да не в обиде.
— Мам, я боюсь. Он сказал, что детей отсудит.
— Не отсудит. Пугает. Ты мать, ты с ними с рождения, а он их даже на руки лишний раз не берёт. Не бойся, дочка. Приезжай.
— Мне собраться надо. Документы взять, вещи детские.
— Собирайся. И звони, как выйдешь. Я встречу.
Я положила трубку. На душе стало легче, но страх остался. Я пошла домой, по дороге купила несколько больших пакетов в магазине. На всякий случай.
Дома свекровь сидела с Катей, смотрела телевизор. Катя сидела в манеже, скучала. Увидев меня, заплакала, потянула ручки.
— О, явилась, — сказала свекровь. — А мы тут без тебя справляемся. Катя уже есть просила, я ей каши сварила.
— Спасибо, — я взяла дочку на руки, прижала к себе.
— Ладно, я пойду в магазин, продукты закончились. А ты тут приберись, а то пыль везде.
Она оделась и ушла. Я осталась одна с Катей. Сердце колотилось. Я понимала, что другого шанса может не быть. Сейчас или никогда.
Я положила Катю в кроватку, дала ей игрушку и начала собираться. Документы: паспорта, свидетельства о рождении, СНИЛС, медицинские полисы — всё было в одном ящике. Я сложила их в отдельную папку, сунула в сумку. Потом достала пакеты и пошла в детскую.
Лёшины вещи: штаны, футболки, тёплая куртка, шапка, ботинки. Катины: комбинезон, кофточки, ползунки, запасные соски, бутылочки, смесь. Всё это я аккуратно сложила в пакеты. Своё брать не стала — только старую куртку, джинсы, пару футболок и тот самый халат. Всё равно ничего хорошего у меня не было.
Спрятала пакеты в шкаф, чтобы не бросались в глаза. Вдруг свекровь вернётся раньше. Телефон зазвонил — мама.
— Надя, я тут подумала. Ты как поедешь? На такси? Я деньги переведу.
— Мам, у меня есть немного. Я позвоню, когда выйду.
— Хорошо. Дочка, держись. Всё будет хорошо.
Я снова положила трубку. Катя заплакала, я взяла её на руки, стала качать. Сама думала: как сказать Кириллу? Или не говорить? Просто уйти, пока его нет?
Решила: уйду вечером, когда он придёт с работы. Заберу детей и уйду. А там будь что будет.
Вернулась свекровь с полными пакетами. Начала раскладывать продукты, командовать, что готовить на ужин. Я слушала вполуха, кивала, а сама думала о своём.
Кирилл пришёл в семь. Довольный, пахло пивом. Сел за стол, свекровь накрыла ужин. Я кормила Катю в детской, вышла только когда Лёшу позвали есть. Села за стол, наложила ему еды.
— Надя, а ты чего не ешь? — спросила свекровь.
— Не хочется.
— Опять нос воротишь. Я старалась, готовила, а ты не ешь.
— Я просто не голодна.
Кирилл посмотрел на меня подозрительно.
— Ты чего такая странная?
— Нормальная, — ответила я. — Просто устала.
После ужина я уложила детей. Катя уснула быстро, Лёша долго ворочался. Я сидела рядом, гладила его по голове.
— Мам, ты чего не спишь?
— Я потом лягу. Спи, сынок.
Он закрыл глаза и засопел. Я вышла в коридор. Свекровь с Кириллом сидели на кухне, пили чай, о чём-то шептались. Я тихо прошла в спальню, достала из-под кровати пакеты. Проверила, всё ли взяла. Документы в сумке, вещи в пакетах. Осталось только дождаться, когда они уснут.
Я легла на кровать, притворилась спящей. Кирилл пришёл через час, лёг, сразу захрапел. Я лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок и ждала. Наконец, часы показали два ночи. Я встала, на цыпочках вышла в коридор. В комнате свекрови было тихо.
Я оделась, натянула куртку. Потом пошла в детскую. Лёша спал, разметавшись. Я тихонько разбудила его.
— Лёша, вставай, — шепнула я. — Тихо, не кричи.
— Мам, чего? — испуганно прошептал он.
— Мы едем к бабушке в гости. Только тихо, папу разбудишь.
Он послушно встал, я одела его прямо в пижаме, накинула куртку. Катю взяла на руки, она даже не проснулась, только чмокнула губами. Пакеты я взяла заранее, они стояли в прихожей.
Мы вышли в коридор. Я надела обувь, Лёшу обула. Открыла дверь — она скрипнула, и у меня сердце ушло в пятки. Замерла. Тишина.
Мы вышли на лестничную клетку. Я закрыла дверь, стараясь не щёлкать замком. Получилось. Лифт вызывать боялась — шумно. Пошли пешком. Лёша спускался медленно, держась за перила. Я с Катей на руках и пакетами еле удерживала равновесие.
Пятый этаж, четвёртый, третий, второй, первый. Наконец подъездная дверь. Улица. Холодный ветер, пустой двор, фонари. Я перевела дух.
— Мам, а почему мы ночью? — спросил Лёша.
— Так надо, сынок. Не бойся.
Я достала телефон, вызвала такси. Машина приехала через десять минут. Мы сели, я назвала адрес мамы. Водитель посмотрел на нас с детьми ночью, но ничего не сказал.
Всю дорогу я тряслась. Боялась, что Кирилл проснётся, хватится, начнёт звонить. Но телефон молчал. Только когда мы подъехали к маминому дому, он зазвонил. Я сбросила.
Мама уже стояла у подъезда, кутаясь в пальто. Увидела нас, бросилась навстречу.
— Наденька, доченька, — она обняла меня, забрала пакеты, взяла Лёшу за руку. — Быстрее в дом, замёрзнете.
Мы поднялись в квартиру. Мама сразу включила чай, достала одеяла. Я положила спящую Катю на диван, обложила подушками. Лёша сидел на кухне, смотрел на нас.
— Есть хочешь? — спросила мама.
— Нет, бабушка, я спать хочу.
— Иди, я постелила в комнате.
Он ушёл. Я села на табуретку и разрыдалась. Мама обняла меня, гладила по голове.
— Ну всё, всё, дочка. Ты дома. Всё будет хорошо.
— Мам, он меня убьёт, когда узнает.
— Не убьёт. Не посмеет. Ты с детьми, ты мать. Если придёт — в милицию позвоню. Не бойся.
Я плакала долго, пока слёзы не кончились. Мама поила меня чаем, успокаивала. Под утро я провалилась в тяжёлый сон.
Проснулась от телефонного звонка. Часы показывали девять утра. Звонил Кирилл. Я не брала. Он звонил снова и снова. Потом пошли сообщения:
«Ты где?»
«Вернись немедленно»
«Я полицию вызову»
«Детей украла, тварь»
Я не отвечала. Потом позвонила свекровь. Я сбросила. Мама зашла в комнату.
— Он звонит?
— Да.
— Не отвечай. Пусть нервничает. Соберись, дочка. Сейчас самое трудное начнётся.
Я встала, пошла к детям. Катя уже проснулась, сидела на диване и улыбалась. Лёша возился с машинками, которые мама достала из старых запасов. Всё было почти нормально.
Кроме одного: я знала, что это только начало. Впереди суд, разбирательства, скандалы. Но я была готова. Ради детей я была готова на всё.
Первые две недели после побега были самыми тяжёлыми. Кирилл звонил по десять раз на дню. То орал матом, требуя вернуться, то ныл, что скучает и дети ему нужны. Я не брала трубку. Тогда он начал писать сообщения. Одно страшнее другого.
«Ты труп, я тебя найду»
«Детей заберу, поняла? У тебя нет жилья, нет денег, ты никто»
«Мать в полицию заявление написала, жди»
Я показывала эти сообщения маме. Она только качала головой.
— Не бойся, дочка. Пусть пишет. Это ему же хуже.
Я всё равно боялась. Каждое утро начиналось с того, что я проверяла, не пришла ли полиция. Но проходили дни, и ничего не происходило. Только сообщения становились всё злее, а потом вдруг стихли.
На десятый день пришла повестка. Не в полицию — в суд. Кирилл подал на развод и требовал определить место жительства детей с ним. Я прочитала бумагу и почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Мам, он правда может их забрать?
— Нет, дочка. Не может. Но нам нужен хороший юрист. Помнишь ту женщину, к которой ты ходила?
— Ольга Сергеевна.
— Звони ей. Срочно.
Я позвонила. Ольга Сергеевна выслушала, вздохнула.
— Я так и думала, что этим кончится. Приходите, будем готовиться. И принесите всё, что собрали: скриншоты, чеки, записи. Всё пригодится.
Я собрала папку. Туда легли скриншоты переписок Кирилла с матерью, где они обсуждали, как меня выгнать и детей забрать. Туда легли фотографии чеков из магазинов одежды, которые я успела сделать. Туда легли мои чеки на детские товары и квитанции об оплате коммуналки. Мама дала распечатку переводов, которые она мне присылала на еду. Даже нашлась старая запись разговора, где Кирилл угрожал меня выгнать, — я случайно включила диктофон в тот день, когда он сказал про прописку.
Мы пришли к Ольге Сергеевне. Она долго изучала бумаги, раскладывала их по папкам, делала пометки.
— Хорошо, Надежда. Очень хорошо, что вы догадались сохранить переписки. Это серьёзный аргумент. Суд посмотрит на то, как он общается с вами, как обсуждает детей с матерью. Это характеризует его не с лучшей стороны.
— А то, что он угрожал? Это поможет?
— Поможет. Угрозы, оскорбления — всё это учитывается. Главное — донести до суда, что дети с ним будут в опасности. Не физической, конечно, но моральной. И что он не участвовал в их жизни.
— У меня есть ещё, — сказала я. — Я записывала, сколько он тратил на себя. Приблизительно. По чекам, по разговорам.
— Отлично. Сделаем таблицу. Судья увидит, что при зарплате сорок тысяч он умудрялся тратить на шмотки по двадцать-тридцать в месяц. А на еду для детей не оставалось. Это тоже аргумент.
Мы проговорили ещё час. Ольга Сергеевна объяснила, как вести себя в суде, что говорить, чего не говорить. Сказала, чтобы я оделась скромно, но опрятно. И чтобы мама пришла как свидетель.
До суда оставалась неделя. Я почти не спала, всё прокручивала в голове, что скажу. Днём занималась детьми, гуляла с ними, готовила. Мама помогала, как могла. Лёша привык, даже спрашивать перестал про папу. Только иногда говорил:
— Мам, а мы к папе поедем?
— Не знаю, сынок. Посмотрим.
Я не хотела ему врать, но и правды говорить не могла.
За день до суда позвонила свекровь. Я чуть не сбросила, но мама сказала: возьми, может, скажет что-то важное.
— Надя, — голос сладкий, как патока. — Надя, дочка, давай мириться. Кирюша без вас пропадает, плачет ночами. Дети отца должны знать. Приезжайте, поговорим.
Я чуть не рассмеялась.
— Людмила Петровна, вы серьёзно? Вы меня выгнать хотели, детей забрать, а теперь — мириться?
— Так погорячились мы, с кем не бывает. Ты прости нас, старых дураков. Кирюша всё осознал, он больше не будет.
— Он мне такие сообщения писал... Вы видели?
— Так это сгоряча, сгоряча. Мужик он, погорячился. Ты пойми, он же любит.
— Людмила Петровна, завтра суд. Там и поговорим.
Я положила трубку. Мама одобрительно кивнула.
— Правильно. Не ведись на эти сказки. Завтра они в суде другими будут.
Утром встала в шесть. Долго собиралась, одела Лёшу, Катю. Мама вызвалась посидеть с Катей, пока я в суде. Лёшу решили не брать — маленький ещё.
Я надела тёмное платье, волосы убрала, минимум косметики. Взяла папку с документами. Мама перекрестила меня на пороге.
— С Богом, дочка. Не бойся, говори правду.
В суд приехала за полчаса. Сидела в коридоре на скамейке, сжимая папку. Мимо ходили люди, адвокаты в мантиях, какие-то посетители. Пахло казёнщиной и пылью.
Ровно в десять открылась дверь, и пригласили в зал. Я вошла. Небольшая комната, стол судьи, две скамейки для сторон. За одним столом уже сидели Кирилл и его мать. Кирилл был в костюме, при галстуке, волосы зализаны. Свекровь в строгой кофте, с платочком, глаза заплаканные, губы поджаты. Рядом с ними сидел адвокат — молодой парень в очках, с папкой.
Я села за свой стол. Ольга Сергеевна подошла, положила руку на плечо.
— Не дёргайся. Всё будет хорошо.
Судья вошла — женщина лет пятидесяти, уставшее лицо, очки на цепочке. Все встали, сели. Она открыла дело, пролистала бумаги, посмотрела на нас поверх очков.
— Итак, слушается дело по иску гражданина С. к гражданке С. о расторжении брака и определении места жительства несовершеннолетних детей. Стороны, представьтесь.
Кирилл встал, откашлялся.
— С. Кирилл Андреевич, истец.
Я встала.
— С. Надежда Ивановна, ответчик.
Судья кивнула.
— Истец, вам слово. Обоснуйте свои требования.
Кирилл вышел вперёд, расправил плечи. Голос звучал уверенно, почти нагло.
— Уважаемый суд. Я требую расторгнуть брак и определить место жительства моих детей — сына Алексея, четыре года, и дочери Екатерины, полтора года — со мной. Ответчик, моя жена, самовольно покинула место жительства, забрала детей, не предупредив меня. Я содержал семью, покупал вещи, обеспечивал детей, а она... она вела себя неадекватно, транжирила деньги, не занималась хозяйством. В данный момент она живёт у матери, в стеснённых условиях, не имеет постоянного дохода. Я же имею стабильную работу, скоро получу в наследство квартиру, где смогу обеспечить детям достойные условия.
Судья слушала, делала пометки. Потом посмотрела на меня.
— Ответчик, ваше слово.
Я встала. Коленки дрожали, но я старалась говорить ровно.
— Уважаемый суд. Я не самовольно покинула мужа. Я была вынуждена уйти с детьми, потому что находиться с ним стало небезопасно. Муж систематически унижал меня, оскорблял, не давал денег на еду и детей. Все свои деньги он тратил на себя — на дорогую одежду, обувь, развлечения. Я предоставляю суду выписки с его банковской карты и чеки из магазинов одежды за последние полгода. Общая сумма трат на себя — более ста пятидесяти тысяч рублей.
Я положила бумаги на стол судьи. Кирилл дёрнулся.
— Это мои деньги! Я заработал!
— Тишина в зале, — строго сказала судья. — Продолжайте, ответчик.
— За это же время я предоставляю чеки на детское питание, памперсы, одежду для детей, квитанции об оплате детского сада и коммунальных услуг. Всё это оплачивалось с моей карты или на деньги, которые мне одалживала моя мать. Муж не давал ни копейки. В холодильнике часто было пусто, дети ели макароны, пока отец покупал себе новые кроссовки.
Я перевела дух. Судья внимательно изучала бумаги.
— Кроме того, — продолжила я, — у меня есть скриншоты переписок мужа с его матерью, где они обсуждают, как выгнать меня из квартиры и забрать детей. Также есть записи угроз в мой адрес. Всё это я предоставляю.
Я положила на стол распечатки. Свекровь всхлипнула, прижала платок к глазам. Кирилл побледнел.
— Это фальшивка! — выкрикнул он. — Она подделала!
— Гражданин С., ещё одно замечание — и я удалю вас из зала, — повысила голос судья. — У нас будет экспертиза, если потребуется. Пока продолжаем.
Слово дали свидетелям. Первой вызвали мою маму. Она рассказала, как я занимала у неё деньги на еду, как Кирилл отказывался помогать, как свекровь вмешивалась в наши дела. Говорила спокойно, без эмоций, по факту.
Потом вызвали подругу, которая подтвердила, что одалживала мне на билеты, когда я уезжала.
Свекровь попросила слова. Встала, закатила глаза.
— Уважаемый суд, это всё неправда. Мой сын — хороший отец, он любит детей. А она... она не умеет вести хозяйство, транжира, истеричка. Я сама видела, как она кричала на детей, как не кормила их. А Кирюша всегда заботился. И вообще, она увезла детей ночью, тайком. Это же похищение!
— Гражданка С., у нас уже есть показания, — остановила её судья. — Садитесь.
Суд длился два часа. Потом судья объявила перерыв до завтра — нужно было изучить все документы.
Я вышла из здания суда, села на скамейку. Руки тряслись. Ольга Сергеевна подошла, села рядом.
— Всё хорошо. Ты держалась молодцом. Судья явно на твоей стороне. Эти переписки — железобетон. Завтра будет решение.
Кирилл вышел с матерью, прошёл мимо, даже не взглянул. Свекровь что-то шипела ему, он отмахивался. Сели в машину и уехали.
Я вернулась к маме. Весь вечер не находила места. Дети чувствовали моё состояние, капризничали. Катя не хотела засыпать, Лёша просил сказку. Я еле дождалась утра.
Утром снова суд. Всё те же лица, тот же зал. Судья зачитала решение:
— Расторгнуть брак между С. Кириллом Андреевичем и С. Надеждой Ивановной. Определить место жительства несовершеннолетних детей — С. Алексея, ДД.ММ.ГГГГ года рождения, и С. Екатерины, ДД.ММ.ГГГГ года рождения — с матерью, С. Надеждой Ивановной. Взыскать с С. Кирилла Андреевича алименты на содержание детей в размере одной трети всех видов заработка ежемесячно, начиная с даты подачи иска. В удовлетворении иска С. Кирилла Андреевича об определении места жительства детей с отцом отказать полностью.
Я слушала и не верила. Получилось. Получилось!
Кирилл вскочил:
— Это несправедливо! Я буду обжаловать!
— Имеете право, — спокойно ответила судья. — Решение может быть обжаловано в течение месяца. Заседание окончено.
Он выбежал из зала, хлопнув дверью. Свекровь за ним. Я осталась сидеть. Ольга Сергеевна обняла меня.
— Поздравляю. Ты выиграла.
— Спасибо, — только и смогла сказать я.
Дома меня ждали мама с детьми. Мама всплеснула руками, когда я рассказала.
— Ну слава богу! Теперь можно жить спокойно.
— Не знаю, мам. Он сказал, будет обжаловать.
— Пусть обжалует. Там то же самое будет. У него нет шансов.
Прошёл месяц. Кирилл действительно подал апелляцию, но вышестоящий суд оставил решение без изменений. Тогда он затих. Алименты платил, но минимальные — устроился на полставки, как и обещал. Я не стала судиться дальше — сил не было. Главное, дети со мной.
Мы остались жить у мамы. Я нашла работу на удалёнке, потихоньку вставала на ноги. Лёша пошёл в садик рядом с домом, Катя привыкла к новой обстановке. Постепенно жизнь налаживалась.
Кирилл звонил редко. Раз в месяц просил увидеться с детьми, я не препятствовала. Он забирал их на пару часов, гулял во дворе, потом возвращал. Лёша рассказывал, что папа купил новую машину, что у него новая квартира, что он живёт с какой-то женщиной. Я слушала и молчала.
Однажды Лёша спросил:
— Мам, а папа нас любит?
Я долго думала, что ответить. Потом сказала:
— Сынок, папа любит тебя и Катю. Просто он не умеет это показывать. Но это не значит, что вы плохие. Вы у меня самые лучшие.
Он кивнул и побежал играть.
А я сидела на кухне, смотрела в окно и думала о том, как много всего случилось за этот год. Пустой холодильник, полный шкаф, скандалы, слёзы, суд. И как теперь всё по-другому. Трудно, бедно, но спокойно. И главное — дети сыты, одеты и счастливы. А остальное как-нибудь переживём.