Соня всегда считала себя «младшенькой», хотя разница с Алиной составляла всего три года. В их семье так повелось: Алина — яркая, пробивная, с красным дипломом и идеальной осанкой, а Соня — уютная, домашняя, «наша Сонечка», которая и пирог испечет, и выслушает, и острые углы сгладит.
Алина жила в просторной квартире в центре города, обставленной с тем холодным изяществом, которое Соня называла «музейным». У Алины был муж Вадим — статный, немногословный архитектор, который, казалось, сошел с обложки журнала о загородном строительстве. Их жизнь выглядела как идеальная раскадровка для мелодрамы: воскресные бранчи, безупречно накрахмаленные скатерти и разговоры о высоком.
В ту субботу Соня должна была приехать к сестре, чтобы помочь той с подготовкой к юбилею их матери. Алина, вечно занятая на работе в престижном бюро, попросила Соню заехать пораньше, чтобы принять доставку цветов и проверить, как клининговая служба справилась с гостиной.
— Ключи у тебя есть, Сонечка, — щебетала Алина по телефону накануне. — Я могу задержаться на полчаса, Вадим в командировке в Калуге, так что хозяйничай. Кофемашина на кухонном острове, разберешься.
Соня приехала на тридцать минут раньше оговоренного времени. Электричка пришла без опозданий, а такси на удивление быстро проскочило вечные пробки у моста. Настроение было приподнятое: в сумке лежал подарок для сестры — винтажная брошь, которую Соня чудом отыскала в антикварной лавке.
Подойдя к тяжелой дубовой двери, Соня привычно нажала на звонок. Тишина. Она подождала минуту, затем другую. «Наверное, Алина в душе или музыку слушает», — подумала она.
— Алинка, оглохла ты, что ли? — негромко проворчала Соня, доставая из сумочки связку ключей. — Я уже сама отомкнула!
Замок щелкнул мягко, почти масляно. Соня шагнула в прохладный полумрак прихожей, пахнущей дорогим парфюмом сестры и свежемолотым кофе. Она уже открыла рот, чтобы крикнуть что-то шутливое про «сонное царство», но слова застряли в горле.
Соня буквально «впала в ступор».
Прямо в коридоре, на изящной банкетке, стояли мужские ботинки. Не туфли Вадима — тот предпочитал строгую классику — а поношенные, пыльные кроссовки, которые ну никак не вписывались в стерильный интерьер. Рядом на полу валялся чей-то чужой, помятый рюкзак. Но не это заставило Соню замереть, не смея дышать.
Из гостиной доносился смех. Но это не был холодный, дозированный смех Алины. Это был заливистый, почти девчоночий хохот, какого Соня не слышала от сестры лет пятнадцать.
— Ну всё, хватит! — сквозь смех выдохнула Алина. — Если Вадим увидит, в каком виде его «идеальная жена» ест чебуреки прямо на ковре, он подаст на развод в ту же секунду.
— А пусть подает, — ответил низкий мужской голос, в котором Соня с ужасом не узнала Вадима. — Мы тогда переедем в мой домик в деревне, будем выращивать антоновку и спать на сеновале.
Соня на ватных ногах сделала шаг вперед. Из-за приоткрытой двери гостиной открылась картина, которая перевернула её мир.
В центре комнаты, на белоснежном персидском ковре, сидела Алина. На ней была старая, растянутая футболка (кажется, та самая, которую она обещала выбросить еще в институте) и треники с вытянутыми коленями. Волосы, обычно уложенные в безупречный узел, были растрепаны. Перед ней на расстеленной газете (!) лежала гора жирных чебуреков в бумажном пакете и стояла открытая бутылка дешевого лимонада.
Рядом с ней, по-турецки скрестив ноги, сидел мужчина. Он не был похож на принца. На вид лет сорок, крепкие плечи, открытое лицо с лучиками морщинок у глаз. Он бережно вытирал салфеткой капельку соуса с подбородка Алины, а та… она смотрела на него так, как никогда не смотрела на своего законного мужа. В её глазах был не расчет, не статус, а самая настоящая, непричесанная жизнь.
— Пашка, — прошептала Алина, прислонившись лбом к его плечу. — Почему мы так глупо всё потеряли тогда? Почему я выбрала эту «правильную» жизнь?
— Потому что ты была молодая и глупая, Аля, — мягко ответил он, обнимая её за плечи. — И я был гордый. Но теперь-то мы здесь.
Соня почувствовала, как у неё кружится голова. Пашка? Тот самый Павел, первая любовь Алины, простой парень из их поселка, которого их мать буквально выставила за дверь десять лет назад, заявив, что её дочь достойна большего, чем «завхоз в сельской школе»?
Ключи в руке Сони дрогнули и с негромким, но отчетливым звоном упали на паркет.
В гостиной мгновенно воцарилась тишина. Алина вскочила так резко, будто её ударило током. Её лицо в мгновение ока превратилось из живого и сияющего в ту самую маску «светской львицы», которую Соня знала все эти годы. Только глаза выдавали панику.
— Соня? — голос Алины сорвался. — Ты… ты же должна была быть через полчаса.
Соня стояла, прислонившись к косяку, и смотрела на сестру, на чебуреки на газете, на смущенного Павла, который медленно поднимался с ковра. В этот момент она поняла: идеальный мир её сестры — это всего лишь декорация из картона, которая только что рухнула от легкого сквозняка.
— Я… я приехала раньше, — только и смогла выдавить Соня. — Извини. Я, пожалуй, пойду.
— Стой! — Алина бросилась к ней, хватая за руки. Пальцы сестры дрожали. — Соня, пожалуйста. Ты не должна… Вадим не должен знать. Это… это просто старый друг. Мы просто вспоминали детство.
Соня посмотрела в глаза сестры и увидела в них не просьбу, а мольбу о спасении. О спасении той лжи, в которой Алина добровольно заперла себя на долгие годы.
— Старые друзья не едят чебуреки на газете втайне от мужей, Аля, — тихо сказала Соня. — И не смотрят друг на друга так, будто завтра наступит конец света.
Тишина в квартире Алины стала почти осязаемой. Она давила на плечи, закладывала уши, как в самолете при резком снижении. Павел, неловко переминаясь с ноги на ногу, осторожно подошел к женщинам. Вблизи он выглядел еще более «неправильным» для этого интерьера: на костяшках пальцев ссадины, на старой толстовке пятно от побелки, но взгляд — прямой, спокойный и какой-то пугающе честный.
— Софья, здравствуйте, — негромко произнес он. — Вы меня, наверное, и не помните. Я Паша, сосед ваш по даче… был когда-то.
Соня кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Помнила ли она? О, она помнила, как Алина рыдала в подушку три ночи напролет, когда мать нашла в её сумке письмо от Павла и устроила грандиозный скандал о «недостойном окружении» и «светлом будущем». Тогда Алина сдалась. Она выбрала будущее — холодное, блестящее и безупречное, как витрина ювелирного магазина.
— Сонечка, пойдем на кухню, — Алина суетливо схватила сестру за локоть, увлекая прочь от «места преступления» с чебуреками. — Паш, ты… ты прибери там всё, ладно? И уходи. Пожалуйста. Я позвоню.
Павел помрачнел, кивнул и молча начал сворачивать газету. В его движениях не было обиды, только привычное, усталое смирение человека, который знает своё место в чужом сценарии.
На кухне Алина дрожащими руками пыталась включить дорогую кофемашину. Капсула никак не вставлялась, металл бился о металл с противным скрежетом.
— Да оставь ты этот кофе! — не выдержала Соня, перехватывая руки сестры. — Аля, посмотри на меня. Что это было? Какой Паша? Какая антоновка? Ты же замужем за Вадимом! У вас же… у вас же всё идеально!
Алина вдруг обмякла и опустилась на дизайнерский стул, закрыв лицо руками. Её плечи мелко затряслись.
— Идеально, Соня… — всхлипнула она. — В том-то и беда, что всё слишком идеально. Ты хоть раз видела, чтобы Вадим пришел домой в мятой рубашке? Или чтобы он забыл поздравить мою маму с днем ангела? Он не человек, Соня, он — чертеж. Правильный, выверенный до миллиметра чертеж. А я в этом чертеже — просто удачно вписанная деталь интерьера.
Соня слушала, и её собственная жизнь, которая всегда казалась ей скучной по сравнению с сестринской, вдруг показалась ей благословенным островком свободы. У Сони был муж Игорь — простой инженер, который мог забыть про годовщину, зато всегда знал, когда у неё болит голова, и молча приносил чай с лимоном.
— Мы встретились случайно месяц назад, — продолжала Алина, вытирая слезы тыльной стороной ладони, размазывая тушь. — Я выходила из офиса, каблук застрял в решетке ливневки. Мимо проходил мужчина в рабочей робе — они там фасад ремонтировали. Он помог мне, я подняла глаза… и всё, Соня. Земля ушла из-под ног. Оказалось, Пашка переехал в город полгода назад, работает прорабом на стройке. У него никого нет, жена ушла три года назад, не выдержала его «бессребреничества».
— И ты привела его сюда? — ахнула Соня. — В дом Вадима? Аля, это же безумие. Если он узнает…
— Вадим не узнает, — отрезала Алина, и в её голосе снова прорезался привычный металл. — Он слишком занят своей Калугой, своими проектами и своим имиджем. Ему не до меня. Ему важно, чтобы на приемах я была в платье от нужного дизайнера и умела поддержать разговор о барокко. А то, что я ненавижу барокко и до смерти хочу обычный чебурек из палатки у метро — его не касается.
В этот момент в коридоре хлопнула дверь. Сестры замерли. Сердце Сони пустилось вскачь.
— Алина, дорогая, ты дома? — раздался спокойный, глубокий голос Вадима. — Встреча в Калуге отменилась, я решил сделать тебе сюрприз.
Алина побледнела так, что стала прозрачной. Она в ужасе посмотрела на Соню, затем на дверь кухни. Павел еще был в гостиной. Если Вадим пройдет туда — катастрофа неизбежна.
— Я… я здесь, Вадим! — крикнула Алина, лихорадочно поправляя волосы и пытаясь стереть подтеки туши. — Сонечка приехала, мы тут… секретничаем!
Вадим вошел на кухню — высокий, в безупречном сером пальто, с букетом белых лилий. Он выглядел как воплощение успеха. Увидев Соню, он вежливо улыбнулся.
— Софья, рад вас видеть. Какая приятная неожиданность. А что с тобой, Аля? Ты выглядишь… растрепанной.
Он подошел к жене и коснулся её щеки. Алина невольно вздрогнула, и это движение не укрылось от Сони.
— Я просто… прилегла днем, голова разболелась, — быстро соврала Алина. — Вадим, милый, может, ты переоденешься? Я сейчас приготовлю обед.
— Да, пожалуй, — Вадим принюхался. — Странный запах в квартире. Тебе не кажется? Как будто чем-то жареным пахнет. Я же просил клининг использовать нейтральные освежители.
— Это я! — выпалила Соня, спасая сестру. — Я привезла пирожки с собой, домашние. Хотела вас угостить, но они, кажется, немного… ароматные.
Вадим снисходительно улыбнулся:
— Ах, Софья, ваши кулинарные изыски… Аля, убери их, пожалуйста, в контейнер, чтобы запах не впитался в шторы. Я в кабинет, мне нужно сделать пару звонков.
Он вышел из кухни, и Соня почувствовала, как по спине пробежал холодный пот. Но главная опасность не миновала. Павел всё еще был в квартире.
Через минуту они услышали тихие шаги в прихожей. Видимо, Павел решил проскользнуть к выходу, пока Вадим в кабинете. Но судьба в этот день явно решила доиграть мелодраму до конца.
— О, — донесся голос Вадима из коридора. — А вы, собственно, кто?
Соня и Алина выскочили в прихожую. Вадим стоял у двери своего кабинета, держа в руках стопку чертежей. Напротив него, застыв у самой входной двери с рюкзаком на плече, стоял Павел.
Ситуация была патовой. Безупречный архитектор и прораб в пыльных кроссовках смотрели друг на друга, как представители разных биологических видов.
— Это… это мастер, Вадим! — голос Алины сорвался на высокой ноте. — Помнишь, я говорила, что у нас в ванной плитка отошла? Вот, вызвала по объявлению. Он уже уходит.
Вадим прищурился. Его взгляд скользнул по лицу Павла, задержался на его руках, а затем переместился на лицо жены. В воздухе запахло грозой. Вадим был умным человеком. Слишком умным, чтобы поверить в «мастера по плитке», который заходит в элитный дом без инструментов и профессиональной спецовки.
— Плитка, значит? — тихо переспросил Вадим. Он подошел к Павлу почти вплотную. — И как успехи, мастер? Много успели наворотить в моё отсутствие?
Павел не отвел взгляда. В отличие от Алины, он не собирался юлить.
— Плитка в порядке, — глухо ответил Павел. — А вот фундамент у вас, хозяин, паршивый. Трещит по швам.
Вадим дернул щекой. Он медленно повернулся к Соне, и та увидела в его глазах не ярость, а глубокую, скрытую боль, которую он так тщательно прятал за фасадом идеальности.
— Софья, вы тоже здесь в качестве «подмастерья»? — спросил он ледяным тоном. — Или вы просто пришли посмотреть, как рушится мой дом?
Соня открыла рот, чтобы что-то сказать, но Алина вдруг шагнула вперед и встала между мужем и Павлом.
— Хватит, Вадим. Хватит этого спектакля. Соня тут ни при чем. И Паша ни при чем. Это я… я просто больше не могу дышать в этом стерильном аквариуме!
Вадим молчал несколько секунд, которые показались вечностью. Затем он медленно положил чертежи на ту самую банкетку, где недавно стояли чужие кроссовки.
— Ясно, — коротко бросил он. — Софья, я прошу вас уйти. Мне нужно поговорить с женой. И с этим… специалистом по фундаментам.
Соня выходила из подъезда, чувствуя себя так, будто её ударили пыльным мешком по голове. На улице светило яркое весеннее солнце, люди спешили по своим делам, и никому не было дела до того, что в квартире на пятом этаже только что вдребезги разбились три жизни.
Она села на скамейку в сквере и достала телефон. Нужно было позвонить маме, сказать, что юбилей отменяется, или придумать какую-то другую ложь. Но пальцы не слушались.
Перед глазами стояла сцена на ковре: Алина, смеющаяся, с чебуреком в руке, и Павел, смотрящий на неё с такой нежностью, которую не купишь ни за какие деньги.
«А ведь Аля права, — подумала Соня. — Мы все строим себе красивые клетки и боимся признаться, что нам в них тесно. Но что теперь будет? Вадим не простит. А Павел… сможет ли он дать ей ту жизнь, к которой она привыкла? Или любовь на газете хороша только как кратковременный побег?»
В этот момент её телефон завибрировал. Пришло сообщение от Алины. Короткое, всего три слова:
«Соня, я ушла».
Соня подняла голову и увидела, как из дверей подъезда выходит Алина. В руках у неё была только небольшая дорожная сумка. Рядом шел Павел, он нес её пальто. Они не оглядывались.
Прошел год. Для Сони этот год пролетел как один затянувшийся выдох. Жизнь их семьи, прежде напоминавшая ровную автостраду, превратилась в извилистую проселочную тропинку. Мама перенесла микроинсульт, узнав о разводе «золотой пары», Вадим уехал в длительную командировку в Азию, заперв квартиру-музей на семь замков, а Алина… Алина просто исчезла.
Первые месяцы от неё приходили лишь редкие сообщения: «Жива. Счастлива. Не ищи». Соня покорно не искала, хотя сердце ныло каждый раз, когда она проходила мимо того самого дома в центре. Ей казалось, что сестра совершила прыжок в бездну без парашюта, и финал этой истории будет болезненным.
Но однажды, в конце августа, на пороге Сониной квартиры возник Павел. Он выглядел иначе: загорелый, с обветренным лицом, в чистой, отглаженной рубашке.
— Софья, Аля просила передать, — он протянул ей тяжелую плетеную корзину, доверху наполненную крупными, зеленовато-желтыми яблоками. — Антоновка поспела. Приезжайте в субботу. Она очень ждет.
Дорога заняла два часа. Соня с мужем Игорем ехали по навигатору, углубляясь в те самые края, где они проводили детство. Старый поселок, который когда-то казался им глушью, теперь встретил их тишиной и особенным, густым воздухом, пропитанным ароматом скошенной травы.
Домик Павла стоял на самой окраине, у кромки леса. Это было небольшое бревенчатое строение с резными наличниками, которые явно недавно обновили. На крыльце сидела женщина в простом льняном сарафане, босая, с книгой на коленях.
Соня не сразу узнала в ней сестру. Где была та холеная бизнес-леди с безупречным маникюром? Перед ней сидела Алина с выгоревшими на солнце волосами, собранными в простую косу, и лицом, на котором впервые за долгие годы не было ни грамма декоративной косметики — только россыпь мелких веснушек на переносице.
— Сонечка! — Алина вскочила, и её голос прозвучал так звонко, что в лесу вспорхнули птицы.
Они обнялись. От Алины пахло не французскими духами, а медом и сушеной травой.
— Ты… ты как? — прошептала Соня, оглядывая сестру. — Аля, ты же здесь совсем одна, пока Паша в городе на объектах. Тут же ни театра, ни доставок, ни…
— Ни стен, Соня, — перебила её Алина, улыбаясь. — Здесь нет стен, которые давят.
Они сидели на веранде, пили чай из старых щербатых кружек. На столе стояла тарелка с теми самыми чебуреками — теперь уже домашними, горячими, которые Алина научилась готовить сама.
— Знаешь, — начала Алина, глядя на заходящее солнце, — первый месяц я выла. По ночам мне снилось, что я опаздываю на совещание или что Вадим проверяет, ровно ли стоят фужеры в шкафу. Я просыпалась в холодном поту и искала рукой шелковое одеяло, а натыкалась на шерстяной плед Пашки.
— И что потом? — тихо спросила Соня.
— А потом наступило утро. Настоящее утро, понимаешь? Не то, которое начинается с будильника и кофе на бегу, а то, где ты слышишь, как поет зарянка. Павел уходил на работу, а я оставалась здесь. Сначала от скуки начала копаться в саду. Потом поняла, что у меня руки, оказывается, созданы не только для того, чтобы клавиатуру мучить.
Алина показала свои ладони. Кожа огрубела, на указательном пальце виднелся след от ожога, но Соня заметила главное: руки сестры больше не дрожали.
— Вадим предлагал мне алименты, — продолжала Алина. — Квартиру хотел оставить, ту, вторую, в спальном районе. Я отказалась от всего. Взяла только свои книги и одежду. Мама до сих пор считает, что я сошла с ума. Говорит: «Променять архитектора на прораба — это преступление перед родом».
— Мама просто боится за тебя, — мягко заметила Соня.
— Я знаю. Но знаешь, что самое странное? Вадим приезжал сюда в прошлом месяце.
Соня чуть не выронила кружку:
— Как?! Зачем?
— Нашел через общих знакомых. Приехал на своей огромной машине, в костюме, который здесь смотрелся как скафандр космонавтика на необитаемой планете. Постоял у забора, посмотрел, как я яблоки собираю. Я предложила ему чаю. Он зашел в дом, посидел пять минут, огляделся… И знаешь, что он сказал? «Аля, у тебя тут потолки низкие, по СНиПам не проходит».
Алина рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли злости — только легкая грусть.
— Он так и не понял, Соня. Он измерял мою жизнь квадратными метрами и высотой потолков, а я впервые почувствовала, что небо — мой единственный потолок. Он уехал быстро, даже к чаю не прикоснулся. Сказал, что у него сделка.
Вечером вернулся Павел. Он привез пакет с продуктами и новую лейку для сада. Соня наблюдала за ними со стороны. В их общении не было пафоса, громких признаний или картинных жестов. Павел просто подошел к Алине, положил руку ей на затылок и коротко поцеловал в макушку. А она прижалась к нему на секунду, закрыв глаза, — и в этом коротком моменте было больше смысла, чем во всех десяти годах её «образцового» брака.
Когда Соня с Игорем уже садились в машину, чтобы ехать обратно в город, Алина подошла к окну водителя.
— Сонь, — она замялась. — Ты не думай, что это сказка. Бывает тяжело. Бывает, что денег в обрез, или крыша течет, или спина боит от огорода так, что разогнуться не могу. Но я впервые за тридцать лет знаю, зачем я просыпаюсь. Я больше не играю роль. Я просто живу.
Машина тронулась. Соня смотрела в зеркало заднего вида, пока маленькая фигурка сестры на фоне темнеющего леса не превратилась в точку.
— Знаешь, Игорь, — сказала Соня мужу, — я ведь тогда, в тот день, когда их застукала, действительно впала в ступор. Я думала, что мир рухнул.
— А оказалось? — Игорь прибавил газу.
— А оказалось, что это была не катастрофа, — Соня улыбнулась и откинулась на сиденье. — Это был снос аварийного здания, чтобы на его месте посадить сад.
Дома Соня выложила яблоки из корзины. Вся кухня мгновенно наполнилась тем самым ароматом — терпким, крепким, настоящим. Это был запах правды, которую не спрячешь за дорогими интерьерами. И Соня поняла: иногда нужно, чтобы кто-то «отомкнул дверь раньше времени», чтобы ты наконец набралась смелости выйти в неё навстречу самой себе.
