Людмила стояла в коридоре с мокрой тряпкой в руках и боялась дышать. За дверью кухни сестра Ирина говорила по телефону — голосом, каким разговаривала только с братом Костей.
— Да я тебе говорю, она специально мать к себе забрала. Думаешь, просто так? Квартира трёхкомнатная в центре, сам понимаешь. Надо её контролировать, а то потом ничего не докажешь.
Людмила прижала тряпку к груди. Ноги стали чужими.
— Нет, напрямую не скажешь, она же сразу в обиду уйдёт. Надо аккуратно. Ты когда приедешь? Я тут ещё два дня побуду, посмотрю, что да как.
Людмила тихо отступила в комнату матери. Нина Петровна спала после обеда, дыхание ровное. Людмила села на стул у кровати и уставилась на свои руки.
Три года. Три года она жила в этом режиме. Подъём в шесть, таблетки по часам, завтрак протёртый, потому что мать плохо глотала после того, как её скрутило. Врачи говорили — повезло, могло быть хуже. Людмила тогда не поняла, в чём везение, когда мать перестала узнавать собственную квартиру и путала день с ночью.
С работы пришлось уйти. Бухгалтерия требовала полной отдачи, а какая отдача, когда каждые два часа нужно быть дома. Муж Сергей терпел полгода, потом сказал:
— Люда, я так не могу. Ты вообще меня не замечаешь.
— У меня мать лежачая, ты что, не понимаешь?
— Понимаю. Но я не подписывался жить в больнице.
Ушёл к какой-то разведёнке, познакомились через общих знакомых. Людмила даже злиться не смогла — сил не было.
Ирина приезжала раз в два месяца на выходные. Привозила фрукты, которые мать не могла есть, и крем для рук, который Людмила убирала в шкаф. Сидела у кровати матери, гладила её по руке:
— Мамочка, я так по тебе скучаю. Ты только выздоравливай.
Мать улыбалась. При Ирине она всегда улыбалась.
Костя жил в Краснодаре, прилетал раз в год на мамин день рождения. Дарил цветы, фотографировался у кровати, выкладывал с подписью «Самая лучшая мама». Собирал лайки и улетал обратно.
А Людмила меняла памперсы, варила каши, делала уколы, которым научилась по видео. Ночью вставала по три раза, потому что мать начинала звать. Иногда по имени, иногда кричала «Помогите» — хотя никто её не обижал.
За три года Людмила похудела на двенадцать килограммов. Не от диет — просто забывала есть.
Вечером Ирина вышла из кухни с чашкой и улыбнулась:
— Люда, ты как? Устала, наверное?
— Нормально.
— Я тут подумала, может, тебе помощь какая нужна? Мы с Костей можем скинуться, сиделку наймём.
Людмила посмотрела на сестру. Пятьдесят два года, маникюр свежий, причёска из салона. Работает в банке, муж — предприниматель, дача в области.
— На какие деньги сиделку? Они знаешь сколько стоят?
— Ну, тысяч сорок-пятьдесят найдём.
— Сиделка с проживанием — от восьмидесяти. Без проживания — всё равно шестьдесят минимум. И это не Москва. В Москве вообще за сто.
— Ну, может, не каждый день. Через день там или по выходным.
— Ира, ты сама послушай, что говоришь. Через день. Мать в туалет через день ходит, по-твоему?
Ирина поджала губы:
— Я просто хочу помочь. А ты сразу в штыки.
На следующий день Людмила искала в телефоне матери номер участкового врача. Мать попросила — хотела записаться на приём, хотя Людмила объясняла, что врач сам приходит. Но мать настаивала, а спорить — себе дороже.
Листая контакты, случайно нажала на мессенджер. Открылся семейный чат. Название: «Родные». Три участника: Ирина, Костя, мама.
Людмилы в чате не было.
Она начала читать.
Костя: «Мне кажется, Людка её неправильно кормит. Мать похудела сильно».
Ирина: «Я тоже заметила. И в комнате душно, она не проветривает нормально».
Костя: «Надо как-то контролировать. Может, попросить маму, чтобы рассказывала?»
Ирина: «Мама её жалеет, не будет. Нужно самим приезжать чаще. Или камеру поставить».
Костя: «Камера — идея. Для безопасности типа».
Ирина: «И пусть отчитывается, на что мамину пенсию тратит. Двадцать три тысячи — не маленькие деньги».
Людмила отложила телефон.
Двадцать три тысячи пенсии. Из них восемь уходило на лекарства, которые не покрывала льгота. Пять — на специальное питание. Четыре — на памперсы, потому что бесплатных давали одну пачку в месяц, а нужно было четыре. Остальное — на коммуналку. Людмила доплачивала из своих накоплений, которые таяли каждый месяц.
Отчитываться. Ей предлагали отчитываться.
Костя позвонил через два дня. Голос деловой, как на совещании:
— Люда, мы тут с Ирой посовещались. Решили установить камеру в маминой комнате.
— Зачем?
— Для её безопасности. Мало ли что. Вдруг упадёт, а ты не услышишь.
— Я сплю в соседней комнате с открытой дверью. Всё слышу.
— Техника надёжнее. И нам спокойнее будет.
— Костя, ты хочешь сказать, что будешь из Краснодара смотреть на маму через камеру?
— А что такого? Современные технологии.
— Ты за три года два раза приезжал. Один раз на четыре часа, второй — переночевал и улетел. А теперь камеру хочешь.
— Людмила, не начинай. Мы же о маме заботимся.
Людмила хотела сказать, что забота — это не камера. Забота — это встать в три ночи, когда мать кричит. Забота — это отмывать простыни, потому что памперс протёк. Забота — это слушать одну и ту же историю про соседку Зою двадцать раз в день и кивать, будто впервые.
Но сказала только:
— Я подумаю.
Мать услышала про камеру случайно — Ирина обмолвилась по телефону в последний день визита.
— Да что они себе позволяют? — возмутилась Нина Петровна вечером. — Какая ещё камера? Я что, преступница?
— Мам, я тоже не понимаю. Говорят, для безопасности.
— Бред собачий. Ты и так со мной всё время. Скажи им, что я против.
Людмила почувствовала, как внутри что-то отпустило. Впервые за эти дни.
— Хорошо, мам. Скажу.
Через два дня мать позвала её. Глаза странные, виноватые.
— Люда, сядь. Ты только не обижайся. Ира звонила. И Костя. Они говорят, что ты устала, что тебе тяжело. Что ты, может, где-то неправильно что-то делаешь. Не со зла, от усталости.
— Мам, это они тебе сказали?
— Они же не враги. Переживают. Может, и правда помощь нужна? Пусть камеру поставят, мне не жалко. Им спокойнее будет.
Людмила смотрела на мать. На глаза, которые помнила с детства. На руки, которые когда-то заплетали ей косички.
— Мам, ты правда так думаешь?
— Они же не со зла, — повторила мать. — Просто далеко живут, им сложно.
— А мне не сложно?
Мать отвела взгляд:
— Ты рядом. Тебе проще.
Людмила встала и вышла.
Вечером сидела на кухне, смотрела на список лекарств на холодильнике. Утром — три таблетки, днём — две, вечером — четыре. Укол через день. Перевязка раз в неделю.
За три года выучила наизусть. Разбуди ночью — расскажет без запинки.
Телефон зажужжал. Сообщение от Ирины:
«Люда, мы тебе так благодарны, но ты всё делаешь неправильно. Мама худеет, ты нервная, всё из рук валится. Давай мы сиделку найдём, будет маме помогать, а ты отдохнёшь. Уже посмотрели, есть вариант за сорок тысяч, если на полдня. Мама согласилась из своей пенсии выделять».
Людмила перечитала три раза.
Всё делаешь неправильно. Три года её жизни — неправильно. Развод — неправильно. Потерянная работа — неправильно. Седые волосы в сорок восемь — тоже, наверное, неправильно.
Набрала ответ: «Хорошо. Ищите сиделку. Я съеду».
Телефон сразу зазвонил.
— Люда, ты чего? Какое съедешь?
— Ира, вы же хотели контролировать. Вот и контролируйте сами. Сиделка на полдня — это здорово, но кто будет вторую половину? И ночью? И на выходных?
— Мы не это имели в виду.
— А что вы имели в виду? Камеру повесить, чтобы смотреть, как я неправильно кормлю? Отчёты требовать, куда трачу мамины двадцать три тысячи?
— Мы просто переживаем.
— Переживаете. Костя из Краснодара два раза в год. Ты раз в два месяца на выходных. А я каждый день, каждую ночь. Только я почему-то всё делаю неправильно.
Ирина молчала.
— Ты же знаешь, я не могу маму к себе взять, — наконец сказала. — У меня свёкор болеет, муж против, квартира неудобная.
— Четырёхкомнатная неудобная?
— Там две комнаты проходные. И свёкор.
— У Кости что?
— Он в Краснодаре, сама понимаешь. Перелёты, работа.
— Ясно. Значит, я буду продолжать неправильно ухаживать, а вы — контролировать.
Людмила положила трубку.
Следующие две недели жила как автомат. Таблетки — каша — укол — перевязка — сон. Мать смотрела виновато, пыталась заговорить, но Людмила отвечала односложно. Не из обиды — говорить было не о чем.
Костя прислал длинное сообщение: не хотели обидеть, неправильно поняла, камера — предложение, не ультиматум. В конце: «Ты же понимаешь, мы не можем бросить работу и приехать. У всех свои обстоятельства».
Людмила не ответила.
Потом позвонила бывшая коллега Светка:
— Люда, у нас место освободилось. Бухгалтер на полставки, график свободный. Можно из дома работать, приезжать только на отчётность. Хочешь, замолвлю?
Людмила задумалась. Полставки — тысяч двадцать пять. Накоплений ещё на год хватит. А потом?
— Свет, можно подумать пару дней?
— Конечно. Но желающих много.
Через три дня поехала на собеседование. Договорилась с соседкой тётей Валей — посидеть с матерью.
— Не переживай, посижу, — тётя Валя махнула рукой. — Я же не впервые.
Встреча со Светкой прошла быстро. Людмила кивала, записывала условия, обещала прислать резюме.
— Ты как вообще? — спросила Светка за столиком в кафе. — На себя не похожа.
— Устала.
— Это понятно. Ты же три года почти из дома не выходишь. Не дело это.
— А куда мне? Мать оставить?
— Людка, послушай. Моя свекровь лежала восемь лет. Мы с мужем чуть не развелись, пока не поняли — нужно делить нагрузку. Не одному тащить, а делить. На всех.
— Мои не хотят делить. Хотят контролировать.
— Тогда пусть контролируют. Без тебя.
Вечером мать спала. Тётя Валя тихо собиралась в коридоре:
— Всё хорошо, поела, попила, даже посмеялись. Я ей про внуков рассказывала.
— Спасибо, тёть Валь.
— Люда, я тебе вот что скажу. Твою маму знаю сорок лет. И вижу — ты убиваешься. Она тоже видит, только сказать боится. Ты не обязана всё одна тянуть. Не обязана.
Ночью мать опять кричала. Людмила подошла, поправила одеяло.
— Люда, это ты?
— Я, мам. Спи.
— Ты на меня злишься?
— Нет.
— Злишься. Вижу. Я плохая мать. Я всегда Иру больше любила. И Костю. Ты была самостоятельная, тебе вроде и не нужно было. А они маленькие, беспомощные.
Людмила молчала.
— Ты взрослая была уже в десять лет, — продолжала мать. — Сама уроки, сама в школу. А они вечно ко мне бежали. Вот я и привыкла — ты справишься. Ты же всегда справлялась.
— Справлялась.
— Прости меня, дочка.
Людмила наклонилась и поцеловала мать в лоб:
— Спи, мам. Утро скоро.
Через неделю позвонила Ирине:
— Я нашла работу. Выхожу через две недели.
— И что это значит?
— Мне нужна помощь. Реальная, не на словах. Сиделка минимум на пять часов в день. Это пятьдесят тысяч в месяц. Плюс лекарства, питание, памперсы — ещё двадцать. Пенсии не хватит.
— И мы должны доплачивать?
— Да. Или по очереди приезжать и сами сидеть.
Ирина замолчала.
— Люда, это большие деньги.
— Я три года вкладывала свои. Теперь ваша очередь.
— Мы с Костей поговорим.
— У вас неделя. Не найдёте вариант — я съезжаю. Буду помогать, но не жить там.
— Ты не можешь так. Ты же обещала.
— Я ничего не обещала. Я просто делала. Три года. А теперь хочу жить.
— Эгоистка.
— Возможно.
Мать слышала разговор. Когда Людмила вошла, она плакала:
— Люда, не уходи. Боюсь одна. С чужими боюсь.
— Мам, буду приходить каждый день. Но жить здесь больше не смогу.
— Из-за Иры? Из-за камеры этой?
— Из-за меня. Мне нужно на что-то жить. Накопления заканчиваются. Пенсия будет копеечная, если сейчас не начну работать. Что я буду делать через десять лет?
Мать молчала. Потом сказала:
— Ты всегда справлялась. Думала, и тут справишься.
Прошло полгода.
Людмила работала на полставки, снимала комнату у тёти Вали — та жила одна и рада была компании. К матери приходила каждый день на два-три часа. Сиделку наняли, скинулись втроём. Костя свою долю задерживал регулярно, но это уже были не её проблемы.
Ирина приезжала теперь каждый месяц. Жаловалась — сиделка делает не так, мать капризничает.
Людмила слушала и молчала.
Звонок раздался около одиннадцати вечера. На экране: «Ира».
— Люда, я не справляюсь.
Голос мокрый, со слезами.
— Что случилось?
— Сиделка уволилась. Новую не могу найти — или дорого, или странные какие-то. Костя вообще не помогает, говорит, не его проблемы. Муж психует, ему мама мешает, она кричит по ночам, он высыпаться не может. Хотят в интернат сдать, представляешь?
Людмила слушала. Странное чувство — не радость. Скорее, пустота.
— Как ты это выдерживала три года? — всхлипнула Ирина. — Я месяц мотаюсь туда-сюда, и у меня руки опускаются. Она же всё время чего-то хочет. То попить, то поесть, то подушку. И ночью кричит, кричит.
— Люда, может, вернёшься? Мы платить будем. Ты же умеешь с ней.
Тишина в трубке.
— Люда? Слышишь?
— Слышу.
— Так что?
Людмила посмотрела на свою комнату. Маленькая, с узким диваном и столом у стены. На подоконнике — фиалка, которую купила месяц назад. Первый цветок за три года.
— Ты справишься, — сказала она. — Ты же старшая.
Нажала отбой и положила телефон экраном вниз.
На кухне тётя Валя что-то напевала — старую песню, слов которой Людмила не помнила.
Встала и пошла наливать себе чай.