Валерик произнес это с такой обезоруживающей простотой, словно просил передать солонку...
— Дай в долг сто тысяч. Отдавать не буду, мы же родня.
Зинаида Васильевна, женщина пятидесяти шести лет, обладающая железобетонной выдержкой и должностью старшего товароведа, замерла с деревянной лопаткой в руке. На сковородке весело шкварчала картошка. Аромат укропа и чеснока плыл по маленькой кухне, создавая иллюзию домашнего уюта, которую двоюродный братец только что растоптал грязными тапками своей непосредственности.
— Как это — «отдавать не буду»? — уточнила Зинаида, осторожно отодвигая сковороду с огня, чтобы не спалить ужин на фоне такого стресса.
— Ну, Зинуль, ты же понимаешь, — Валерик вальяжно откинулся на спинку хлипкого кухонного стула, который под его весом жалобно скрипнул. — У меня сейчас период творческого осмысления. Я же не коммерсант какой-то, чтобы с процентами возвращать. Я к тебе с душой пришел. По-родственному. «Икарус» вон летел к солнцу, сгорел… А ты родному брату крылья подрезаешь из-за каких-то бумажек.
«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — мысленно вздохнула Зинаида Васильевна. — Красота — страшная сила, а незамутненная наглость — еще страшнее».
Валерику было пятьдесят два. Всю свою сознательную жизнь он был «подающим надежды». В молодости он подавал надежды в политехническом институте (отчислен со второго курса за хроническую неуспеваемость), потом — в браке с терпеливой Люсей (выгнала его неделю назад после двадцати лет попыток сделать из него человека), а теперь вот, видимо, решил подавать надежды на музыкальном поприще.
Собственно, из-за Люси он и материализовался на пороге Зинаидиной квартиры с потрепанной спортивной сумкой и гитарой в чехле. Шмотки Валерика уже неделю живописно валялись на кресле в гостиной, оккупировав территорию с такой уверенностью, словно исправно платили за аренду.
— А на что тебе, стесняюсь спросить, сто тысяч? — Зинаида Васильевна присела на табуретку, вытирая руки полотенцем. — На хлеб насущный вроде не жалуешься.
И правда, Валерик не голодал. В холодильнике Зинаиды Васильевны происходили загадочные природные аномалии: сырокопченая колбаса, купленная по акции на праздник, испарялась целыми палками, сыр «Маасдам» таял быстрее мартовского снега, а банка хорошего растворимого кофе показывала дно уже на третий день. Валерик мел всё, как пылесос последней модели, совершенно не разбирая, где дешевые макароны по-флотски, а где деликатесы.
— На альбом, Зинуль! — глаза брата загорелись фанатичным блеском. — Я же песни пишу, ты знаешь. Настоящий, душевный шансон. Стихи — рвут душу! Но чтобы записать это в студии, с хорошей аранжировкой, чтобы гитарка плакала, а бас качал… Нужны деньги. Студийное время нынче стоит по цене чугунного моста. Сто тысяч — это впритык, чисто для своих.
— И продавать ты этот альбом, конечно, не будешь? — прищурилась Зинаида.
— Зина! — Валерик приложил пухлую руку к груди, обтянутой растянутой майкой-алкоголичкой. — Какая коммерция? Искусство не продается! Я его в интернет выложу, друзьям диски нарежу. Это же наследие! Память! Ты понимаешь, что ты не просто деньги даешь, ты в вечность инвестируешь?
«В вечность я инвестирую, когда за коммуналку плачу, — мрачно подумала Зинаида Васильевна. — Там суммы каждый месяц такие, будто я воду прямиком из Байкала качаю».
Вода, к слову, была больной темой. Валерик любил принимать ванну. Не душ на пять минут, а именно ванну, с пеной (Зинаидиной, с ароматом лаванды), по часу пролеживая в горячей воде. Счетчик в туалете в эти моменты крутился с такой скоростью, что, казалось, сейчас взлетит.
А сто тысяч у Зинаиды были. Отложенные, кровные. Она копила на застекление балкона. Старая деревянная рама прогнила, зимой из щелей дуло так, что приходилось заклеивать окна дедовским способом — бумажными лентами с мылом. Зинаида мечтала о новеньких пластиковых окнах, белых отливах и уютном шкафчике для банок. И тут — «наследие».
— Валер, — Зинаида Васильевна вздохнула, собирая в кулак всю свою кухонную философию. — У меня нет лишних ста тысяч. Я на балкон коплю. У меня там рамы трухлявые, того и гляди на голову прохожим рухнут.
— Балкон? — Валерик искренне рассмеялся, обнажив никотиновый налет на зубах. — Зина, ну какой балкон? Это же мещанство! Фигня полная! Мы же о высоком говорим! О душе! А ты — балкон. Ты пойми, Люська меня не оценила, выгнала, как собаку. Ты — моя последняя родная душа. Бабушка наша покойная, Царствие ей Небесное, всегда говорила: «Держитесь друг за дружку». Вот я и держусь.
«Ага, мертвой хваткой за мой кошелек», — констатировала Зинаида.
Конфликт зрел постепенно. Сначала это были мелочи. Валерик оставлял кружки с недопитым чаем по всей квартире. Его носки, уставшие от жизненных перипетий, периодически обнаруживались в самых неожиданных местах — от подоконника до хлебницы. Он спал до двух часов дня, а потом ходил по квартире с заспанным лицом, словно разгружал вагоны с углем. Тяжелее телевизионного пульта он в руках за последние лет десять ничего не держал, но уставал страшно.
— Зинуль, а что у нас на обед? — кричал он из комнаты, переключая каналы. — Вчерашние макароны я доел ночью, вдохновение нашло, сам не заметил, как сковородку уговорил!
Зинаида Васильевна, придя уставшая после работы (а на складе то пересортица, то грузчики запьют, нервотрепка сплошная), молча вставала к плите. Она варила сосиски, тушила капусту, резала салаты. Она терпела. «Родня все-таки, — уговаривала она себя. — Куда его, обалдуя, на улицу выкинуть? Пропадет ведь. Неделю поживет, одумается, к Люсе мириться пойдет».
Но Валерик мириться не собирался. Его устраивал режим «всё включено» в пансионате «У сестры». А тут еще и гениальная идея с альбомом подоспела.
Напряжение достигло апогея в пятницу вечером. Зинаида Васильевна, предвкушая спокойные выходные с книжкой и сериалом, открыла дверь своим ключом и замерла на пороге. Из гостиной доносился густой бас, бренчание гитары и стойкий запах дешевого табака вперемешку с перегаром.
В ее чистенькой, ухоженной комнате, прямо на диване, покрытом светлым пледом, сидел Валерик и какой-то незнакомый мужик в камуфляжных штанах. На журнальном столике (гордость Зинаиды, полированное дерево) стояла непочатая бутылка беленькой, лежала нарезанная Зинаидина же салями и пара соленых огурцов прямо на газете.
— О, хозяйка пришла! — радостно возвестил Валерик. — Зинуль, знакомься, это Саня. Звукорежиссер от Бога! Мы тут концепцию альбома обсуждаем. Саня говорит, что за сто тысяч он мне такой звук сделает — закачаешься!
Саня, дыхнув перегаром, кивнул и потянулся за колбасой.
Внутри Зинаиды Васильевны что-то щелкнуло. То ли лопнула струна ангельского терпения, то ли проснулся дух предков, которые в деревне вилами отгоняли непрошеных гостей от амбара. Трагедии она не любила, скандалы с битьем посуды считала дурным тоном. Вся эта драма была лишь досадным недоразумением, которое требовало грамотного управленческого решения.
Она молча прошла на кухню, сняла пальто, вымыла руки. Налила себе стакан холодной воды. Выпила.
«Значит так, — сказала она своему отражению в темном стекле окна. — Выгнать со скандалом — тетя Рая по всем родственникам разнесет, что Зинка родного брата на мороз вышвырнула. Нужно сделать так, чтобы этот непризнанный гений сам сбежал, сверкая пятками».
Зинаида Васильевна достала из ящика стола толстую общую тетрадь, где обычно вела учет домашних финансов, взяла ручку и решительно направилась в гостиную.
— Значит, концепцию обсуждаете? — миролюбиво начала она, присаживаясь на край кресла (предварительно скинув с него Валериковы треники). — Это хорошо. Творчество требует серьезного подхода.
Валерик самодовольно переглянулся с Саней.
— А я тебе что говорил, Сань? Зинка — мировая баба! Она всё понимает!
— Понимаю, — кивнула Зинаида. — Я тут подумала, Валера. Ты прав. Балкон — это мещанство. Рамы еще лет пять простоят, если их монтажной пеной залить. А альбом — это вечность. Я дам тебе сто тысяч.
В комнате повисла тишина. Саня поперхнулся огурцом, а у Валерика глаза стали размером с юбилейные рубли.
— Зинуля! Родная моя! — он вскочил, собираясь броситься ей на шею.
— Сидеть! — скомандовала Зинаида голосом старшего товароведа, отчитывающего нерадивого поставщика. Валерик послушно плюхнулся обратно на диван. — Деньги я дам. Отдавать не надо. Мы же родня. Но, как ты сам сказал, родня должна помогать друг другу. Правильно?
— Золотые слова! — подтвердил Саня, наливая себе стопку.
— Так вот, Валера. Деньги лежат на вкладе, снять их можно будет только через неделю, — Зинаида Васильевна раскрыла тетрадь. — А пока у нас с тобой неделя плотного родственного сотрудничества. У меня на даче в Заречном большие проблемы. Трубу прорвало. Нужно копать траншею под новый водопровод. Три метра в длину, полтора в глубину. Земля там — глина с камнями. Нанимать рабочих — это тысяч двадцать. Зачем мне чужим людям платить, когда у меня в доме здоровый мужик живет, который меня так любит и ценит?
Лицо Валерика начало стремительно терять восторженный румянец.
— Зин… Какая траншея? У меня же спина… радикулит. И руки! Я же на гитаре играю! Мозоли испортят звукоизвлечение!
— Ничего, мозоли придадут твоим песням нужную жизненную хрипотцу, — безжалостно отрезала Зинаида. — «Москва слезам не верит», Валера. Труд сделал из обезьяны человека, глядишь, и из тебя кого-нибудь вылепит. И это еще не всё. В доме надо старые обои ободрать, потолок побелить и навоз на грядки раскидать. Машина навоза завтра утром приедет. Как раз недельку на свежем воздухе поработаешь, вдохновением напитаешься. Природа, птички поют, лопата в руках… Идеальные условия для шансона!
— Зинаида, ты шутишь? — Валерик нервно сглотнул.
— Какие шутки, родной? — Зинаида Васильевна захлопнула тетрадь с громким хлопком. — Ты мне — вечность в виде альбома, а я тебе — возможность отработать кармический долг перед семьей. Завтра подъем в шесть утра. Электричка в семь пятнадцать. Опоздаем — пойдешь пешком. А ты, Саня, — она перевела тяжелый взгляд на звукорежиссера, — допиваешь и растворяешься в тумане. Концепция поменялась.
Саня оказался парнем сообразительным. Он махом опрокинул стопку, сгреб со стола остатки салями в карман куртки и, пробормотав что-то про утюг, не выключенный дома, испарился.
Валерик остался сидеть на диване, растерянно моргая. Картина идеального мира, где женщины кормят его колбасой и спонсируют его гениальность, трещала по швам под тяжестью воображаемой тележки с навозом.
— Зин, побойся бога, я же творец… — жалобно протянул он.
— Творец ложится спать, — отчеканила Зинаида Васильевна. — Завтра тяжелый день. Лопаты я уже приготовила. Спокойной ночи.
Утром Зинаида Васильевна проснулась по будильнику, ровно в шесть. Заварила крепкий чай, сделала бутерброды в дорогу. Надела старые спортивные штаны, куртку-ветровку. В квартире стояла подозрительная тишина. Не было слышно богатырского храпа из гостиной.
Она заглянула в комнату. Диван был аккуратно заправлен (впервые за неделю). Шмотки с кресла исчезли. На столе сиротливо лежал телевизионный пульт, а под ним — клочок бумаги в клеточку.
Зинаида Васильевна подошла, включила свет и прочитала корявый почерк брата:
«Зина, я так не могу. Ты убиваешь во мне художника своим бытом и навозом. Люська звонила, плакала, умоляла вернуться. Я не могу бросить женщину в беде. Альбом подождет. Мир еще не готов к моим песням. Прощай».
Зинаида Васильевна усмехнулась, смяла записку и выбросила в мусорное ведро. Люся, конечно, не звонила и не плакала, но перспектива махать лопатой в глинистой почве оказалась для Валерика страшнее любых семейных разборок.
Она прошла на кухню, открыла окно, впуская свежий утренний воздух. В квартире снова пахло только чистотой и кофе, а не носками и чужими иллюзиями.
«Надо же, — подумала Зинаида, отпивая чай из любимой чашки. — Сто тысяч сэкономила, брата к законной жене вернула, да еще и на дачу ехать не надо — навоз-то я и не заказывала».
Через месяц на балконе Зинаиды Васильевны сияли новенькие белые стеклопакеты. Стоя там теплым вечером и протирая тряпочкой новенький подоконник, она иногда вспоминала Валерика. Злиться на него было бессмысленно — это как злиться на дождь или на то, что молоко убежало. Просто закон природы. Зато теперь у нее был свой собственный, застекленный кусочек покоя, куда не проникали сквозняки, чужие проблемы и гениальные идеи за чужой счет. И это стоило каждой потраченной копейки...
Но Зинаида Васильевна и представить не могла, что через полгода её новенький балкон станет свидетелем совсем другой истории. Той, в которой пятидесятишестилетняя женщина вдруг почувствует себя девчонкой. А всё началось с того, что соседка Тамара затащила её на танцы...
Конец первой части. Продолжение уже доступно! Читать вторую часть →