Почему один из немногих, выживших в христианской, а потом — безбожной России, языческих праздников не превращается в большой, общий карнавал, помогающий разжимать иерархии, чтобы сделать их более легитимными, и совместный городской ритуал, в котором можно было бы не только поесть блинов, но и всерьёз осмыслить, как мы живем вместе?
В 1998 году, в разгар самого, пожалуй, страшного экономического кризиса в новой, капиталистической России на экраны страны вышел фильм Никиты Михалкова «Сибирский цирюльник». Глянцевый, лощёный, намеренно красивый, снятый явно «на экспорт», он должен был показать иностранному зрителю идеальную Россию, как её видит и понимает Никита Сергеевич. То есть очень патриархальную страну, в которой царь – отец народу, дворяне кадеты – патриотичны и послушны, читают стихи и говорят по-английски, но настолько честны, что готовы взбунтоваться против неправедного начальства. Ну, а народ – народ по пчелиному трудолюбив и, как водится, безмолвствует.
Едва ли не главная сцена фильма, в которой, отбросив сословные, материальные различия и предрассудки, все они: дворяне, генералы, купцы и крестьяне – объединяются в едином могучем порыве безудержного праздничного веселья, - сцена масленичного карнавала.
Такая визуальная утопия «великого русского народного торжества»: многоярусное пространство, густое, разнородное скопление людей, опасность, шум, веселье, падающие кони, санки и ядро, вокруг которого строится сюжет. Утопия, которой, вероятнее всего, никогда не было на Руси в таком всенародном размахе и масштабе, между тем до сих пор остаётся для россиян символом праздник, предшествующего суровому христианскому Великому посту. А заодно и источником ностальгии по чему-то настоящему, дорогому, но однажды и, возможно, навсегда утерянному. Особенно остро переживавшейся именно в непростые 1990-е годы.
Ведь нынешняя Масленица и до известных событий никогда не приближалась к михалковскому идеалу, оставаясь, по сути, праздником отдельных сообществ. В лучшем случае - сетевой городской фестиваль, распределенный по множеству площадок с разными сценариями: десятки площадок, ярмарки с блинами и стрит-фудом, уличные концерты, мастер-классы, фотозоны, финальное сжигание чучела как кульминация программы. Отечественные «туристические столицы» в провинции использовали уличные шествия, бои «стенка на стенку», катания на лошадях и санях, инсценировки «старинной Масленицы» в качестве составляющих бренда территории и способа монетизации «русскости».
Есть ещё умирающий вариант корпоративной Масленицы», когда она используется как карнавал в миниатюре: делается попытка контролируемого разжатия иерархии с тем, чтобы она вернулась ещё более легитимной. Следы масленичной карнавальности можно найти в сценариях современных офисных тимбилдингов, воспроизводящих старые схемы временной инверсии: на день можно «поменяться ролями», посмеяться над начальством, нарушить дресс-код, снять статусные маркеры…
Наконец, существует домашняя Масленица, с ритуалом прощения членами семьи друг друга в «прощёное» воскресенье и совместным поеданием свежеиспечённых блинов по семейным рецептам, - милый, ни к чему не обязывающий семейный ритуал.
И ничто из перечисленного даже близко не приближается к соблазнительному образу объединительного и очистительного карнавала, нарисованному кинорежиссёром почти тридцать лет назад.
Между тем потребность в нём в народе существует, её не может не быть в ситуации почти физического ощущения существования непроговариеваемого, но оттого ещё больше сконцентрированного зла/тяжести, или как минимум страха перед усталостью и выгоранием.
Потребность в празднике существует, а праздника не случается: ни символического уничтожения той самой сконцентрированной тяжести, которая не даёт покоя, которую нужно вынести за пределы общины, ни новой формы договора между людьми и миром, символом которого становится масленичный блин – «солнышко на тарелке», эмблема достатка и обещание обильного урожая…
Отчего так? Вероятно, одна из причин – сознательно поощряемая на протяжении последней четверти века атомизация общества в сочетании с запретом на любую самодеятельную самоорганизацию. Потому что первая – облегчает процесс управления социумом, а вторая – просто очень пугает любого начальника.
Последний по времени пример – отмена по жалобе православных активистов в подмосковной Истре «Бакшевской Масляницы», которая проводилась ежегодно, начиная ещё с советских времён – с 1986 года. Организаторы (те самые, самодеятельные) всегда утверждали, что это «праздник людей, которым дорога история России, её традиции, её природа».
Активисты из православного движения «Сорок Сороков» назвали «Бакшевскую масляницу» «языческим мероприятием», неуместным в Истринском районе на «землях русской Палестины».
Замечательный русский этнограф Сергей Васильевич Максимов отмечал изначальное снисходительное отношение православной церкви к масленичному празднованию:
«Устанавливая сырную неделю, с её полускоромной пищей, православная церковь имела в виду облегчить крестьянам переход от мясоеда к Великому посту и исподволь вызвать в душе верующих то молитвенное настроение, которое заключается в самой идее поста, как телесного воздержания и напряженной духовной работы. Но эта попечительная забота церкви повсеместно на Руси осталась гласом вопиющего в пустыне, и на деле, наша масленица не только попала в число «праздников», но стала синонимом самого широкого, безбрежного разгула. В эту неделю наш скромный и набожный народ как бы разгибает свою исполинскую спину и старается в вине и весельи потопить все заботы и тяготы трудовой будничной жизни».
Вот это «разгибание души» сегодня начальству не очень-то нужно. Напротив, для души этой предписаны сейчас другие – «традиционные ценности», становящиеся своеобразной субкультурой нескольких десятых долей процента россиян. Но это очень активное меньшинство умудряется навязывать свою повестку молчаливому большинству. Вот ему и не хватает воли собрать всё в один действительно совместный (хотя бы городской) ритуал, в котором можно было бы не только поесть блинов, но и всерьёз осмыслить, как мы живём вместе.
А потом, как делали предки, если верить рассказу того же Максимова, уничтожив чучело, пойти на кладбище - просить прощения у своих мёртвых за обиды, нанесенные при жизни, оставив им водку и блины, чтобы покойным и за гробом хорошо жилось и на живых они не обижались.