Папка с документами лежала на кухонном столе, мама только что уехала, а Костя стоял у плиты, сцепив руки на груди, и молчал. Света ещё не понимала, что этот вечер разделит их жизнь на «до» и «после».
— Понятно, — сказал он, не глядя на жену.
— Что тебе понятно? Мама подарила Алиске участок с домиком у озера. Ребёнок будет на природе летом. Ты чего?
— Ничего.
Алиса, шестилетняя их дочка, возилась в комнате с куклами и не слышала разговора. И слава богу.
— Костя, я не понимаю. Тебе что, не нравится, что у дочери будет дача?
— Мне не нравится, как это сделано. Почему на Алису? Мы что, не семья? Твоя мать специально оформила так, чтобы я не имел права даже гвоздь там вбить без её разрешения.
— При чём тут гвоздь? Ты можешь там хоть баню построить.
— А продать не могу. И заложить не могу. И решить ничего не могу.
Света почувствовала, как закипает внутри. Она знала, к чему он ведёт. Они оба знали.
— Ты серьёзно сейчас про это?
— Про что — про это?
— Про то, что было два года назад.
Костя дёрнулся, будто его ударили.
Два года назад он проиграл на ставках четыреста тысяч. Взял под залог их машины, которую они ещё год выплачивали. Света узнала случайно — пришло письмо из микрофинансовой организации. Она тогда позвонила маме, потому что больше некому было. Мама приехала, молча выложила деньги на стол и сказала только одну фразу: «Этот человек никогда не получит ни метра моей недвижимости».
Костя клялся, что больше никогда. Ходил на какие-то группы поддержки. Вроде бы завязал. Света простила — куда деваться, ребёнок, ипотека, восемь лет совместной жизни. Но мама не простила.
И вот теперь — дача. Шесть соток с покосившимся домиком, который ещё чинить и чинить, но зато свой, у озера, с малиной у забора.
— Твоя мать меня унизила, — выдавил Костя. — Специально. При тебе. Она приехала, вручила эту папку и смотрела на меня так, будто я вор какой-то.
— Она смотрела на тебя нормально.
— Ты не видела. Ты чай наливала.
— Костя, это просто дача. Участок старый, дом разваливается, там ремонта на полмиллиона минимум.
— Своё. Именно своё. Не наше — семейное. А её личное. В шесть лет.
Света села на табуретку.
— Ты сейчас обижаешься на шестилетнего ребёнка?
— Я обижаюсь на твою мать. И на тебя, между прочим.
— А я-то что сделала?
— Ты знала. Вы с ней это обсудили и решили без меня.
— Я узнала сегодня. Вместе с тобой.
— Не верю.
Вечером Света позвонила маме, когда Костя уложил Алису и ушёл к телевизору.
— Мам, он психует.
— Я так и думала. Пусть психует. Главное — документы подписаны, всё законно, откатить назад он не сможет.
— Он говорит, что ты его унизила.
— Света, я сделала то, что должна была. У твоей дочери теперь есть участок. Когда вырастет — будет решать сама. А пока пусть бегает по траве, купается в озере, ягоды собирает.
— Он мой муж, мам.
— Я помню. Я помню, как два года назад приезжала к вам с деньгами в конверте, чтобы вы не остались без машины. И помню, как он смотрел мне в глаза и клялся, что это был единственный раз.
— Он завязал.
— Дай бог. Но дачу я оформила на внучку.
Света помолчала.
— Он чувствует себя никем в этой семье.
— Это его выбор. Пусть докажет, что он кто-то. Работой, поступками, ответственностью. А не претензиями на чужое имущество.
Первые две недели Костя молчал. Ходил на работу, возвращался, ужинал, ложился спать. С Алисой был как обычно — ласковый, весёлый, подбрасывал на руках, читал сказки на ночь.
Со Светой — почти ни слова. «Передай соль». «Задержусь завтра». «Позвони в садик насчёт утренника».
Света решила переждать. Перебесится, думала она. Мужики иногда так делают — уходят в себя, варятся в обидах, потом выныривают.
В конце мая она начала собираться на дачу. Составила список: продукты, бельё, средства от комаров, игрушки для Алисы, семена для грядок.
— Надо бы на выходных съездить, посмотреть, что там, — сказала за ужином. — Крышу проверить, воду подключить.
Костя жевал котлету и не отвечал.
— Ты поедешь с нами?
— Нет.
— Почему?
— Там ваша дача, вот вы и езжайте.
— Костя, это дача Алисы. Твоей дочери.
— Вот именно. Её. Не моя. Я там гость.
Света отложила вилку.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Ваша дача — вы и разбирайтесь.
Они поехали вдвоём с Алисой. Мама помогла — привезла на своей машине, у Светы прав не было, а Костя отказался.
Дача оказалась в худшем состоянии, чем помнила мама. Забор повалился, крыша текла, в доме пахло сыростью. Зато участок красивый — старые яблони, кусты смородины, а за забором озеро блестит.
Алиса носилась по траве и визжала от восторга.
— Мам, а сколько стоит крышу перекрыть?
— Тысяч восемьдесят, если самим материал покупать. Можем в долю: я половину, ты половину.
— У меня сейчас нет сорока тысяч.
— Возьми у мужа.
Света промолчала.
Вечером, когда вернулась домой, Костя сидел на кухне с телефоном.
— Как съездили?
— Хорошо. Алиске понравилось. Там ремонта много, но место красивое.
— Понятно.
— Надо бы крышу сделать. Течёт совсем.
— Сколько стоит?
— Восемьдесят тысяч примерно.
Костя кивнул.
— Пусть твоя мать платит. Это же её подарок.
— Она предложила половину. Сорок.
— Замечательно. Вторые сорок тоже у неё проси.
— Костя, это наша общая дача.
— Нет, Света. Это не наша общая. Это дача твоей дочери, оформленная так, чтобы я не имел к ней никакого отношения. Вот и чините без меня.
У Светы защипало в глазах. Не от обиды — от бессилия.
— Ты понимаешь, что наказываешь ребёнка?
— Я никого не наказываю. Просто не считаю нужным вкладываться в имущество, к которому не имею отношения.
— Она в шесть лет не может сама крышу чинить.
— Это не моя проблема.
Лето прошло как в тумане. Света возила Алису на дачу каждые выходные — на электричке, потом на автобусе, потом пешком два километра от остановки. Мама приезжала когда могла, но у неё работа, да и немолодая уже.
Крышу кое-как залатали — нашли местного мужика, который за тридцать тысяч сделал самое срочное. Света заняла у подруги.
А Костя в это время купил себе новый смартфон. За сорок пять тысяч.
— Откуда деньги? — спросила Света.
— Премия на работе.
— А на крышу из премии нельзя было?
— На какую крышу? На нашу — можно. На вашу — нет.
Света смотрела на него и не узнавала. Тот Костя, которого она любила, был весёлый, добрый, немного безалаберный. Этот — злой и мелочный.
Осенью Алисе понадобились зимние сапоги. Ноги выросли, старые стали малы.
— Поедем в выходные в торговый центр, — сказала Света мужу.
— Поезжайте.
— Ты не с нами?
— Нет.
— Деньги дашь?
Костя посмотрел на неё с усмешкой. Света уже знала этот взгляд.
— Пусть твоя мать покупает. У неё же внучка теперь землевладелица.
Алиса стояла в коридоре. Уже надела куртку, собираясь гулять.
— Пап, а мы не поедем за сапогами?
Костя присел перед дочкой.
— Малыш, мама тебя свозит. Бабушка поможет. У них там свои дела, женские.
— А ты?
— А у меня свои. Папины.
Алиса кивнула, ничего не поняв. Но Света поняла всё.
Она позвонила маме из магазина. Стояла между рядами детской обуви, Алиса примеряла сапоги с блёстками.
— Мам, я больше не могу.
— Что случилось?
— Он не дал денег на сапоги. Сказал, чтобы ты покупала.
Мама помолчала.
— Приеду через час. Сколько стоят?
— Пять тысяч. Мам, дело не в деньгах. Он мстит. Дочери мстит за то, что она получила дачу.
— Он мстит не дочери. Он мстит нам с тобой. Просто использует ребёнка.
— И что мне делать?
— Решать.
Вечером Света ждала мужа на кухне. Он вернулся поздно, весёлый, от него пахло пивом.
— Отмечали, — сказал он, заметив её взгляд. — Коллегу провожали.
— Мне нужно поговорить.
— Давай.
— Ты понимаешь, что происходит?
— Что?
— Ты не даёшь денег на дочь. На еду для поездок — не даёшь. На ремонт — не даёшь. На сапоги — не даёшь.
— Я даю на всё, что нужно. На еду для дома — даю. На садик — даю. На вашу дачу — не даю. Принципиальная позиция.
— Алиса ездит на эту дачу. Алиса носит сапоги, которые ей отказался купить родной отец.
— Их купила бабушка. И отлично. У бабушки денег больше.
Света встала.
— Костя, ты понимаешь, что делаешь с семьёй?
— Я? Это вы с матерью сделали. Отодвинули меня в сторону, решили всё без меня, и теперь удивляетесь.
— Мама подарила внучке дачу. Это преступление?
— Мама подарила так, чтобы я остался в дураках. Чтобы все видели: вот Света, вот Алиса, вот бабушка-благодетельница, а вот Костя — никто, пустое место.
— Ты сам себя поставил в это положение. Два года назад.
Костя грохнул стаканом об стол.
— Я знал, что скажешь. Вы мне эти ставки будете вспоминать до могилы.
— Мы не вспоминаем. Ты сам напомнил.
— Я завязал. Два года — ни одной ставки. Проверяй телефон, карту, я чист.
— Верю.
— Но твоя мать не верит.
— Это её право.
После этого разговора Света перестала нормально спать. Просыпалась среди ночи и думала: как мы дошли до этого? Как дача, обычная дача с покосившимся забором, смогла это сделать?
Но потом вспоминала его глаза, когда он говорил «пусть твоя мать покупает». В них было удовольствие. Маленькое, гаденькое удовольствие от того, что нашёл способ отыграться.
Дача ничего не разрушила. Дача просто показала то, что было спрятано.
В ноябре позвонила свекровь — Костина мать из другого города.
— Светочка, как вы там? Костя говорит, тёща дачу подарила?
— Да, Алиске оформила.
— Хорошее дело. А Костик грустный какой-то, звонит редко. Всё в порядке?
Света хотела рассказать правду. Как муж месяцами отказывается давать деньги на дочь. Как произносит «ваша дача» словно ругательство. Как Алиса однажды спросила: «Мам, а почему папа с нами не ездит? Он нас не любит?»
— Всё нормально, Галина Петровна. Работа, садик, обычная жизнь.
Перед Новым годом Света составила список расходов за год. Просто чтобы понять цифры.
Крыша — тридцать тысяч. Забор — двенадцать. Электричество — восемь. Продукты на все поездки — пятнадцать. Проезд — двадцать. Мелочёвка — ещё десять.
Девяносто пять тысяч за сезон.
Костя не дал ни рубля.
Мама помогла на шестьдесят. Света потратила тридцать пять из своей зарплаты, а получала двадцать восемь в месяц. Влезла в долги.
А Костя купил себе смартфон, зимнюю куртку и ездил с друзьями на рыбалку четыре раза.
В январе они поссорились по-настоящему. Не из-за дачи — из-за ёлки. Света хотела живую, пушистую, за три тысячи с рынка. Костя сказал — дорого.
— Пусть бабушка покупает, — бросил он привычно.
И Света сорвалась.
— Хватит. Я не могу больше это слышать. Бабушка, бабушка. У ребёнка есть отец. Родной отец, который должен покупать ей ёлки, сапоги, мороженое.
— Я покупаю мороженое.
— Раз в месяц, когда в настроении.
Костя поднялся.
— Хочешь по-настоящему поговорить? Давай. Я работаю с восьми до семи. Приношу деньги. Отдаю сколько попросишь. А потом узнаю, что тёща оформила недвижимость так, чтобы я не мог её даже продать. И ты хочешь, чтобы я радовался?
— Это твоя дочь. Тебе плевать на неё?
— Мне не плевать на дочь. Мне не плевать на себя. Я хочу чувствовать себя мужчиной в своём доме. А не обслугой.
— Мужчина, — повторила Света. — Который два года назад проиграл наши деньги, а теперь обижается, что ему не доверяют.
Костя побелел.
— Ты обещала не попрекать.
— А ты обещал быть нормальным отцом.
После этого они перестали есть вместе. Завтракали в разное время, ужинали в разных комнатах. Алиса замечала, спрашивала. Света отшучивалась: папа устал, маме надо по телефону поговорить.
Ребёнок чувствовал. Дети всегда чувствуют.
Однажды вечером Алиса подошла к отцу, который сидел с телевизором.
— Пап, можно у тебя посижу?
— Иди сюда, — он посадил её на колени.
— Пап, а ты маму любишь?
Костя помолчал.
— Конечно.
— А почему ругаетесь?
— Мы не ругаемся. Просто разговариваем.
— Громко.
Костя обнял дочку крепче.
— Малыш, это взрослые дела. Не переживай.
Света стояла в дверях. Он любит Алису. Правда любит. Но это не мешает ему использовать её в своей войне.
В феврале мама заболела. Простыла, перешло в воспаление лёгких, положили в больницу. Света моталась между работой, садиком и палатой. Костя иногда забирал Алису, когда не успевала, но делал это молча.
Три недели мама пролежала. Выписалась — позвонила.
— Дочь, приезжай без Алисы. Поговорить надо.
Света приехала в субботу.
Мама выглядела похудевшей. Налила чай, села напротив.
— Я там много думала. Про дачу, про вас с Костей. И знаешь? Я была неправа.
— В чём?
— В том, что оформила на Алису. Надо было просто тебе подарить. Или вам обоим.
— Ты хотела защитить внучку.
— Я хотела наказать Костю. Давай честно. Он чуть не оставил вас без машины, и я решила показать ему его место. Но в итоге наказала тебя и Алису.
Света молчала.
— Если бы оформила на тебя — он бы тоже психовал. Но хотя бы честно. А так получилось, что я использовала ребёнка, чтобы уколоть взрослого мужика. Глупо вышло.
— Мам, ты не виновата, что он мстит.
— Не виновата. Но повод дала. И ты весь год тащила эту дачу одна, а я думала, что делаю доброе дело.
Вечером Света вернулась домой. Алиса спала, Костя сидел с ноутбуком.
— Как мать?
— Лучше. Выписали.
— Хорошо.
Света села напротив.
— Нужно кое-что сказать.
— Слушаю.
— Мама сказала, что была неправа. Когда оформила дачу на Алису. Хотела тебя уколоть — и это было неправильно.
Костя оторвался от экрана.
— Серьёзно?
— Да.
— И что теперь?
— Ничего. Документы оформлены, назад не откатить. Но я хотела, чтобы ты знал.
Он откинулся на спинку стула.
— Что это меняет?
— Может, ничего. Может, что-то.
— Ждёшь, что я расплачусь и побегу забор чинить?
— Ничего не жду. Просто сказала.
Весна пришла рано. Снег растаял в марте. Света начала думать о даче — как пережила зиму, крыша наверняка опять течёт.
Она не просила Костю о помощи. Тихо откладывала с каждой зарплаты. Мама обещала подключиться, когда окрепнет.
В апреле Костя зашёл на кухню, когда Света пила кофе.
— Я заказал материалы на крышу. Привезут в субботу.
Света замерла с чашкой.
— Что?
— Профнастил, утеплитель, крепёж. На сорок пять тысяч. Хватит нормально перекрыть.
— Откуда деньги?
— Накопил.
— За год?
— За год.
Он стоял в дверях, руки в карманах, смотрел мимо неё.
— Это не значит, что я передумал. И не значит, что простил твою мать. Но Алисе летом нужно место. И я не хочу, чтобы она мокла под текущей крышей.
Развернулся и вышел.
Света сидела с остывшей чашкой. За стеной Алиса напевала что-то из мультика.
Ничего не кончилось. Ничего не стало хорошо. Война не закончена, обиды никуда не делись. Но в субботу муж поедет на дачу чинить крышу для дочери, которую любит и которой мстил целый год.
Света допила кофе и пошла доставать из шкафа резиновые сапоги.