Аппарат, выдающий талоны, противно пискнул и выплюнул бумажку с номером. В отделении банка стоял тяжелый дух дешевого кофе и мокрой одежды — народ заходил с улицы прямо под ливнем. Я стряхнула капли с зонта, присела на краешек жесткого металлического стула и принялась ждать.
В кармане куртки лежал старый, потрескавшийся кошелек из бордового кожзаменителя. Внутри — банковская карта с почти стертым чипом.
Загорелось электронное табло. Окно номер четыре.
За стеклом сидел молодой операционист в белой рубашке с бейджем «Илья». Он дежурно улыбнулся, не поднимая глаз от клавиатуры.
— Здравствуйте. Владелицы счета больше нет, — я старалась говорить ровно, но голос предательски дрогнул. — Я внучка. Лидия Михайловна ушла из жизни на прошлой неделе. Хотела узнать, остаток какой-то есть?
Илья взял мой паспорт, свидетельство, потом подцепил ногтем зеленую карту. Вставил ее в терминал. Его пальцы привычно забегали по клавишам, а потом вдруг замерли.
Он моргнул раз. Другой. Придвинулся к монитору почти вплотную.
Лицо парня в миг стало каким-то серым. Он судорожно сглотнул, испуганно глянул на меня, потом куда-то в сторону охраны.
— Вызывайте наряд! — Илья отшатнулся от монитора так резко, что его компьютерное кресло откатилось и ударилось о стену. — Живо!
Охранник у входа тут же положил руку на кобуру и шагнул в мою сторону. Люди в очереди замерли. Слышно было только гудение лампы под потолком. Я вцепилась в ручку сумки так, что аж ладони заломило. Внутри все оборвалось. Что я сделала?
Три дня назад мы проводили Лидию Михайловну. Ей было восемьдесят четыре. Ушла тихо, во сне. Для меня этот уход стал тяжелейшим испытанием. Лидия Михайловна была моим единственным тылом, человеком, который никогда не читал нотаций и всегда наливал горячий чай, когда жизнь в очередной раз подставляла подножку.
Мой отец, Олег Николаевич, воспринял уход матери иначе. Он владелец небольшой строительной фирмы, человек жесткий, привыкший измерять всё сметами и выгодой. Сразу после поминок он загнал свою огромную черную машину во двор бабушкиной хрущевки.
— Ксения, не стой столбом, — скомандовал он, открывая окна в квартире, чтобы выветрить застоявшийся запах лекарств и старой бумаги. — Завтра сюда придут из клининга. Надо всё вычистить. Квартира простаивать не будет.
Он приехал со своей новой женой, Инной. Ухоженная, в кашемировом пальто, она брезгливо переступала через старые коврики, периодически указывая наманикюренным пальцем на то, что нужно забрать.
— Олег, посмотри, вот эти мельхиоровые подстаканники можно на дачу забрать, — щебетала она, укладывая их в коробку. — А вот этот сервиз... ну, такое сейчас не носят, оставь.
Отец тем временем безжалостно сбрасывал в черные мусорные мешки бабушкины записи, квитанции, старые журналы. Я сидела на корточках в спальне и перебирала стопку шерстяных платков. От них пахло ее лавандовым мылом. Глаза защипало, я быстро вытерла лицо рукавом.
— Ксения! — рявкнул отец из коридора. — Тумбочку разбери.
Я потянула на себя рассохшийся ящик. Внутри лежал моток ниток, запасные очки и тот самый бордовый кошелек. Я открыла защелку. Пара мелких купюр, старый рецепт и пожелтевшая фотография: я в первом классе, держу огромный букет астр, а бабушка обнимает меня за плечи.
Отец навис надо мной тяжелой тенью. Выхватил кошелек, брезгливо вытряхнул купюры себе в ладонь. Следом на ковер выпала зеленая карточка.
— «Выкинь этот хлам», — брезгливо бросил отец, пнув карту ботинком. — Пластик сто лет как заблокирован. Инна, ты фарфор упаковала? Поехали, у меня прорабы на объекте простаивают.
Они ушли, оставив меня одну в гулкой, опустевшей квартире. Я подобрала карту с ковра. Потерла облезлые края. Я работала логопедом в детском саду, воспитывала дочь Софию одна. Деньги утекали сквозь пальцы, зимние сапоги Софии совсем прохудились, а до зарплаты оставалась неделя. Я подумала, что на счету могли застрять какие-то гроши от пенсии. Поэтому и пошла в банк.
...Тяжелая стеклянная дверь в служебное помещение приоткрылась. Ко мне подошла высокая женщина в строгом костюме.
— Ксения Николаевна? — голос ее звучал напряженно. — Ольга Владимировна, управляющая филиалом. Пройдемте в кабинет. Охрана, отбой. Полиция приедет, пусть сразу идут ко мне.
В кабинете управляющей пахло дорогими духами. Она долго крутила в руках мои документы.
— Вы знаете, сколько средств на этом счету? — спросила она, глядя мне прямо в глаза.
— Нет. Я думала, может... остаток какой-то.
Она развернула монитор. На экране светилась цифра. Три миллиона восемьсот сорок тысяч.
Я перестала дышать. Голова пошла кругом.
— Это... какая-то ошибка. Лидия Михайловна была простой швеей. Откуда? Она на заварке экономила.
— Счета настоящие, — Ольга Владимировна сложила руки домиком. — Она продала участок в деревне много лет назад, плюс всю жизнь откладывала. Но наряд мы вызвали не поэтому. Месяц назад ваша бабушка приходила сюда с участковым. Она написала заявление. Кто-то систематически переводил деньги с ее старого счета. А когда она это заметила и перепрятала все средства сюда, этот человек пришел к нам с поддельной генеральной доверенностью.
— Кто? — одними губами спросила я. Хотя внутри уже всё нехорошо ёкнуло.
— Ваш отец. Олег Николаевич.
Через час я сидела в отделении полиции. Следователь Вадим Сергеевич, усталый мужчина с синяками под глазами, раскладывал передо мной серые папки.
— Ваш отец действовал хитро, — говорил он, помешивая пластиковой палочкой обычный растворимый кофе. — Снимал понемногу. Рассчитывал, что пожилой человек не ведет учет. Но Лидия Михайловна все записывала в тетрадку. Когда поняла, что родной сын ворует у нее из кошелька, пришла в банк. Мы провели экспертизу той доверенности. Подпись поддельная.
— Почему его не задержали? — я слушала и не верила, что речь идет о моем отце. О человеке, который всегда учил меня честности.
— Лидия Михайловна забрала заявление. Пришла ко мне, села вот на этот самый стул и плачет. Говорит: «Не могу родную кровь за решетку отправить. Пусть это на его совести останется». Но она сделала другое. Она пошла к нотариусу и составила завещание.
Следователь достал из папки копию документа.
— Все имущество, включая эту крупную сумму, переходит вам. Ваш отец лишен всего. Абсолютно. Нотариус внес это в единую базу.
Я вышла на улицу. Дождь уже закончился, но небо давило своей серостью. Достала телефон. Экран мигал от пропущенных вызовов. Звонил отец.
Я нажала кнопку ответа.
— Ты что натворила?! — его голос срывался на визг. Динамик хрипел. — Я сейчас у нотариуса! Какое еще завещание на твое имя?!
— То самое, — я удивилась, насколько спокойно звучит мой голос. — Которое бабушка написала после того, как поймала тебя на воровстве.
На том конце возникла долгая, тяжелая пауза. Было слышно, как проезжают машины.
— Ксения, послушай меня, — тон отца резко изменился. Из истеричного он стал вкрадчивым, уговаривающим. — Зачем нам выносить сор из избы? У меня тогда фирма на грани банкротства стояла. Поставщики душили, счета арестовали. А она сидела на этих деньгах! Зачем ей столько? На лекарства? Я имел право взять свое заранее.
— Свое? — меня начало трясти от этой изворотливой логики. — Ты тащил у нее тайком. А потом пришел в ее дом и брезговал даже чашку в руки взять. Ты выкинул ее кошелек как мусор!
— Я подам в суд! — снова сорвался отец. — Я найму лучших юристов! Докажу, что она ничего не соображала в последний год! Что ты на нее давила! Ты копейки не получишь, слышишь?!
Я молча повесила трубку.
Через неделю пришла повестка. Отец сдержал слово. Он подал иск о признании Лидии Михайловны недееспособной на момент подписания завещания.
Началась изматывающая подготовка. Мой адвокат, Зоя Николаевна, строгая женщина в очках с роговой оправой, сразу сказала: «Они будут давить на возраст. Нам нужны люди, которые докажут обратное».
Я поехала в бабушкин двор. Нашла Клавдию Ильиничну, соседку с первого этажа, с которой они дружили сорок лет. Нашла лечащего врача из поликлиники, взяла выписки.
Судебное заседание назначили на конец ноября. Зал встретил нас резким запахом чистящих средств и скрипом тяжелых деревянных скамей. Отец сидел напротив. На нем был дорогой костюм, Инна рядом поправляла укладку. Он даже не посмотрел в мою сторону.
Его адвокат выступал долго и пафосно.
— Уважаемый суд, — вещал он, размахивая руками. — В последний год Лидия Михайловна путалась в словах. Она прятала вещи, не узнавала близких. Мой клиент, как любящий сын, пытался взять управление ее финансами на себя, чтобы защитить ее! А предприимчивая внучка просто воспользовалась состоянием пожилого человека!
Зоя Николаевна слушала это, не меняясь в лице. Когда ей дали слово, она встала.
— Мы просим выслушать свидетеля.
В зал тяжело вошла Клавдия Ильинична. Она опиралась на палочку, но взгляд у нее был такой, что насквозь видела.
— Какие еще выдумки? — возмутилась соседка, когда судья задала вопрос о состоянии Лидии Михайловны. — Лида кроссворды до последнего дня щелкала без запинки! Она мне сама на кухне плакала. Говорит: «Клава, сын у меня из кошелька тянет. Я думала, показалось, а он прям как стервятник». Она в трезвом уме к нотариусу пошла! Чтобы от этого... благодетеля защититься!
Отец вскочил с места, его всего перекосило от злости:
— Это ложь! Моя мать всегда доверяла мне!
— Именно поэтому она вызвала полицию, когда вы попытались использовать поддельную доверенность? — громко спросила Зоя Николаевна и положила на стол судьи постановление от следователя. — У нас есть все справки от врачей за неделю до подписания завещания. Сознание ясное. Отклонений нет.
Отец медленно опустился на скамью. Он судорожно ослабил узел галстука. Вся его спесь внезапно сдулась. Инна с раздражением отвернулась от него, уставившись в телефон.
Судья зачитывала решение ровным, монотонным голосом. Я вслушивалась в слова, боясь упустить главное.
«В удовлетворении иска отказать. Завещание признать действительным».
Я закрыла лицо руками. Напряжение последних месяцев вырвалось наружу. Зоя Николаевна ободряюще сжала мое плечо.
Отец вышел из зала первым. Он больше не кричал и не угрожал. Он шел тяжело, глядя в пол, словно постарев на десять лет за этот час. Инна шла следом, громко выговаривая ему за зря потраченные на адвоката деньги.
Деньги я получила через два месяца. Первым делом купила Софии теплую одежду, оплатила ей языковые курсы. А потом долго думала, что делать с остальным.
Я уволилась из сада и арендовала небольшое помещение на первом этаже в нашем районе. Я открыла центр правовой помощи для пожилых людей. Наняла двух молодых юристов, которые бесплатно помогают старикам разбираться с документами, возвращать незаконно списанные средства и защищать свои квартиры от мошенников. В том числе и от родственников, которые решили, что имеют право забирать чужое без спроса.
В моем кабинете на полке стоит та самая пожелтевшая фотография. И каждый раз, глядя на бабушку, я мысленно говорю ей спасибо. За то, что она показала мне: родственная кровь — это не оправдание для подлости. И что за себя нужно бороться до конца.
О судьбе отца я знаю мало. Общие знакомые рассказывали, что его фирма в итоге обанкротилась, а Инна подала на развод, попутно отсудив половину его квартиры. Иногда я достаю из стола ту самую зеленую карту. Она давно заблокирована. Но для меня это самое ценное напоминание о том, что справедливость существует.
Всего вам доброго! Подписывайтесь, чтобы ничего не пропустить)