Встретились подружки закадычные у Изольды в гостях. Любили они этак собраться порой. Чаю выпить в непринужденной обстановке. Встретились - и давай про житье-бытье свое толковать. Про то, как оно все ужасно сложно в личной жизни устроено.
- Я, девочки, - Маня в рюмку чаю капнула, - от этой личной жизни уже вою. С Васькой - хоть разводись. Я ему еще на первом свидании объяснила: дай нагуляться. А он: “Давай жениться, давай семью, я уже ребеночка хочу, а лучше сразу ребеночков пяток”. Слезы натурально катились у него по щетинистой морде. Потом, конечно, истина мне открылась. Дед у Васьки с большими тараканами был. “Не отдам, - сказал, - квартиру, пока не женится этот внук. Жизнь во грехе отвергаю”. Он таким подходом на старости лет за нравственность боролся. Васька ко мне однажды прибежал, бледный, трясется весь. На колени падает и на женитьбе особенно настаивает. Я возьми да согласись. Общественность еще давила, конечно: чего парень без квартиры дедовой из-за тебя останется? Выходи-ка замуж. Сколько уж можно матросить мальчонку. Взяли на жалость! А я молодая, зеленая, едва брови щипать начала. Не нагулялась, разумеется. Из-под мамкиной юбки сразу к Ваське, в дедову квартиру, угодила. Не семья у нас сейчас, а сплошная нервотрепка. Все время я шею сворачиваю на усатых и плечистых прохожих. А Васька пусть поймет и простит - с его легкой руки распрощалась я с вольной жизнью. Сам ду…ак, что на ненагулянной девушке оженился.
- Ой, и не говори, - подруга Люся махнула рукой. - Девка ты еще молодая, только в женский возраст вошла: тридцать пять годов едва отметила. И что это за мода: девок зеленых в брак тянуть? Тянут вот поросль эту зеленую, а когда поросль чуть в сознание войдет, так начинается: “Ты жена, ты мать”. Я, признаюсь, тоже не нагулялась. А щас еще и кризис среднего возраста полез. Окрутили меня в молодости и тоже на жалость взяли. Родня Петькина все ныла: сын у нас жалкий ипохондрик, не поженитесь - это сердце ему разобьет. Что же - пожалела ипохондрика. А щас очень хочется вторую молодость. Бес у меня в ребре сидит или кто-то навроде. Присматриваюсь пока к коллеге. Стройный такой парень и норовистый - как конь на вольном лугу. Подмигиваю ему украдкой. Мол, не обидит тетя, не боись. А он краснеет. А ипохондрик что? Лысеет и полнеет тем временем. Я с ним, девочки, бабкой себя чувствую. Прошу его потерпеть. Мол, будь мудрее, Петр, я нагуляюсь и осяду в очаге семейном когда-нибудь.
Подруга Изольда эти разговоры слушает и немного глазенки за очками подкатывает. Она из подружек самая решительная. И уже вовсю нагуливается, а не разговоры разговаривает.
- Девочки, вы погрязли в рефлексиях, - Изольда очки поправила и отставила чай. - Мне бабка моя, царствие ей небесное, всегда говорила: “Ты главное - нагуляйся до замужества. Муж у тебя будет один, а мужиков - много. Надо успеть, пока спрос есть”. А я чего? Петровича повстречала и все бабкины заветы позабыла. Гормоны взыграли. Я ж геологичка была. Из тайги вышла - а мне навстречу Петрович. “О, - подумала я, - живой и доступный мужик”. Вот и закрутилось. И что мы имеем на данный момент? Увидала седую волосину - охнула, крякнула и понеслось. Начала я молодиться и дома не ночевать. Мне с детства в башку вбивали. У настоящей, мол, женщины должен гарем свой иметься. Вот женщина с этим хороводом напляшется, а потом каааак остепенится! Как выскочит замуж! Бабка моя к семидесяти пяти остепенилась. Сеструха старшая - к пятидесяти трем. Нагулялись и замуж спокойно пошли. Очень крепкие браки там вышли. А у меня гарема не было! Раз, два - и обчелся. Не убедилась я, что все у этих мужчин одинаковое. Нет у меня осознания данного факта. Вдруг, как-то все там, у других-то юношей, поинаковее. Опять же не имею уверенности, что Петрович мой - самый лучший. Вот и копаюсь в материале. Догуливаю, так сказать. А Петрович дуется. Не понимает он женской природы и психологии. Сковородой машет и нудит: “Ты жена, ты мать”. И как ему донести подоступнее?
Подружки призадумались. Как донести? Вроде, оно как-то само доходить до мужчины должно. Прописные это истины, биологией обусловленные. А вот не доходит совершенно. Думали, чай из рюмашек попивали и огурцом соленым его закусывали. Даже спели унылую песню про казачку и коня - под задумчивое настроение.
Тут дверь на кухню скрипнула. Петрович просунул в проем голову. И произнес плаксиво:
- Изольда, ну сколько можно? Опять эти посиделки. Ты женщина, ты мать! Или пусть они уходят, или я к маме уйду.
Пригрозил Петрович и шумно начал к маме собираться. Детей сгреб и кошку. Тряпками сумку набил и замер в картинной позе, одну ногу за порог выставив.
- Вот так, девочки, и живу, - резюмировала Изольда. - Не понимает человек, у него природа одна, а у нас, женщин, - совершенно она другая.