23 февраля мы отмечаем День защитника Отечества. Созданный как день рождения Красной Армии, сегодня этот день посвящен всем мужественным людям, защищающим Родину. Мы поздравляем всех причастных и вспоминаем отрывки из мемуаров и писем тех, кто, несмотря ни на что, исполнял свой профессиональный и солдатский долг во время Великой Отечественной войны.
Воспоминания маршала Константина Рокоссовского
Константин Рокоссовский — маршал Советского Союза и Польши, дважды герой Советского Союза. Участвовал в ключевых сражениях Великой Отечественной, бывал и в окопах, и на командных пунктах, и там, где принимались главные решения. Приводим отрывок из его воспоминаний о Великой Отечественной войне.
От поведения командира зависело очень многое. Он должен был обладать большой силой воли и чувством ответственности, уметь преодолеть боязнь смерти, заставить себя находиться там, где его присутствие необходимо для дела, для поддержания духа войск, даже если по занимаемому положению там ему не следовало бы появляться.
На Ярцевском рубеже ценными были именно такие командиры. Им верили солдаты. Они вели за собой людей на выполнение самых тяжелых задач, на подвиг. Под их руководством подразделения и части крепли действительно не по дням, а по часам и дрались с врагом организованно и упорно, было ли то в наступлении, в обороне или при отступлении.
Я не сторонник напускной бравады и рисовки. Эти качества не отвечают правилам поведения командира. Ему должны быть присущи истинная храбрость и трезвый расчет, а иногда и нечто большее.
В первые дни боев восточнее Ярцева наш НП находился на опушке леса. Примерно в километре от опушки расположилась в обороне стрелковая часть. Противник вел редкий артиллерийский огонь. Мы с генералом Камерой решили посмотреть, как окопалась пехота, и пошли к ней. Тут-то и развернулись события.
На наших глазах из-за гребня высот, удаленных километра на два, стали появляться густые цепи немецких солдат. Они шли в нашу сторону. Вслед за ними показалось до десятка танков.
Наша пехота не дрогнула и продолжала вести огонь из пулеметов по наступавшим гитлеровцам. Подала голос и гаубичная артиллерия.
Генерал Камера сказал, что вот-вот на опушке развернется противотанковая 76-мм батарея для стрельбы прямой наводкой. Началось все неплохо.
Немецкая пехота залегла. Танки приостановили движение.
А вскоре на горизонте появилась вражеская авиация… Немецкие самолеты уже пикируют на наши окопы. Усилился огонь вражеских орудий и минометов. Снова двинулись танки, догоняя цепи уже поднявшихся автоматчиков. Самолеты, встав в круг, бомбят наши позиции. Пехотинцы не выдержали, дрогнули. Сначала побежали к лесу одиночки, затем целые группы. Трудно и больно было смотреть на них…
Но вот из толпы бегущих раздались громкие голоса самих же солдат:
— Стой! Куда бежишь? Назад!.. Не видишь — генералы стоят… Назад!..
Да, действительно, мы с Иваном Павловичем Камерой стояли во весь рост, на виду у всех, сознавая, что только этим можно спасти положение.
Солдатские голоса и наша выдержка оказали магическое действие. Бежавшие вернулись на свои места и дружным огнем заставили опять залечь пехоту противника, поднявшуюся было для атаки.
Наша батарея уже развернулась, открыла огонь прямой наводкой по танкам, подожгла несколько машин, остальные повернули назад. Наступление было отбито.
Не помню, кто мне рассказывал, вероятно, кто-то из бойцов. Среди бегущих оказался бывалый солдат-усач, из тех, кто воевал еще в Первую империалистическую. Он-то и не растерялся в трудную минуту. Бежит и покрикивает:
— Команду подай!.. Кто команду даст?.. Команда нужна!..
Бежал, бежал да сам как гаркнет:
— Стой! Ложись! Вон противник — огонь!
Я этого усача и сейчас представляю себе как живого.
Письма Василия Гроссмана
Один из крупнейших писателей XX века, Василий Гроссман во время Великой Отечественной войны работал специальным военным корреспондентом газеты «Красная звезда». Участвовал в Сталинградской битве на передовой линии обороны, награжден орденом Красной Звезды. Его произведения, посвященные войне, — повесть «Народ бессмертен», роман «Жизнь и судьба» — принесли ему всенародную славу. Приводим отрывки из переписки Василия Гроссмана с женой, Ольгой Губер, и отцом во время войны.
Гроссман — отцу
25 февраля 1942, [Юго-Западный фронт]
Дорогой мой, хороший, — получил твоих два письма из Самарканда. Рад им был несказанно. Я все эти месяцы на фронте, жив, здоров, бодр. Твердо верю, что мы с тобой увидимся и вместе заживем. Где сейчас Галя и Катюша? Послал ей в Ташкент (до востребования) 350 руб., а тебе в Самарканд (до востребования) тоже 350 рубл. Получили ли? В ближайшие дни снова вышлю. Кроме того, посылал тебе в Ташкент (до востребования) 300 и 500 руб. Получил ли ты их? Пишу об этом, чтобы ты мог справку навести, если денег не получил. Просьбу твою обязательно выполню (повидать директора), как только попаду в Москву, а возможность эта не исключена.
Живу я хорошо — работы много. Всю зиму проколесил по фронту. Помнишь, ты меня когда-то укорял (и вполне основательно), что я мало езжу, все сижу на месте. Теперь я компенсирован — моих поездок и впечатлений хватило бы на весь Союз писателей. Дни и ночи я в движении, езжу в бураны и морозы, на машинах, летаю на самолетах, езжу санями, а однажды даже на танке ехал, когда наш автомобиль застрял в буран посреди степи.
Сколько здесь чудесных людей, какая скромность, простота и какая доброта, удивительно сочетающаяся с воинской суровостью. Да, пусть твое родительское сердце радуется — хорошо меня в армии знают, куда ни приедешь, всюду встречают, часто вижу свою книгу в блиндажах и землянках. А недавно ездил я в шахтерские полки*, там меня просто в лицо некоторые узнавали — по портрету на книжке. Так и кричали: «Эй, как там сани запрягли для Степана Кольчугина?» Ну вот, меня это радует. Хорошо, когда тебя знают в такой чудесной армии, как наша Красная армия.
Дорогой мой, мучит меня твое неустройство, мучит, что ты один и так далеко от меня. Вдруг заболеешь? Мучит, что не могу широко помочь тебе. Но верю, будем мы снова вместе. Крепко тебя целую, мой дорогой.
Твой Вася.
Пиши!! Адрес на конверте.
25 февр. 42 г.
*После поездки Гроссман написал очерк «Слово о шахтерских полках» для «Красной звезды», который так и не был опубликован в газете, но вышел вместе с некоторыми другими ранними очерками Гроссмана в сдвоенном номере журнала «Знамя» за май–июнь 1942 года.
* * *
Гроссман — Губер
15 ноября 1942, [Сталинград]
Милая моя Люсенька, сейчас ночь, народ наш спит вповалку на полу, а мне как-то необычайно тоскливо по тебе, радость моя, не спится. Люсенька, солнышко, береги свое здоровье — питайся регулярно и ешь побольше, чтобы к приезду моему ты была снова поправившейся, здоровенькой, а то сердце болит, когда вспоминаю твое худенькое личико и печальные глаза.
То, что я вижу здесь, — действительно способно вызвать восхищение всего мира, такого мужества, такой стойкости мир не знал. В ноги кланяться людям, которые с такой простотой отдают свою жизнь в боях, жестоких и не знающих передышки ни днем ни ночью. Это суровые и величественные дни, не забуду их, сколько буду жить. Мне кажется, что никогда не были так сильны мои переживания, как сейчас.
Целую тебя, твой Вася.
15 ноября 42 г.
* * *
Гроссман — Губер
25–27 декабря 1942, [Сталинград]
Моя милая Люсенька, только что вернулся из города, чтобы отписаться. Шел уже по льду. Много больших впечатлений мне принесла эта очередная прогулка. Представь себе, милая моя, над Волгой, на обрыве могила Юры Беньяша, Вадиного сына. Я отыскал его командира полка, и он подробно рассказал о Юре. Говорил со слезами в голосе. Юра командовал батальоном, воевал, как герой, — подбил со своей противотанковой ротой 16 немецких танков, ходил в сумасшедшие атаки, все о нем говорят с восхищением. Он знал, что я здесь, и все пытался меня разыскать через людей из фронтовой редакции, писал мне письма, но ни одно так ко мне и не попало. Ну вот, я его разыскал. И некому даже написать о нем — нет у него ни отца, ни матери, ни дедушки, ни бабушки.
Люсенька, много, много прошло сейчас перед моими глазами, так много, что удивляешься, как это входит еще в душу, в сердце, в мысль, в память. Кажется, что уж полон весь. Сидел позавчера в глубоком подвале разрушенного завода, шел бой за знаменитый здесь курган, и слушал, красноармейцы заводили патефон, сквозь треск и гул сражения печальную, величавую песню, которую люблю очень:
Что ж потемнели свечи вдруг?
Зажгите пунш скорей.
И девушек теснее круг,
И песни веселей.
Помнишь, «Ирландская застольная»?**
И меня это взволновало и тронуло, вот где пришлось послушать бетховенскую песню. И тронуло меня, что красноармейцам она очень нравится. Раз десять они повторяли ее.
Тут много музыки — почти в каждом подвале, блиндаже патефон. Но ты, наверное, понимаешь, что тут не одна лишь музыка.
Родненькая моя, получила ли мое письмо, которое послал тебе с оказией, где пишу о том, чтобы подумала о переезде в Москву. Солнышко мое ясное, я полон тревоги за тебя и полон тоски по тебе. И я все время думаю о том, чтобы нам видеться хотя бы почаще, хотя бы столько, сколько можно во время войны. Может быть, радость моя, в этом и есть главное в твоем жизненном устройстве, а может быть, это чистейшей воды эгоизм с моей стороны. И лучше и разумней тебе подождать весны. Вот поставил задачу и тебе, и себе.
Милая моя, хорошая, завтра сажусь писать длиннейший очерк***, и будь спокойна — сижу в тишине за столом, совсем как в мирное время. Люсенька, ты знаешь, меня радует, что в жизни у меня складывается так: когда работал в Донбассе, то уж работал на самой глубокой, на самой жаркой и самой газовой шахте — «Смолянка-11», а когда пришло время пойти на войну, то оказался я в Сталинграде — и я благодарю судьбу за это. Только здесь можно понять, ощутить, увидеть войну во всем ее величественном, трагическом размахе.
Милая моя и любимая, думаю, что ты получаешь теперь мои письма, постепенно налаживается это дело. Адрес мой не прежний, а новый, сообщал его тебе в предыдущем письме: Полевая почта 2193, часть 24.
Пиши мне, моя радость, береги себя.
Целую тебя крепко,
твой Вася.
Поцелуй Федю.
Это письмо посылаю с оказией, его бросят в Москве.
25 декабря 42 г.
**«Ирландская застольная» (1810–1813) — песня Людвига ван Бетховена на стихи Джоанны Бейли.
*** Вероятно, речь об очерке «Сталинградская армия», который Гроссман окончил 1 января 1943 года. Он был опубликован в «Красной звезде» 13 января, а в дальнейшем выходил под заглавием «Сталинградское войско».
Воспоминания «ночных ведьм»
В годы Великой Отечественной войны был сформирован необыкновенный полк — 46-й гвардейский Таманский, полк ночных бомбардировщиков, летавший на самолетах По-2. В этом полку не было мужчин, только женщины, в основном от 17 до 22 лет. За три года боев полк сумел сделать 24 тысячи боевых вылетов. Немцы называли их «ночными ведьмами», русские солдаты — «ласточками», маршал Рокоссовский — «легендами». Приводим здесь отрывки из воспоминаний Героя Советского Союза Натальи Кравцовой (Меклин), командира звена, из книги «Нас называли ночными ведьмами».
* * *
Наше прибытие на фронт никого из начальства не обрадовало. К полку отнеслись с недоверием и в дивизии, куда мы вошли, и в Воздушной армии. Даже растерялись: как быть? Случай из ряда вон выходящий! Полк из девчонок! И хотят воевать! Да ведь они испугаются и заплачут...
К нам стали приезжать комиссии, инспекторы, проверяли, изучали, присматривались. И в конце концов вынуждены были признать, что мы хорошо подготовлены к ночным полетам и умеем бомбить.
Первые боевые полеты не произвели на нас сильного впечатления. Над целью было сравнительно спокойно, только по маршруту изредка постреливал зенитный пулемет. Мы возвращались разочарованные: все происходило как в обычном тренировочном полете на бомбометание. Вскоре мы узнали, что первые несколько дней нам давали слабо укрепленные цели, чтобы ввести полк в боевую обстановку постепенно.
Освоившись, мы уже по-настоящему, под обстрелом и в прожекторах, бомбили немцев на реке Миус. А в это время, в разгар лета 1942 года, немцы прорвали оборону советских войск и начали большое наступление, устремившись двумя лавинами: к Сталинграду и на Кавказ, к южным нефтяным районам.
Наши По-2 бомбили переправы на Дону, наступающие немецкие части на дорогах. Ночью — боевая работа, днем — перелет на новую площадку. Все дальше на юг...
В Донбассе в первую боевую ночь мы потеряли один экипаж: с задания не вернулись командир эскадрильи Люба Ольховская и штурман эскадрильи Вера Тарасова.
* * *
...Вспомнилось первое военное лето: такое же тягостное чувство я испытывала и тогда, в августе 1941 года. Мы, студенты Московского авиационного института, работали на строительстве оборонных рубежей под Брянском и Орлом. Нас было много, целая армия московских студентов. Работали как заправские землекопы, выбрасывая вверх на три с половиной метра землю, глину, песок. Эти глубокие рвы должны были задержать продвижение немецких танков.
Часто приходилось делать большие переходы по тридцать и сорок километров. Спали где попало: в стогу, в пустой школе, в сарае. Иногда над трассой рва снижались «мессеры» и строчили из пулеметов. А ночами летели на Москву тяжелые бомбардировщики. Мы яростно копали, а фронт приближался...
Как-то после очередного перехода заночевали в деревне. Я устроилась спать прямо на крыльце какого-то дома, под навесом. На рассвете меня разбудил стук колес по мостовой. Я подбежала к забору: то громыхала пушка, которую катили по булыжнику. По дороге унылой серой массой двигались наши войска. На восток. Солдаты, худые, небритые, с воспаленными глазами, шли, тяжело передвигая ноги, не глядя по сторонам. Утреннюю тишину нарушал топот ног да стук колес: то пушку прокатят, то пулемет.
Ухватившись за колья забора, я молча смотрела на отступавших. Я не понимала, почему они отступают, и от этого становилось жутко. Хотелось плакать... Долго еще мне казалось: я слышу топот и стук колес по булыжнику... Вероятно, именно тогда я решила, что пойду воевать во что бы то ни стало.
* * *
Второй день Надя Попова летала на разведку в светлое время: нужно было хоть приблизительно определить линию фронта здесь, в Сальских степях. В условиях быстро меняющейся обстановки, когда наши войска отступали, а немецкие танки прорывались вперед и свободно двигались на восток, это было нелегко сделать. Надя, снижаясь, летала над дорогами, следила за передвижением войск, садилась на пригодные для По-2 площадки, беседовала с местными жителями, делала пометки на карте.
Задача была трудная, но только такой тихоходный самолет, как По-2, был способен ее выполнить. Правда, никто не мог ручаться за благополучный исход...
Возле селения Надя увидела удобную площадку, рядом тянулась дорога, по которой шли войска. Сделав круг над площадкой, она зашла на посадку. И вдруг услышала дробь ударов по самолету. Оглянулась — «мессершмитт»!.. Прекратив посадку, стала уходить от него, меняя курс, низко прижимаясь к земле.
Но истребитель не отставал — снова дал очередь, и, к своему ужасу, Надя увидела на самолете огонь... С каждой секундой он разрастался... Теперь — быстрее сесть и бежать.
Посадив горящий самолет, выскочила из кабины и побежала к ближайшему оврагу, где спряталась в кус тарнике. Сердце бешено колотилось, дыхание перехватило — неужели зайдет еще раз? Но «мессер», убедившись, что По-2 горит, улетел. Самолет сгорел, и Надя, отдышавшись, побрела к дороге.
Немного постояла, наблюдая, как уныло шли уставшие бойцы, тяжело передвигая ноги в обмотках... Картина эта удручала. Наконец, вернувшись к действительности, Надя стала высматривать на дороге какую-нибудь машину или повозку, чтобы добраться в полк побыстрее: в планшете на карте отмечены все данные, которые ей удалось собрать в этот день для штаба Воздушной армии. Даже артиллерийские позиции и место сосредоточения вражеских танков, где ее обстреляли...
И вдруг ей повезло несказанно: рядом остановился небольшой автобус с красным крестом. Оттуда вышла девушка в белом халате — медсестра. Спросила Надю:
— Вы не ранены?
— Нет. Только перепугана... Мой самолет сгорел.
— Мы видели. У нас в машине раненый летчик. Вас подвезти?
Надя не раздумывала. В машине сидел летчик с перебинтованной головой. Привстав, он поздоровался и подвинулся, освобождая место для Нади и не сводя с нее черных, как угольки, глаз. Темные волосы на голове резко контрастировали с белоснежными бинтами.
— Разве можно летать на таком самолете? — спросил он, словно упрекал ее.
— Летаем... А вы — истребитель? Где ваша машина?
— Подбили. Посадил на брюхо... Семен меня зовут. Харламов.
Надя, сняв шлем, тряхнула светлыми волнистыми волосами. Семен восхищенно смотрел на нее.
— А я — Надя, — с улыбкой она взглянула на него. Парень ей нравился.
— Надя... — тихо повторил Семен, и они вместе засмеялись, радуясь неожиданному знакомству.
Пока доехали до станицы Слепцовской, где их дороги расходились, узнали многое друг о друге. Больше говорила Надя, парень был неразговорчив, только не отрываясь смотрел в ее голубые глаза. На прощанье она сказала:
— Приезжайте к нам в гости. У нас в полку много хороших девушек.
— Я уже выбрал одну, — ответил Семен.
Они расстались, не подозревая, что эта встреча была началом их любви и долгой совместной жизни, которая продолжалась почти пятьдесят лет... Так совпало, что и Наде Поповой, и Семену Харламову звание Героя Советского Союза было присвоено одним указом — 23 февраля 1945 года.
Если вам понравился материал, поставьте лайк и подпишитесь на наш канал: так вы сможете узнать еще больше интересного о наших новинках, мировой литературе, культуре и многом другом.