МУЖЧИНЫ В СВОБОДНОМ ПОЛЕТЕ,
женщины в свободном падении
Легкий флирт, необременительные связи – мужчины считают это в порядке вещей. Но и женщины не прочь разжиться парочкой любовных историй – сегодня всех уравняли в правах. А потом наступает или безысходность, или случается семейная драма, или приходит одиночество.
Теперь ее нет в живых, а мне не дает покоя странная история, что произошла лет 30-40 назад и резко изменила жизнь Ирины.
У неё никогда не было проблем с противоположным полом. Живая, общительная, начитанная, очень симпатичная, а главное решительная, Ирина была прирожденным лидером, любила «копить» романы, была не слишком щепетильной в вопросах морали. Ей нравилось нравиться. И неважно, что мужчина был старше или женат- она выбирала и сама решала, как долго ему оставаться при ней. Причем, даже пресловутое понятие «человек не твоего круга» значения не имело. В её «копилке» были мужчины разного достатка, образования, социального уровня (официант, начальник стройки, секретарь райкома, геолог, футболист).
Конечно, многое сформировалось в ней от характера работы. Она была редактором на телевидении, это давало возможность бывать на различных мероприятиях, встречаться с известными людьми – будь то спорт, политика, театр, космонавты.
Жили мы с Ириной в большом южном городе. Времена самые что ни на есть застойныве, 70 –е годы. И вот к нам приезжают знаменитые артисты- участники всесоюзной программы «Товарищ кино». Тогда практиковались поездки «киношных» групп по всему Союзу, встречи со зрителями. Артисты очень любили такие путешествия: и познавательно, и дополнительный заработок, и приятно потешить себя восхищением провинциальных, чистых душой зрителей. Ирина рассказывала мне, что видела Аллу Ларионову и Алексея Рыбникова, разговаривала с Алексеем Баталовым и Людмилой Чурсиной, брала интервью у Светланы Светличной и даже у Марины Влади, троила глазки молодому Николаю Еременко. Профессия помогла ей встретиться с некоторыми из космонавтов, слушала их рассказы о Гагарине, они, между прочим, подарили ей фотографию, где он стоял на берегу бассейна в плавках… Рассказывала Ирина о командировках в глубинные районы, увлеченно расписывала красивые места, привозила разные диковинки - то огромный куст с плодами граната, то синюю бархатную тюбетейку, расшитую серебристо-белым стеклярусом, то знаменитое кулябское платье: атласный балахон с вышитыми вручную фантастическими цветами от ворота до подола. Или изделия исфаринских гончаров: расписные блюда, причудливые игрушки.
Ну и вот, на этот раз у нас в городе проходили Дни культуры народов СССР, очередное помпезное мероприятие. Приехали «киношники» из братских республик, речи- встречи, хлеб- соль, поездки в глубинку, цветы, поклоны. Ирина «при исполнении». А дальше всё, как говорится, не по протоколу, история, оказавшаяся многозначной и в чем-то роковой.
После шумного закрытия очередного праздника дружбы народов был банкет, на котором Ирина встретила одного из своих любовников, поэта Петра С. Я тоже знала его, «в светском обществе» его называли Пьером, а после того, как набралась тетрадь стихов и он наизусть мог часами их читать, добавился еще и псевдоним «Ухов» – в противовес известному Пьеру Безухову. Он был инженером-строителем, учился в одно время со мной, правда, у него был стройфак политехнического института, но старался об этом не говорить. Так же, как и о том, что у него давно и прочно есть жена и две дочери. Это всё было необязательным, из другой жизни. А в этой, светской, он был поэтом, дамским угодником, философом и нигилистом. Роман с Ириной был давним, легким, ни к чему не обязывал. Во всяком случае, Ирина никогда не искала с ним встреч первой, не интересовалась его жизнью за пределами их постели. Ей нравилось, что он не скатывался в обыденность, не занудствовал, умел найти красивые сравнения, читал на самом деле неплохие стихи. Он называл ее Кадотиком, и когда она спрашивала, что это такое, он отвечал: «Неважно, тебе это очень идет». А вместо «Ирина» часто произносил «Ирида», радужная и говорил, что оно соответствует настроению их встреч. В общем, романтизма было немало, выдумки тоже, вместе им было нескучно. Она называла его Камешком (потому что «Петр- камень»), их встречи всегда были спонтанными, пылкими, ни к чему не обязывающими. Просто Ирина знала, что пройдет какое- то время, и он ее сам найдет, что-нибудь придумает: они пойдут к кому-нибудь в гости, где он будет читать заумное про бесконечность, квазары, инфернальное и слезы гор. Бывало, они гуляли по закоулкам старого парка, и он придумывал какую-нибудь приятную непристойность: подводил к фонарю, расстегивал блузку и целовал грудь, или устраивал эротическую возню на скамейке, или как бы невзначай поднимал юбку, или поднимал завитки на затылке, дышал в них и шептал глупости. Чаще всего они встречались в чьих-то квартирах, некоторое время у него был ключ от бытовки на стройке, здесь он соорудил Приют поэта: книги, свечи, вино, подушки, разбросанные по домотканым половикам. В маленькое пыльное окошко падал свет от заводского фонаря, он выхватывал руку со стаканом, обнаженное бедро...
Съемки давно закончились, банкет постепенно превращался в массовое пьяное застолье, с хождением от стола к столу с бокалами, знакомством, питьем «на брудершафт». Подошедшего Пьера Ирина представила гостям за столиком. Разговор шел о новых книгах и новых фильмах, подходили и уходили разные люди, но лысеющий полненький эстонец явно «положил глаз» на Ирину. И тут Пьер сделал удивившее её предложение: «А поедемте все ко мне!» Про дороге казахский актер и украинская администраторша исчезли, эстонец, Ирина и Пьер, навеселе, с бутылками поехали в полночь в неизвестный дом. Эстонцу, понятно, авантюра пришлась по душе: незнакомый город, странные обычаи, интересная женщина- всё шло прямо в руки. Но вот что толкнуло Пьера на такой выверт?
Дверь открыла жена Пьера, невысокая полноватая женщина, давно переставшая следить за собой, в бесформенном халате, с темными корнями высветленных волос. Хоть и спросонья, она тут же захлопотала, стала приглашать в дом. Пьер сказал ей, что это гости из Прибалтики, приехали на фестиваль, что он посчитал нужным пригласить их в гости – как свидетельство нерушимой дружбы народов и знак гостеприимства со стороны жителей раскрепощенного Востока. Ирина в смущении молчала. Еще бы! Ей была уготована роль западной киношной гостьи, она должна была всему удивляться, расспрашивать про город (в котором, кстати, родилась), про обычаи, воспитанно благодарить, вести себя вежливо-сдержанно и ничем не выдать своего знакомства с Пьером. То есть называть его по имени- отчеству, расспрашивать о творчестве, интересоваться домом, семьей и прочее. Итак, у него две дочери- младшеклассницы, жена любит возиться по дому, она радостно хлопотала, выставляла на стол для таких гостей! всякие разносолы, суетилась, всем подкладывала в тарелки и при этом постоянно расспрашивала, как живут люди в Прибалтике, что они едят, пьют, носят, в каких фильмах можно будет увидеть эстонца и Ирину. О господи! Какое же это было испытание! Пришлось сочинять на ходу: «я не актриса, я киновед». В конце концов, эстонец не смог устоять перед напором спиртного, уснул прямо за столом, хозяева отнесли его в другую комнату и уложили, жена Пьера стала уговаривать Ирину тоже остаться у них – куда ехать глубокой ночью, зачем такие беспокойства, завтра Петечка отвезет гостей прямо в гостиницу. Пьер тоже рьяно настаивал на ночевке, велел жене приготовить отдельную комнату, постелить постель, Ирина поняла, что попала в очень щекотливую ситуацию. Ночевать в доме любовника, в постели, приготовленной его женой, видеть ее приветливое лицо и наивную доброту – она даже предложила свою ночную рубашку -нет, это было чересчур! Как вести себя, что говорить этой милой святой женщине?
- Извините, я лучше уйду.
– Ни в коем случае, вы же наш гость, вы города не знаете!
- Простите, я вас обманула, я живу в этом городе, и Пьер мой любовник?..
Да уж, ситуация не из простых. Ирина пошла в отведенную ей комнату, легла, но сна ни в одном глазу. Она понимала, что стеснила людей: в гостиной на диване спал эстонец, в детской постелили ей, а девочки и супруги все вместе в спальне. Если бы только жена знала, кому она предлагала чистые простыни и ночную сорочку! Кого она так усиленно потчевала и с доверчивой наивностью расспрашивала! Что делать, что же делать? А утро настанет- как себя вести, что говорить, как им всем в глаза смотреть?
Ночь тихо двигалась к рассвету, дом мирно спал. Ирина в тишине услышала легкий шорох. Пьер. Он быстро юркнул под одеяло и начал страстно ее целовать. Это было совсем уж что-то запредельное. Началась возня, Ирина сопротивлялась, при этом оба старались не произнести ни звука, но такая ситуация только больше распаляла мужчину, он был настойчив, горяч и требователен. Да и Ирина почему-то ощутила страстное желание (запретный плод сладок), ситуация возбуждала её. Такого никогда не было. Да и проще было уступить, чтобы не создавать шума. Потом Пьер так же бесшумно ушел, а она вдруг увидела всю эту картину со стороны. Боже, какая гадость! Что я здесь делаю! Тихонько встала, прошла на цыпочках до прихожей (только бы ничего не задеть), обулась, осторожно открыла дверь и пулей вылетела! Она бежала домой по ночному южному городу, давясь слезами, с горящими от стыда щеками и понимала, что ни Пьеру, ни подобной истории в ее жизни больше места не будет. Да и жизни такой тоже не будет. Не сможет она смотреть в глаза людям, делать «морально выдержанные» передачи. А не дай бог случится ей встретиться с женой Пьера?- да и вообще, как я дошла до жизни такой, что же со мной стало, я без разбору меняю мужиков, не интересуюсь их жизнью, обстоятельствами, не вижу разницы между женатыми и холостыми, умными, добрыми и негодяями. Сама-то я кто?
Через некоторое время Ирина вышла замуж за парня, который давно ее любил, но был моложе и она не воспринимала его всерьез. С годами она превратилась в такую же толстую, хлопотливую, домовитую хозяйку, как жена Пьера. Красивые разговоры, стихи, богема и романы на стороне были из другой жизни, муж о них не знал. И поняла в чем-то Пьера: это был Евгений Онегин, не отвергший любви Татьяны: «Когда бы я семейным кругом жизнь ограничить захотел, когда бы быть отцом, супругом приятный жребий мне велел»,.. то я женился бы на вас. И он отделил одну жизнь от другой, сумел так себя подать, что жена и семья видели в нем главу, добытчика, гения, он мнил себя Художником, далеким от обыденности, а семья создавала ему фон, ауру, а проще говоря, была банальным тылом - и все были счастливы.
Ирина рассказала мне эту историю через много лет, когда мы разговорились о наших детях, и она обеспокоенно поведала о том, что ее «младшенькая» совсем отбилась от дома, каждый день ее провожают разные мужчины, некоторые из них в роскошных машинах и немолоды. «Они же наверняка женаты, что она себе думает!». Я усмехнулась и промолчала.
Золотая пора длилась недолго
Потом пришло Его время. Разговоры, записи, рисунки, питье, почти круглосуточные бдения у меня дома - и я поняла, что Слава Золотов очень нравится, хотелось его поспрашивать, поговорить с ним, узнать поближе. Он был молчалив, но охотно приходил в нашу компанию, с удовольствием слушал пение, азартно включался в споры, которые мы вели по любым поводам, подтрунивал над Видановым, слушал мои рассказы о телевидении, Нуреке, Памире. Нас всех веселила его способность засыпать в любом шуме, он мог задремать во время наших вечных споров, «песенного марафона», мы его с хохотом расталкивали, он вскидывался «А, чё, я немножко закемарил, но все слышал». Одним словом, после встречи «старого» Нового года, 13 января 1970 года, когда все ночью стали расходиться, я предложила ему остаться. С тех пор он только иногда уходил к себе домой, жил практически у меня, мы стали дружной парой, и друзья, приходя в гости, считали естественным, что Слава всегда со мной. Он как водится молчалив, я словоохотлива и импульсивна, он вдумчив и сосредоточен, я весела и деятельна, но вместе нам было хорошо, и я понимала, что нравлюсь ему. Например, когда возвращалась из командировок, или, помню, как встречал меня в аэропорту после отпуска: иду получать багаж, вдруг кто-то преграждает мне дорогу: «Я тебя вычислил, ждал, очень соскучился». Помню сделанный на стене квартиры рисунок: он поставил меня обнаженную, обвел контуры карандашом, потом измерил по формуле золотого сечения Леонардо, и сказал, что я полностью соответствую этим меркам- стандартам. Мой силуэт мы прикрыли ковром, но время от времени я рассматривала это необычное творение во весь рост. Мы много времени проводили вместе, ходили часто на канал купаться, валялись на полу на одеялах, спасались от жары холодным вином и арбузами, дарили друг другу всякие милые мелочи, например, он подарил мне зажигалку в виде пистолета, в доме было много его рисунков, я преподносила всякие шарфы, книги, кисти-краски, добывала сигареты (тогда это был жуткий дефицит). Помню, как рад был Слава альбому Ле Корбюзье по архитектуре, как восхищался набором качественных кистей. А потом случилось ужасное.
Моя несостоявшаяся замужняя жизнь
Я поняла, что беременна и сказала об этом Славе. Он сразу пожесточел лицом, замкнулся, долго молчал, потом спросил, что я собираюсь делать. «Я хочу родить». – Но я не готов к этому, мне рано становиться отцом. И вообще, я учусь, у меня нет возможности содержать семью. И родители ничего не знают.- Короче, все отговорки были пущены в ход. Парень наотрез отказывался становиться отцом. Я стала объяснять, что работаю, проживем, все не так страшно, что очень хочу этого ребенка и умоляю жениться на мне. Он отмолчался и ушел. Славы не было несколько дней. Сколько я всего передумала, как я его ждала! Пришел, чернее тучи.- Ты не передумала? – Нет, и вообще, я не могу рожать без штампа в паспорте, у меня работа солидная, я секретарь партбюро, по головке не погладят, все меня осудят, да и маме как сказать – не поймет! Короче, это был какой-то унизительный лепет, уговоры, вплоть до обещания- женись на мне, я рожу законного ребенка и отпущу тебя. Слава взял с меня слово, что действительно так поступлю, я клятвенно обещала. С этим и расстались. Через день приходит и говорит: «Ладно, я согласен. Позвонил родителям- они ничего против тебя не имеют». В том, что они будут не против, я была уверена: летом в гости к Славе приезжала его сестра Ольга, он привел ее ко мне, познакомил, но не говорил о наших «тесных» отношениях. С Олей мы быстро нашли общий язык, так подружились, что уезжала она, обещая вечно дружить и помнить. Про наши отношения все поняла и, приехав домой, рассказала родителям, да в таких восторженных красках, что те порадовались за сына- в надежных руках, устроен, учится, все у него в порядке. И, когда Слава позвонил и сказал, что хочет жениться, они только спросили: «На Элле?» -Да. -Тогда согласны. Так что это они сказали свое решительное слово в моей непростой эпопее с замужеством. Я сильно любила Славу, он меня терпел, у нас была видимость семьи. Жил то у меня, то в своей снимаемой квартире, по-прежнему дружил с ребятами, делал все как - будто был сам по себе: уходил, приходил, встречался с друзьями, при этом норовил не брать меня с собой, всем видом давая понять, что мы «автономны». Одним словом, наступил очень трудный и унизительный для меня период. Мы жили в параллельных мирах. Я пыталась упрекать, требовать какого-либо внимания к себе, Слава напоминал о нашем уговоре: на мне женился из одолжения. (Вспомнила фразу из С. Довлатова: «Муж совершенно необходим. Хотя бы в качестве предмета ненависти». Таким предметом была я для Славы). Так и ходила я с животом, одна, плакала по ночам, меня тошнило, рвало, к концу беременности я отекала- Слава этого не знал, не хотел видеть. Я понимала, что рожаю для себя, что это плата за штамп в паспорте. И в роддом меня увезли, он не знал, потом друзья сказали, Слава пришел с ними, у меня были потуги, жуткая боль, но я не показала, как мне хреново, разговаривала с балкона, улыбалась, кусая губы. Они ушли, и я прохрипела сестричке, что не могу больше терпеть. У меня были искусаны губы, а ладони в крови от впившихся ногтей. И родила я не пикнув, ни разу не закричав: кому интересны мои переживания, моя боль и обида! Мама предупредила, что не будет заниматься моим ребенком, у нее работа и своя семья, мужа у меня практически не было, все приходилось делать самой. Правда, я с Алешей жила у мамы, внимание и уход был всеобщий- и мама, и Филимонов, и Лариса с Вовкой. Сыночек рос здоровеньким, крепким, сосал мою грудь до года двух месяцев, в 10 месяцев пошёл, я очень всему этому радовалась, но Слава бывал редко и практически не видел, как растет ребенок. Только потом, когда Алеша подрос, стал очень похож на него, Слава стал к нему приглядываться, у него появился интерес к ребенку. Годиков в 4-5 он брал его с собой гулять, показывал друзьям. К тому времени мы уже развелись, но приятельские отношения сохранили по сию пору. Больше того, сейчас он без Алеши себя не представляет и живет всегда рядом с ним- будь то Орск, Оренбург, Москва или Балашиха.
Романы, страсти, потери
Как ни старалась, Слава остался ко мне равнодушен: не дано ему увлекаться, переживать, влюбляться. Мы расстались, но он не очень-то был озабочен романтическими желаниями. Имея общих друзей, я была в курсе всех его увлечений. За парой исключений он оставался сухим, прагматичным, негибким. По большому счету, просто ленивым: с противоположным полом столько мороки, надо ухаживать, говорить комплименты, тратиться- а ради чего?
Когда-то, в пору начала моей жизни после университета, моя руководительница дипломной работы Ася Григорьевна Гордон, с которой мы сохранили очень добрые доверительные отношения, мне сказала: «Запомни, не изменяют только ленивые, жадные и больные. Верных мужчин в природе не бывает!» Видимо, Слава из категории ленивых и жадных, «бегать» за женщинами, терять из-за них голову – не уж, избавьте!
Я же, испытав унижение, невнимание, равнодушие, кинулась в романы, как в глубокое море, стала зализывать раны, нанесенные человеком, которого я сильно и безнадежно любила. Мне нужно было доказать себе, что я женщина, что мной можно увлечься, что я представляю собой интерес, вызываю желание. Так оно и было- в мужиках недостатка не было, некоторые оставались на какое-то время, другие исчезали с моего горизонта на второй-третий вечер. В ту пору я сильно увлеклась Зафаром М.: он и Лёня М. представляли собой очень колоритную пару. Два красавца, высокие, статные, умные, обходительные, работали корреспондентами ТаждикТа, потом Лёня стал собкором «Правды», они исколесили всю республику, нам было о чем говорить, наши встречи всегда были очень насыщенными, веселыми, часто с кучей разных людей, обильными застольями. Зафар прекрасно готовил, пол-города собиралось на его плов и жареное мясо с горячими лепешками, зеленью и качественным питьем. Это были пиры- беседы, застолья- диспуты, дружеские встречи, переходящие в бурные постельные страсти. Но потом произошла банальная история: я была своей в доме Зафара, пригласила туда двух своих лучших подруг- Нину и Таню, мы встречали новый год, праздник продолжался два дня, потом я ушла домой, надо было забрать у мамы сына, отвести его в садик, утром, перед работой решила узнать, как себя чувствуют мои друзья- мужчины, открыла своим ключом двери, вошла, а в одной постели Нина с Лёней, в другой Зафар с Таней…Опять меня щелкнули по носу. Потом были звонки, извинения, я не стала закатывать истерик, все вошло в приятельское русло, но я потеряла и друзей и подруг. Правда, с Зафаром и Лёней я поддерживала видимость дружбы до самого отъезда из Душанбе, потом несколько раз виделись в Москве, куда они благополучно перебрались после таджикских событий. У них все в порядке, жёны, дети, работа, роскошные квартиры. Зафар принимал меня у себя в доме как дорогую гостью (Элла-джан, ты какое мясо хочешь, чтобы я тебе сделал- свинину, телятину?), водил в фешенебельный ресторан, всем своим видом показывал, как рад меня видеть. Лёня улыбался, делал комплименты и говорил, что я с годами не только похорошела, но и приобрела статус мудрой, ироничной интеллектуалки.
Все другие романы были не столь трагичны и поучительны, каждый что-нибудь добавлял в мою копилку познания мужчин, делал меня неуязвимой и толстокожей. Я просто научилась не принимать ничего всерьез, получать от мимолетных радостей удовольствие и держать дистанцию.
Последняя любовь
И только однажды я позволила себе быть истинной женщиной, раскрепоститься и подпустить к себе мужчину на очень близкое расстояние.
В меня влюбился человек младше меня на 15 лет. Я вовсе не желала этого, больше того, не рассматривала Витю как предмет увлечений, не говоря уж о «плотских» контактах. Моя приятельница, художница Неля Ф., имея мужа и двоих детей, время от времени позволяла себе «левые» номера, благо в собственной мастерской всегда можно было устроить «флирт- паузы». Я тоже там бывала, видела Нелиных мужиков, пила с ними, выслушивала комплименты и не останавливала ни на ком своего выбора. Так и в этот раз: у нее с мастерской молодые парни, пограничники, веселые, полупьяные. Зазвали меня, пьем, смеемся. Ребята явно стараются представить себя в лучшем свете, играют в таинственность, мужественность и браваду. Я не стала заострять своего внимания: слишком молоды, да и говорить с ними не о чем. Через некоторое время они пришли ко мне в гости. Там была еще одна дамочка, потом мы решили вместе встретить новый год. Причем, поскольку все они были женаты, да и в армии свои порядки, освободиться они могли 29 декабря. В этот день мы пошли в ресторан, было весело, пьяно, шумно и легко. Нас много, никто ни к кому претензий не имеет, гуляем кучно. И так получилось, что мы с Витей поцеловались, вроде как по-дружески, потом он меня от какого-то мужика отбивал, который все досаждал нам в ресторане. Догуливали у меня. Неля все пыталась уединиться с Витей, они были парой еще с лета. Потом все ушли, я с облегчением забыла об этих пограничных мимолетных набегах. На Рождество, с 6-го на 7-ое января, мы частью редакции решили отметить праздник у меня. Миша Никулин, Сережа Джеглов, Костя Кухаренко, я, и еще две наши сотрудницы соорудили стол, все было красиво, обильно, весело. Мои мужчины обходительны, в меру пьяны, ухажористы. В общем, обычная наша компания, коллеги, все хорошо знают друг друга. И тут звонок в дверь. Витя. Стоит в своей форме, зеленой фуражке.- Здрасте, я тебе принес стекла для очков, вместо тех, что мы разбили в ресторане. – Ну проходи, у меня гости, присоединяйся. Возникла неловкость. Мои мужики в удивлении- кто такой, откуда этот экзотический экземпляр? Постепенно разговорились, выпили, обзнакомились, появилось определенное уважение к Виктору: он знает многое о положении на границе, был в Афганистане, работа связана с вертолетами, обслуживанием советско-афганской границы. Одним словом, совсем другой, незнакомый мир. Уже глубокая ночь, все ушли, Витя не уходит. Стал помогать мне убирать со стола. А потом…О, это была совершенно безумная ночь! Я нечасто встречалась с таким напором и мощью. Одним словом, мы не спали до самого утра, а ему вставать в семь часов! Удивляюсь, как он мог совершенно свежий, подтянутый уйти на работу, выпил крепкого сладкого кофе, съел яичницу (потом это был его обычный завтрак в течение пяти лет), поцеловал меня крепко, ничего не сказал, и исчез на несколько месяцев!
Женская дружба – это миф
Мы были дружны с ней постольку- поскольку. Я работала на телевидении, интересовалась искусством, часто были съемки в Союзе художников, в мастерских. Я там знала всех в большей или меньшей степени. Она была хорошим художником, мне нравились ее работы на шелке- все это я видела на разных выставках. Потом случилось вместе ехать в Нурек, не помню, почему она оказалась в нашей телевизионной машине. Целый день общения, шутки, смех, перемывание косточек общим знакомым- короче, мы подружились, перешли на «ты». Встречаясь на улице или на выставках, кидались друг к другу, радовались. Потом я сделал несколько сюжетов о ней, потом она создала для меня пару расписных платьев- в общем, мы совсем подружились, стали откровенничать, рассказывать о своих любовных историях и вкусах на мужиков. У нее муж и двое детей, очень благополучная семья. Сама она, получив хорошее специальное образование, много
ездила в Дома творчества, в разные города, успешно работала. Мужики нужны были ей как отдушина, отвлечение от дома, мужа, работы. Так она к ним и относилась: не «западала», но и не отказывалась от флирта при любой возможности. Благо ее мастерская очень этому способствовала: большая трехкомнатная квартира на двоих. У нее была большая комната и балкон, второй художник приходил нечасто, большей частью она была одна, а если бывали гости, то не принято было выглядывать, проявлять любопытство. У каждого свои посетители, свои привычки, свой уклад. Художник и его мастерская- это свято, это не дом, здесь все богемно- и холсты, и картины, и книги, и продуманный беспорядок, и антикварные безделушки, и всякие драпировки. Тут же краски, банки, засушенные цветы, какая-нибудь эстетская лежанка, кресло, старинные одежды, посуда, оружие. У нее было поскромнее, по-женски. Можно было перекусить, выпить, полюбоваться работой над очередным ковром или набросками на ярких шелковых лоскутьях, якобы случайно разбросанных тут и там. Прийти к ней не надо было повода: она очень часто была в мастерской и всегда появлялось что-нибудь новенькое из работ. Я уже знала кое-что о ее поклонниках. Сама же была «в простое», безвременье какое-то. Через своего любовника- геолога познакомила с роскошным мужчиной. Наш роман был недолог, но удивительно интересен. Во всяком случае, для меня. Как уж там сделал ее Юра, начальник геологической партии, что мы смогли вшестером (еще водитель с партнершей) уехать в красивейшие места Фанских гор, к прозрачным ледяным рекам, к подножью заснеженных хребтов, к чистейшему воздуху, зарослям дикого кустарника, в уединение нетронутой природы. Это было два наполненных любовью, солнцем и настоем пряных трав дня. Это было опьянение вырвавшихся на свободу занятых людей. Это был всепобеждающий секс, постоянное ощущение рядом горячего ненасытного тела, взглядов, рассказов, откровений, жесткой земли под тканью палатки, ломоты во всем теле, выпивание шампанского под бормотание горного ручья, пальба в ночное небо разноцветными ракетами… Ах, я не об этом. Потому что упоение свободой закончилось быстро. Встречи в городе были нечасты, украдкой, потому что мой геолог, естественно, был женат, больше того, жена работала с ним вместе, а в таких обстоятельствах никакое «левое» чувство долго не живет. Да плюс кандидат наук, работает над докторской, сделал попутно кандидатскую жене- другой мир, другие мерки.
Как мимолетен шелест листьев
Как их невечна красота,
Как весело звенел и вился,
Ручей прозрачный бормотал.
Как звезды серебрили небо,
Как веселил огонь костра,
Как был огромен и неведом
Суровых гор седой оскал.
Неумолим черед событий:
Тебе - к жене,
Мне – ты во сне…
К шутам все это и повыть бы
При глупой сказочной луне! (1987 г.)
Мы с художницей все понимали, она принимала живое участие в моих метаниях и поисках, мы вновь говорим о мужиках, сетуем- откуда им, хорошим, взяться, вновь по поводу и без пьем сухое вино в ее мастерской, предаемся воспоминаниям о своих бывших и нынешних любовниках. Никто и ничто нам не нравится. Идет обычный бабий треп. Она рассказывает о каких-то мужиках-пограничниках. Что-то там в их отряде оформляла, пила с ними пару раз, кто-то глаз положил, но это все не то. Несолидные какие-то, молодняк, интеллект на нуле. В общем, на люди не покажешься, а вдвоем скучно. Потом как-то этих веселых жеребчиков видела в ее мастерской. Они пили водку, я это дело не признаю, общего разговора не получилось. Потом она мне рассказывала, что с одним из этих парней начался роман, мужик оказался прекрасным секс-партнером- короче, она на него «запала». Потом все рассказы крутились вокруг него. Вот, мол, мужик, ни кожи- ни рожи, моложе на тьму лет, а в постели- отпад. Потом… Ох, это потом!
Жалеючи меня, безлюбовную, прозябающую при этом сразу с несколькими мужиками, которые по совместительству еще и мои коллеги, она предлагает своему воину привести кого-нибудь для меня: «Мы придем к тебе, посидим, попьем, поговорим, осмотришься, может, что и надумаешь». Д а и повод удачный. Дело к Новому году. Каждый встречает его в кругу семьи, а до того не грех отметить такой большой праздник «в свободном полете». Мы с ней наготовили, сделали роскошный стол, навели боевую раскраску, вытерли пыль, надели туфли и красивые платья: к встрече доблестных воинов готовы! Пришли. С пакетами, кейсами, полными бутылок- и в форме. Понятное дело: для жен они в секретной командировке, цивильные костюмы висят в домашних шкафах. И началась гульба! Приходил и уходил какой-то праздный люд- друзья, соседи, их сослуживцы. Играла томная музыка, был полумрак. Пьяно, весело, игриво. Мужика мне привели что надо: под два метра, веселый шкаф, с анекдотами, комплиментами, объятьями, уже готов отречься от жены. Художница со своим любовником томно танцуют, нежничают, целуются, мы не отстаем, полумрак, музыка, пьяное электричество- но в постель я пошла одна: что-то мне не захотелось этого супер-мужика. Весь следующий день гульба (читай- командировка) продолжалась. Мой несостоявшийся партнер ушел, та парочка не отлипала друг от друга,, приходили еще разные люди. Пили, ели готовили, смеялись, травили анекдоты, а вечером пошли в ресторан. Танцы, музыка, застолье. Приставанье каких-то пьяных замухрышек назревающая драка, заступничество за меня ее бойфренда, сказал, что я его сестра, потом мы танцевали, возвращение домой, продолжение банкета: пьем, танцуем, переживаем случившееся. На какое-то время остаемся с ним одни, он крепко не стесняясь целует. Неожиданная ситуация, напряженная. Она о чем-то догадывается, заспешила домой, вспомнила о семье. Я осталась одна в растерянности и недоумении. А поскольку интереса для меня чисто внешне он не представлял, да и был чужим мужиком, я и напрягаться на сей счет не стала.
Так прошла неделя. В канун Рождества у меня собрались мои коллеги. Трое парней, две приятельницы, сидим вшестером, ведем умные разговоры, сплетничаем, мужики потихоньку напиваются. Ближе к ночи звонок в дверь, открываю. Ее любовник. Улыбается, поздравляет меня с Рождеством. «Вот,- говорит,- новые стекла для твоих очков, вместо тех, что разбили в ресторане». Входит. Знакомлю. Общее застолье, удивление моих гостей: человек явно не нашего круга. Но что-то такое в нем было, умел он захватывать всеобщее внимание. Возник всеобщий интерес, разговоры, взвешенные ответы, неожиданно открывшееся мне его достоинство, многозначительная сдержанность. Пограничник, механик боевых вертолетов, «афганец», бывает на «точках»(объекты вдоль границы и за ней). В общем, приятная неожиданность. Ему есть что рассказать, а нам, опытным репортерам ,послушать. Через какое-то время неловкость ушла, все стали друзьями. Время расходиться. Он спокоен, непроницаем. Мужики взбеленились, но уйти пришлось им. Я в полном недоумении. Уже и посуду всю перемыли с ним вместе, и убрали, и ночь глубокая, а он спокоен, молчалив, ничего не объясняет. Я хмурюсь и говорю, что пожалуй постелю ему вот здесь, на полу, а сама лягу вон там, до утра осталось немного, куда уж идти-то! Он кивает, и когда я укладываюсь на своей постели, он без слов ложится рядом и опять же молча, но настойчиво, расстегнув халат, начинает стаскивать ночную сорочку. Все это странно, неожиданно, интригующе. Во мне взыграло любопытство исследователя. Не время корчить недотрогу- понятно же, зачем мужик остался. Да и интересно проверить восторги подруги-художницы. Одним словом, предала я ее, поступила очень некрасиво, но то, что было потом, искупает все мои угрызения совести. Потому что это было нечто, и оно продолжалось пять лет, а могло и всю нашу жизнь, если бы…Это проклятое, роковое, трагическое «если бы»! Рассказывать о нашей любви- значит, пережить былое, мучаться, восторгаться, ждать, плакать, вспоминать и прощаться каждый раз навсегда. (Новороссийск, 1992 год)
Новый отсчет времени
Мое узнавание Вити шло не сразу, я как-то не воспринимала его всерьез: разница в возрасте, разница во взглядах, интеллекте. Да и совесть мучила: отбила у Нельки мужика. Но он сразу отмел все мои сомнения: всё хорошо, все нормально, чтобы я о возрасте никогда не слышал, для меня это не имеет значения, с Нелей я сам поговорю, расскажу о нас. Но она узнала раньше: нас видели в городе, потом мы встретились в ресторане с Голубевым и Лилькой. Неля престала со мной видеться, я переживала, но ничего менять не собиралась. Это было удивительное, совершенно волшебное время, наполненное любовью, ожиданием, беспокойством, самокопанием. У человека семья, опасная работа, он обманывает жену, постоянно выкраивает время, чтобы увидеть меня, у него частые поездки на границу и за ее пределы. Идет война, в любую минуту могут убить. Витя звонит мне из любого пункта на границе, постоянно держит меня в курсе своих передвижений, почти каждый вечер я снимаю трубку, чтобы услышать его пожелания спокойной ночи, если молчит несколько дней, потом обязательно сообщает, что жив, все в порядке. О нашем телефонном романе знали на всех телеграфных узлах на границе, наши разговоры длятся по полчаса и больше. Со стороны это выглядит наверное смешно: что делаешь, как там погода, Алеша спит, какие отметки у него, что на работе, дома тепло, ты не простужена. Я соскучился, буду дня через два, ты не жди, я сам дверь открою, потому что не знаю, может это будет глубокой ночью. Однажды таким образом я проснулась утром от непонятного шуршания: рядом на постели лежали цветы в упаковке. Потом Витя сказал, что забежал на секунду, ждала машина, положил цветы и уехал. Вообще, цветы- это отдельный разговор. Никогда он не приходил без них. Пару раз, правда, позвонил, что едет без цветов: ночь, негде купить. И спрашивал, пустишь без цветов? Так же, как раз и навсегда запомнил, что ко мне нельзя приходить в подпитии. Я однажды на пороге сказала ему в такой ситуации: «Проходи, но таким я тебя больше не впущу». И всё, наши встречи проходили, конечно же, с питьем, но это было совместным делом, за столом, при цветах, порой со свечами. Все мои друзья так привыкли к Вите, его постоянному вниманию ко мне, что просто делали вывод: дом полон цветов- значит, Витя был. Соседка Ира пекла к его приходу пирог с картошкой, подруга Валя сидела у нас допоздна, уверенная в том, что Витюша потом проводит ее до самого дома. И все знали, что в любой компании его первый тост «за нас с Эликом». Помню, однажды он пришел пыльный, какой-то серый и от него крепко несло алкоголем. И с порога предупредил: «Не сердись, были причины». Молча мылся, приводил себя в порядок, потом, когда я его усадила, стала кормить, он рассказал, что сегодня из Афганистана вывозили оборудование, технику и «груз-200». Везли трупы ребят в аэропорт, на подлете видели толпу людей, вышли- стоит дикий крик, плач, вопли: родители встречают своих погибших детей. «До сих пор у меня в ушах этот крик, никогда не забуду всего, что мы тогда вытерпели. Потом пошли и напились». Это были 80-е годы, война в Афганистане шла к концу. Потом все кончилось, мы праздновали день вывода войск, 15 февраля, несколько лет, Витя рассказывал, как выходили армии из Афганистана, сколько было там некрасивых историй.
Суверенитет на крови
Наступивший мир был недолгим, потому что Таджикистан решил «взять себе суверенитета сколько захочет». Начались страшные события января 1990 года. Я, как телевизионщик, оказалась в гуще событий на площади у здания ЦК Компартии Таджикистана. Мы с операторами Игорем и Сергеем Кузиными (они двоюродные братья) пошли на съемку, не будучи вообще в курсе событий. Просто наш режиссер сказал, что на площади собирается какая-то толпа, речь вроде о жилье, незаконно выданном каким-то армянам. И мы оказались в непонятной массе людей, которая росла на глазах, подъезжали троллейбусы, грузовики, вываливались люди с арматурой, кусками вывороченного асфальта в руках. Все шли к ступеням здания, оттуда навстречу милиция со щитами. Ничего понять невозможно. Когда полетели камни, заревела толпа, прозвучали первые выстрелы, я чисто инстинктивно велела своим операторам Игорю и Сергею все это снимать- потом, мол, разберемся, в чем дело. А, чтобы ненароком камень не попал по объективу, заслонила полой плаща оператора. И схлопотала глубокую царапину на ноге от рикошета куском бетона. Творилось что-то непонятное: ревела толпа, у людей были злые, остервенелые лица, у многих остекленевшие глаза, несло какой-то сивухой, в основном молодежная масса, причем, явно кишлачного вида (пригнали из окрестностей Душанбе, за всем этим явно чувствовалась работа серьезных людей). Поначалу страха не было, просто любопытство зеваки и репортерский зуд; осознание чего-то ужасного, непоправимого пришло через несколько дней. Над толпой летели камни, народ ломился к ступеням здания, выбивали окна, навстречу выдвинулись вооруженные в касках и со щитами, внутри здание ЦК заполыхало, раздались выстрелы, сполз по стене молодой миллионер, такого же возраста парнишка остался лежать между толпой и стеной милиции, рев, гул, сзади горит ярким пламенем троллейбус, несутся по улицам люди. Мы прижались к стене ближе к главному входу. Ни выйти, ни пройти невозможно. Охрана щитами отодвинула толпу, мы смогли выскочить из этого ада. Потом началась вакханалия на городских улицах, били стекла витрин, грабили магазины, поджигали дома, горело сразу во многих местах. Транспорт не ходил, народ бежал по проезжей части. Мы пришли в корпункт, все рассказали, и только тогда стали понимать, что происходит что-то ужасное. Потом узнали, что во время пальбы на площади одна из пуль попала в окно дома напротив площади и убила сестру нашего директора Саши Нигматулина. И потом несколько дней тело не могли вывезти, не ходили «скорые», семья не могла похоронить человека: город был парализован. Нас развезли на машине по домам, на следующий день привезли на работу, и мы поехали по городу снимать последствия «восстания»: перевернутые машины, сгоревший остов троллейбуса, разбитые витрины, вырванные двери, разбросанные на тротуаре книги, пустые коробочки из-под ювелирных изделий, втоптанные в грязь детские носочки, ботиночки. И ни души, ни машины, всё замерло. Потом было объявлено чрезвычайное положение, комендантский час, мы, тем не менее, были на работе, делали фильм о событиях февраля 1990 года, отсматривали кадры, которые потом у нас просило КГБ, следственные органы, многое по ходу следствия опиралось на наши съемки, фиксировали лица особо рьяных зачинщиков. Потом мы ездили в СИЗО, снимали там толпы задержанных, делали с ними синхроны. Фильм получился сильным, откровенным, хотя мой текст состоял практически из сплошных вопросов- кто, почему, кому это выгодно? Город жил напряженно, все прятались по домам, били стекла машин, русским кричали «иди на своя Россия», продукты кончились, завоза в магазины не было, очереди за хлебом, таджики стали печь лепешки прямо во дворах. Через несколько дней в город вошли военные, на улицах появились танки. Население приносило солдатикам еду и питье, странно выглядели на броне таджикские блюда с пловом и чайники с пиалами. Витя все эти дни постоянно нас держал в курсе, успокаивал, прибегал, приносил какую-то еду, учил Алешу пользоваться нунчаками. Я увидела у него пистолет, он дал подержать в руках и сказал, чтобы мы не паниковали, все будет хорошо. Потом его вертолет несколько дней кружил над нашим домом, Витя говорил, что договорился с ребятами, чтобы те нас охраняли. Вот так и жили, боясь стука, пугаясь каждого громкого хлопка, слушая страшные рассказы об участи многих горожан. Тогда же убили Алешиного друга Иллариона- просто так, во дворе. Избили девушек-таджичек за то, что у них были короткие волосы и они ходили в европейских платьях, сожгли несколько машин, в которых были русские водители. С одной стороны злоба и гонения, с другой соседка моя таджичка приходит с пловом и сладостями и говорит, чтобы мы не думали плохо обо всех: дураков в каждой нации хватает, простой народ не поддерживает «повстанцев». Жизнь моя разделилась надвое: что было до 1990 года и что стало после. Все последующие события раскололи мой мир полностью: все друзья в течение года уехали, разговоры шли только о том, как и куда вырваться из Душанбе: всем «чужеродцам» здесь места не было. А ведь я родилась в Душанбе и прожила там 48 лет… Через 17 лет после описываемых событий появился мой большой материал в газете. Заголовок, правда, изменили, он назывался «Там, где проходил Великий Шелковый путь».
ПОСЛЕ АМБИЦИЙ
Командировка в постсоветское пространство
Двухнедельное путешествие с наблюдениями, рассуждениями, разочарованиями и неоднозначными выводами.
Авиакомпания ЮТэйр открыла недавно новый рейс: теперь два раза в месяц ТУ-134 летают из Магнитогорска в Душанбе и обратно. Казалось бы, зачем большой солидной фирме этот маршрут- он неблизкий, сложный по категории, неизвестный в плане востребованности? Но нет, на первый же рейс туда, а особенно обратно,, все билеты были раскуплены как горячие пирожки. В числе первых пассажиров, с «лёгкой руки» ЮТэйра и Магнитогорского авиапредприятия был и ваш корреспондент.