1 подписчик

3 часть

22 февраля22 фев

79 мин

Еще не влюблена, но… Из курьезов того времени был еще один. В форточку нашего окна в доме стали попадать записки жуткого содержания «я тебя проиграл в карты», «готовься к смерти», «твой час настал» и т.д. Причем, записки бросались, когда дома была только я одна. Мысли одна страшней другого: в городе бандитская шайка, за мной следят, дело может плохо кончиться. Я перешептывалась с девчонками, те замирали от ужаса, мы свои страхи скрывали от мальчишек и взрослых, не знали, что делать. Видя такую панику, Витька Синячкин признался, что это его рук дело, просто хотел разыграть, не думал, что я и девчонки так воспримут и пойдут слухи по школе о какой-то шайке. Витька постоянно был где- нибудь рядом, не упускал меня из виду, но тогда я не знала, что это такая форма внимания, что он «за мной бегает». В том нашем возрасте важнее всего было досадить «предмету своего обожания», и Витька три года в школе, и потом еще несколько лет моей студенческой жизни постоянно был в поле моего зрения, подка

Еще не влюблена, но…

Из курьезов того времени был еще один. В форточку нашего окна в доме стали попадать записки жуткого содержания «я тебя проиграл в карты», «готовься к смерти», «твой час настал» и т.д. Причем, записки бросались, когда дома была только я одна. Мысли одна страшней другого: в городе бандитская шайка, за мной следят, дело может плохо кончиться. Я перешептывалась с девчонками, те замирали от ужаса, мы свои страхи скрывали от мальчишек и взрослых, не знали, что делать. Видя такую панику, Витька Синячкин признался, что это его рук дело, просто хотел разыграть, не думал, что я и девчонки так воспримут и пойдут слухи по школе о какой-то шайке. Витька постоянно был где- нибудь рядом, не упускал меня из виду, но тогда я не знала, что это такая форма внимания, что он «за мной бегает». В том нашем возрасте важнее всего было досадить «предмету своего обожания», и Витька три года в школе, и потом еще несколько лет моей студенческой жизни постоянно был в поле моего зрения, подкалывал, дергал за косы, один раз на уроке срезал мою прядь волос, даже, как потом стало известно, «отшил» мальчика из другой школы, который пригласил меня в кино. В общем, внимание, слежка были плотными, но я считала это обычным делом: ведь мы учились вместе, занимались спортом, он постоянно приходил ко мне домой с уроками или каким-нибудь поручением- он был нашей пятой подружкой. Однажды, помню, он помогал мне собрать волосы в пучок и перетянуть лентой: у меня быстро не получалось, копна не помещалась в руке, Витька держал хвост, а я затягивала тесемкой. Чем не подружка! Тем более, что и другие мальчишки в классе были с нами дружны, у нас был веселый, умный, спортивный класс. Все учителя говорили, что мы – самый лучший выпуск. Как я теперь догадываюсь, так говорят все и каждый год.

Перед выпускным вечером мы с мамой в очередной раз поссорились. Это было наше постоянное состояние: не убрала, не вымыла, не сделала, «и в кого ты такая неумеха, вылитый отец» и прочее. Я с показной обидой демонстративно никуда не выхожу, выпячиваю свою вселенскую печаль: мама сказала, что выпускного платья не будет, не заслужила. В доме, считай, траур. Терпела мама, терпела такое мое горе и вдруг как ни в чем ни бывало говорит: «Давай-ка сходим в «Люкс» (так назывался наш самый большой универмаг) и купим тебе матерчик (это было ее любимое слово, когда нужно было хорошо сказать о ткани) на платье». Я боюсь ослышаться! Какие покупки, меня же посадили на голодный паек в смысле гуляний и нарядов! Поломалась для виду две секунды- и бежать за ней вслед. И опять непонятки: мама рассматривает какие-то капроновые занавески, такой дымчатый тюль в меленькую сеточку. Господи, неужели платье собирается из него шить! Больше того, покупает рулон розового штапеля в микроскопический черный горошек- и мы идем домой. Выпускной завтра, на столе непонятный набор тканей, мама загадочно молчит, я лопаюсь от удивления, обиды и любопытства. Она быстро выкраивает из штапеля простой лиф, пришивает к нему юбку «солнце- клеш», на все это нашивает тюль, собирает в пышное розовато- дымчатое одеяние, пришивает по сильно открытой шее накидку в виде сборчатого воротника, закрепляет его на плече розово-красной бархатной розой - и получается невообразимо красивое, просто бальное платье, наряд принцессы! Девчонки еще ничего не знали о новой ситуации, они солидарно грустили вместе со мной по поводу того, что я не иду на выпускной, старались не заговаривать на эту тему, чтобы не травмировать меня, я же продолжала сохранять интригу. А потом случился ажиотаж! Я вхожу в двери школы, все ахнули, начались расспросы, верчение меня в разные стороны, учителя шокированы, мальчишки все головы свернули. Мои Нельки и Галка радовались от всего сердца, вот ведь чистые девчонки, ни зависти, ни обиды, ни злопыхательства, мы воспринимали все свои новинки как общие, я так же была рада и восхищена их нарядами, как они моим. Потом это воздушное платье долго выручало меня на всех танцах и прогулках. Даже когда отпорола весь тюль, розовая «вторая одежда» очень удачно выглядела на мне: затянутый лиф на «молнии», пышная юбка, красный лакированный пояс на тоненькой талии, красный цветок у плеча. Это было стильно, красиво и «эксклюзивно»- года три студенческой жизни оно мне еще прослужило и многие расспрашивали, где я «достала» такую роскошь.

Первый поцелуй – фи!

На выпускном я в первый раз целовалась. Не помню, какой был у нас спор с Витькой С., только он предупредил- если проспорю, он выберет желание по своему усмотрению. И вот на выпускном вечере он подошел среди танцев и говорит: «Ты проспорила, пора отдавать долг, пойдем»- и выводит меня вниз по лестнице на крыльцо школы. Набрасывается и начинает целовать! Мне это так не понравилось! Сама процедура оказалась какой-то неэстетичной: обмусолил все лицо, губы мокрые, пахнут вином-фи! Я вырвалась - и к девчонкам, они меня обступили с вопросами, мне не хотелось говорить правду, я тихо отвела в сторону Нельку Демченко и сказала ей, что мы с Витькой целовались и что мне это не понравилось, непонятно, чего это вокруг поцелуев столько ажиотажа, фильмы, романы пишут – никакой радости и приятного нет. И потом я весь вечер держалась от Витьки в стороне, и вообще сказала себе, что никогда ни с кем целоваться не буду. Свое обещание я сдерживала …полгода.

Кем быть?

Где учиться дальше - вопроса не было, я хотела на филологический факультет университета. Другое дело - как туда попасть, это было время огромного конкурса. И на филфак было что-то человек 7-8 на место, правда, меньше чем на физмат, геологию. Но я со всем своим тяготением к литературе, поэзии, хорошему русскому языку и пятеркам по немецкому могла запросто пролететь, если б не мамина поддержка, она вовремя среагировала, нашла старого знакомого, декана юридического факультета и, видимо попросила за меня- во всяком случае я с тремя четверками и пятеркой прошла.

Все мое студенчество- это не менее интересная и поучительная часть моей жизни, чем школа. Только сменилось всё: друзья, представления об отношениях, направление знаний, интересы. Все началось с хлопка. Каждую осень республика традиционно рапортовала о небывало высоком урожае хлопчатника и трудовом подвиге колхозников, собирающих рекордные килограммы и тонны «белого золота». И каждый год город помогал селу, а проще говоря, существовала обязательная трудовая повинность: школы, вузы, предприятия ездили на сбор хлопка- на день- два, а то и на месяц- другой. Так было всегда, я собственными руками насобирала этой легкой ваты наверное с тонну. Заработала радикулит, всякие женские хвори, корявые руки, обветренное лицо, вечные простуды. Это было неизбежно: мы жили в каких-то бараках, спали на соломенных подстилках на земляном полу, умывались в арыках, в туалет ходили под кустики, ели из общих котлов, собирали хлопок до самых заморозков, т.е. до декабря, вытаскивали из обмерзлых колючих коробочек остатки ваты, срывали курак- нераспустившийся хлопок, и на хирмане- полевом стане- чистили его, сидя на грудах гниющего курака. Странное дело, помню, что на таких хирманах почему-то всегда было много сверчков, стоял шумный стрекот, а кучи курака от гниения были горячими, и это тоже добавляло нам болячек. Так же, как набеги на бахчи и огороды: мы ели недозрелые арбузы, грязную морковь, ягоды паслена среди хлопковых кустов. Вечно ноющая спина, руки в «цыпках» и ссадинах, бесформенная одежда, фартук, тянущий книзу, мешки, которые мы таскали сами, а потом еще и линейки, разборы, пропесочивание за нерадивость. Смешно сказать, но мы искали любую возможность заболеть и получить освобождение хоть на день.

В общем, хлопок в жизни студентов- это «особь статья». На какие ухищрения мы только не шли, чтобы сбежать с хлопка, хоть денек побыть дома в тепле и покое! Самое беспроигрышное- получить законное медицинское освобождение, но для этого надо было или действительно болеть, или иметь знакомства в поликлинике. Вот мы и ухитрялись специально влезть в холодную воду, намочить ноги, чтобы простудиться, а уж всякие несварения желудка и понос- это было нетрудно при тех условиях, в которых мы жили. Но с другой стороны, хлопок - это вольница, свобода в разговорах, всяких выдумках. Однажды мы устроили «вынос тела» нашей сокурсницы: закутали в простыню, положили на носилки и с воплями понесли из барака. Что тут началось! Сбежались с других курсов, прибежали преподаватели, колхозное начальство, на всех лица нет- еще бы, смерть на хлопке! Но девчонка, которую мы несли, не выдержала, стала смеяться, и мы ее уронили. Об этом случае узнали на всех факультетах, был общий хохот, разбор нашего поведения, но виноватых не нашли. Еще мы время от времени устраивали небольшие попойки, правда, все это каралось, поэтому пить приходилось чуть ли не под одеялом – а без публики это неинтересно. А на четвертом курсе купили в складчину гармошку, чтобы с музыкой по утрам ходить в поле! А однажды демонстративно не вышли в поле: было 5 декабря, День Сталинской конституции, мы заявили, что советский человек имеет право как на труд, так и на отдых. Вот дураки-то были, господи!

Уик-энд по-студенчески

Но все такие сборы и сборища нас хорошо сплотили, мы были веселым дружным курсом, и, хотя парней у нас было намного меньше девчонок, держались все вместе, умели хорошо отдыхать, помогать друг другу на сессиях, не выпендривались друг перед другом. Легко сговаривались насчет пирушек после лекций, благо через дорогу от нашего корпуса был большой рынок –он назывался Зеленый базар, и там на развозках как газированная вода продавалось разливное сухое вино- 24 копейки стакан. А бутылка «Душанбе»- самого лучшего сухого вина, что я пила в жизни- стоила 62 копейки, и это было нам по карману. Рядом жила наша сокурсница, и почти каждый день мы торчали после лекций у нее: уютный дворик, увитый виноградником, тахта с курпачами- ватными одеялами, которые были почти в каждом доме- и полная воля. Разговоры, обсуждение лекций, изготовление шпаргалок, перемывание косточек преподавателям, влюбленности, романы, житейские и девичье-женские ситуации- все шло в русле таких бдений под сухое вино. Еще время от времени мы на обычном рейсовом автобусе выезжали за город, у нас в Варзобском ущелье было свое заповедное местечко, которое мы прозвали «Пьяный филолог», брали с собой еду, питье, одеяла, устраивали общий стол. Места красивейшие, с тех пор все другие достопримечательности я всегда сравнивала с варзобскими: ничего общего! Там разновысокие горы, поросшие деревьями и кустарником- весной это все буйно цветет белым и розовым. Из-под тающих ледников выбегают многочисленные прозрачно-ледяные ручейки, тут же, под шапками снега скрываются подснежники, зеленеет совершенно бархатная травка. Шумит прозрачная речка Варзобка с вкуснейшей водой, в нее боязно залезать даже в 40-градусную жару- очень уж холодна. Что и понятно: образована от таяния ледников, которых вокруг великое множество. А осень- вообще непередаваема по краскам, красоте, настроению! Деревья усыпаны плодами- орехи, боярышник, шиповник, дикие яблоки. Виноградные листья бордово- красного цвета, гроздья мелкие, но очень вкусные, горы увиты всякой зеленью, кустарником- они желтые, коричневые, красные, листья лежат цветным паласом, небо бирюзовое, ручьи прозрачно-голубые, за ветки цепляется легкая паутина, стоит дух лимонника, мяты, скошенных по склонам трав. Господи, такого больше никогда нигде не было! И снится мне до сих пор именно такой родной таджикский пейзаж.

Гагарин в космосе!

12 апреля 1961 года. Утро. Мы на лекции. Вдруг распахивается дверь и кто-то из коридора кричит: Ура, наш человек в космосе! Мы не сразу сообразили, слишком необычная ситуация, событие такого масштаба, что понятно всем: это не розыгрыш. Мы стали орать, повскакали с мест, никто нас не сдерживал, мы распахнули окна аудитории (это был первый этаж), из других аудиторий уже валил народ, коридор забит народом, на университетском дворе бешеный гвалт, я, недолго думая, вскочила на подоконник и сиганула вниз. Прыгать было невысоко, там меня подхватили наши мальчишки, но мое легкое расклешенное платье из красного ситца в белый горошек поднялось куполом и накрыло меня с головой! Я приземлилась, обнажив перед всем честным народом свои еще не загорелые ляжки- и это только добавило веселья в кутерьму. Кто-то закричал «с удачным приземлением!»- и мы конечно же в тот день не учились. Все посиделки с сухим вином посвятили небывалому событию, тогда же узнали имя космонавта- Юрий Гагарин- и радовались так, будто в доме у каждого большой праздник. Все дни только и было разговору о том, что Советский Союз вырвался вперед в освоении космического пространства и что уж теперь-то социалистическая система победит капиталистическую. Мы в это верили безоговорочно. Наш недавний спор с Нелей Демченко был тотально в её пользу.Через пятьдесят лет (!) мне довелось приблизиться к космическим высотам, на несколько дней оказаться в стране небожителей.

БЕЛОЕ СОЛНЦЕ БАЙКОНУРА

Группе магнитогорских счастливчиков довелось побывать на земле космических стартов. В год 50-летия полета Юрия Гагарина посланцы Магнитки были гостями Байконура, совершили экскурсию на космодром, прошли по дорожке, ведущей к стартовой площадке, познакомились с огромным количеством уникальных свидетельств, дающих представление о гигантском пути, пройденном российской и мировой космонавтикой за эти полвека.

«…и оазис, и огненный ад»

Строчку из песни о Байконуре я случайно выхватила взглядом на одном из стендов во время экскурсии по городскому музею космонавтики. Еще там были слова «это зной раскаленной пустыни, это ветра холодного сталь». Бр-р, очень образно и настораживающе: какие сюрпризы преподнесет нам более близкое знакомство с этими легендарными местами, чем удивит и увлечет земля, которую поэтически называют небесной лестницей к звездам?

Но сначала о нашей экспедиции, о том единственном счастливом шансе, который выпадает на долю очень немногих живущих на земле.

Как известно, 2011-ый объявлен российским Годом космоса, Юнеско сделало 12 апреля Международным днем космоса, и весь мир отмечает этот факт как один из самых значительных в жизни планеты. Разработана общероссийская федеральная программа празднования космического года, и Магнитогорск вписан в нее отдельной строкой. Это момент настолько же почетный, насколько и ответственный: мы подготовили и большей частью уже реализовали немало оригинальных начинаний, которые оказались интересными далеко за пределами Магнитки.

Благодаря большой работе, проведенной городским управлением культуры, картинной галереей и краеведческим музеем, Магнитогорск был вовлечен в орбиту большого, в масштабе страны, праздника, связанного с особенным юбилеем. Магнитка оказалась самым подходящим местом, где наработан богатый опыт, где были готовы и документально, и творчески ознаменовать яркую дату в истории отечественной космонавтики. Вот те причины и повод, что позволили нам принять участие в проведении Года космоса уже в непосредственной близости к тем местам, где начиналась космическая эра человечества. По приглашению администрации города Байконур делегация Магнитогорска в начале июня выехала в Казахстан. Дело в том, что 2 июня байконурцы традиционно отмечают День города, в этом году он прошел в 56-ой раз, и украсить праздничную программу решили большим концертом творческих коллективов Магнитогорска. Группа собралась нешуточная, более семидесяти человек: концертный оркестр духовых инструментов городской филармонии, народные коллективы ансамбль русской песни «Колечко» и ансамбль казачьей песни «Станичники» Дома дружбы народов, ансамбль танца «Вольный ветер» Дворца культуры металлургов имени С. Орджоникидзе, представители городского краеведческого музея, начальник управления культуры и журналист (ваш покорный слуга).

Ехали мы, ехали - и наконец приехали!

Сказать, что дорога была трудной и утомительной, значит, не сказать ничего. Тысяча двести километров по хорошим, плохим и отсутствующим трассам- это раз, «заморочки» на таможне нашей и казахской- два, изнурительное передвижение по бескрайней желто- серой степи, которая незаметно превратилась в безжизненную пустыню: песок, колючка, саксаул и безучастные верблюды, философски воспринимающие весь этот антураж- это три, четыре, семь…

Одним словом, ехали мы, ехали - и наконец доехали! Все расчеты бывалых водителей оказались настолько неточными, что наши два автобуса оказались на КПП Байконура чуть ли не на день позже назначенного срока – мы подъехали к гостинице в девять утра второго июня, выступать надо в одиннадцать, успеваем только расселиться, сполоснуть пыльные невыспавшиеся лица, достать инструменты, костюмы- и на стадион. С корабля на бал. Что самое удивительное- три часа концерта прошли с такой отдачей, так ярко и запоминающее, что хозяева потом качали головами: «Такое видим в первый раз- и дорогу перенесли нелегкую, и не спали, и без репетиции, а так здорово выступили, откуда только силы берутся»! Действительно, наши многоопытные закаленные артисты оперативно расставили пюпитры для нот, без запиночки сыграли всю оркестровую программу, потом, так же помогая друг другу, шли с улыбкой петь и плясать, заводя аудиторию. Номера сменяли один другой, лихо пели казаки, им вторило распевное «Колечко», а молодые ребята из «Вольного ветра» вообще поразили всех четкостью движений и лучезарными улыбками. После концерта байконурцы подходили к нашим артистам, благодарили, просили автографы и разрешения сфотографироваться вместе, дарили цветы. Кстати, цветы- это особенная статья: Байконур построен в зоне полупустыни, каждое дерево, кустик, цветок выращен, можно сказать, поштучно, их ежедневно поливают из проведенных под всеми насаждениями труб. Так что нам дарили поистине драгоценные букеты.

Помнишь, как все это здесь начиналось?

Сначала о том, почему именно Байконур был выбран для сооружения космодрома. Необходимо было найти географическую точку, наиболее удобную для старта ракеты. Значит, как можно ближе к экватору, потому что при разгоне в восточном направлении ракета-носитель получает дополнительную скорость. Далее. При выборе места будущей стартовой площадки имеет особое значение огромное безлюдное пространство и удаленность от границ иностранных государств. Байконур- идеальный вариант: тоненькая ниточка Сыр-Дарьи, бескрайняя степь, на сотни километров пески. Суровая малоснежная зима, сухое лето, 320 ясных дней в году.

Байконур - звездный город и военный полигон, с которого началось общение землян с космосом. Сегодня он является административным и жилым центром космодрома Байконур и городом республиканского значения. Интересен статус города. Дело в том, что он не совсем принадлежит Казахстану. Сам город и космодром, располагающийся здесь, на период до 2050 года были арендованы Российской Федерацией. Договор между Россией и Казахстаном по эксплуатации космодрома был подписан в 1994 году сроком на 20 лет. В 2004 году срок был продлен до 2050 года. Согласно этому договору Российская сторона обязана ежегодно выплачивать Казахстану арендную плату в 115 миллионов долларов. Несмотря на то, что Байконур находится за пределами границ Российской Федерации, на его территории работают российские структуры. На период аренды космодрома Байконур наделен статусом города федерального значения, однако он не является субъектом РФ. Под юрисдикцией же Казахстана остаются таможня «Байконыр», обслуживающая аэропорты города, и управление внутренних дел Казахстана.

Теперь немного истории. Сначала было решение о создании научно-исследовательского испытательного полигона Министерства обороны СССР- для испытаний ракетной техники. Строить полигон начала зимой 1955 года. И. как водится, одновременно начали возводить жилой поселок. Первое время строители жили в палатках, потом на берегу Сыр-Дарьи появились первые землянки. История, очень схожая с началом Магнитостроя. Поселок получил название «Заря». Потом он стал Ленинским, потом Ленинском, а в 1995 году городом Байконуром. Одно время даже хотели переименовать его в Звездоград, но остановились на географической составляющей названия. На сегодня население Байконура около 70 тысяч человек.

Со временем в городе появились различные предприятия, культурно-развлекательные, образовательные, медицинские учреждения. Одними из первых открыты памятники Ленину и Королеву. В 1980-х, в связи с развертыванием работ по испытаниям ракетно-космической системы «Энергия-Буран», на полигон приехали тысячи офицеров, в основном это были выпускники ВУЗов и военных академий, многие с семьями. Для их расселения были построены жилые дома, образовавшие новые микрорайоны. В честь 25-летия космодрома установлена на постамент ракета-носитель «Союз». В конце 80-х годов, по пришедшей из Москвы моде, проспект имени Карла Маркса (ныне проспект академика Королёва), от площади Королева до площади Ленина переоборудован в пешеходную зону, которую жители, естественно, называют Арбатом.

1991 - 1992 годы стали для города и космодрома тяжелым временем существования. После распада СССР количество космических запусков резко сократилось, очень многие офицеры и работники промышленности, в сложившейся обстановке хаоса и неизвестности, предпочли со своими семьями уехать с космодрома на родину (в Россию, Украину и др.) в поисках лучшей жизни. Неясен стал и статус космодрома, так как он после стольких лет вдруг оказался на территории суверенного Казахстана. Фактически же эксплуатацию Байконура осуществляла Россия. И в 1994 году был подписан договор между Россией и Казахстаном о долговременной эксплуатации космодрома в обмен на ежегодно уплачиваемую Казахстану арендную плату.

Большинство объектов космодрома были переданы от Министерства обороны в ведение Федерального Космического Агентства России (Роскосмос). В последние годы республика Казахстан также играет не последнюю роль в жизни космодрома. Сейчас в работе масштабный российско-казахстанский проект «Байтерек», согласно которому в скором будущем начнутся запуски новой перспективной ракеты-носителя «Ангара». Этой ракетой рассчитывается постепенно заменить экологически небезопасную ракету «Протон».

И на первый, и на последующие взгляды, этот город оставляет самое благоприятное впечатление. Чистый, просторный, зеленый, заботливо ухоженный, с широкими улицами, уютными скверами, зелеными уголками и неописуемым количеством памятников. Как рассказывали экскурсоводы, Байконур- пожалуй, единственный город может и в мире, где столько памятных мест. Улицы носят названия основоположников города и полигона, известных конструкторов космических ракет, испытателей, военных специалистов, космонавтов. Каждому из них установлены бюсты, мемориальные плиты, сооружены комплексы, воздвигнуты памятники. Идешь по такой улице, скверу, и перед тобой проходит вся история отечественного ракетостроения и космонавтики: С. Королев, М. Янгель, В. Глушко, Н. Пилюгин, Г.Шубников, Ю. Гагарин, Г. Титов, паровозы, самолеты…

Магнитка впечатлила и покорила

Несмотря на огромную усталость, накопившуюся за время изнурительной дороги, недосыпа и ответственного выступления, наши артисты как заведенные не могли угомониться до самого позднего вечера. Слишком много впечатлений. Во-первых, сама мысль, что стоишь на земле, по которой ходил Гагарин, во-вторых, удивительная атмосфера уюта и гостеприимства: сразу после концерта наших артистов радушно встречали в ресторане, где был организован роскошный прием. Город дал обед в нашу честь, и мы с удовольствием отведали фруктов нового урожая. Такой сочной черешни и душистых абрикосов я не ела со времени отъезда из своего родного Таджикистана! Были тосты за дружбу и взаимные контакты, были слова восхищения нашим мастерством и закалкой, всем участникам поездки вручили благодарственные письма и DVD- кассеты с историей города и космодрома. Возвращались к себе в гостиницу пешком- хотелось побольше увидеть. Наши были в ударе: шли с песнями, весело звучала тульская гармошка, прохожие с любопытством разглядывали, улыбались: откуда, мол, такая звучная компания? И мы с гордостью отвечали - из Магнитки! Город небольшой, о нас уже слышали, люди останавливали и говорили о концерте, благодарили. И это еще не все! Праздник по случаю Дня города выплеснулся на улицы и в скверы. И вместо того, чтобы наконец отдыхать, артисты пошли смотреть, как веселятся байконурцы. И не просто смотреть, а участвовать. В сквере у памятника Королеву, например, две певуньи из ансамбля «Колечко», Таня и Лена, включились в конкурс местных поэтов и бардов. Вооружившись гитарой, они «выдали» такую сильную и яркую песенную программу, что оказались вне конкуренции, получили в награду иллюстрированные книги- путеводители по Байконуру, массу благодарностей и приглашений. К ним даже протиснулся сквозь толпу молодой парень и с гордостью прокричал: «Землячки, привет, я из Челябинска!» Может, благодаря нашим талантам, может, городское начальство было так доброжелательно к нам, но на следующий день магнитогорцев гостеприимно ждали и в музее космонавтики, и на космодроме, и экскурсию по городу провели для нас очень подробную.

Здесь каждый камень космосом дышит

Рассказ об этом занял бы не один вечер, вкратце же можно только сказать, что всё в Байконуре пропитано космической темой, всё так или иначе связано с людьми, создающими ракеты и отправляющими их в далекие миры. Здесь два музея космонавтики- городской и на космодроме. Подлинные предметы, различные части ракет, оборудования, снаряжения, документальные снимки, макеты, схемы движения. Вот на стенде нам подробно показывают, как на полигоне испытываются ракеты: она на старте- отстреливаются камеры сгорания- открывается головная часть обтекателя – отстреливается вторая камера сгорания- отходит третья ступень- остается сам корабль- выход на орбиту. Это происходит через двое суток, 8 июня мы видели воочию, «живьем» всю нереальную картину запуска космического корабля.

Ходим по залам- что-то видели раньше в кино, по телевизору, о чем-то читали, но представить себя рядом, например, со скафандром кого-то из космонавтов, или потрогать руками (хоть и нельзя!) кресло для катапультирования, или увидеть тот родной искусственный спутник земли- блестящий шар с «усиками», или познакомиться с подробнейшим описанием космодромов мира, разглядеть «нутро» МКС (международной космической станции) – это фантастика. Рассматриваю макеты последних кораблей «Союз ТМА». На номере 28- летает сейчас международный экипаж – командир Андрей Борисенко, бортинженеры Александр Самокутяев и Рональд Гаран. К ним-то и отправился очередной «Союз ТМА-02М».

Рассматриваю экипировку космонавтов, а экскурсовод объясняет, что каждая деталь их одежды проходит специальный контроль, потом выдается сертификат- хоть на шнурки, хоть на рукавицы. Тут же продукты питания: борщ, сливочное масло, сливовый джем, хлеб, только в тюбиках или вакуумных оболочках.

Экскурсия по городу- это тоже постоянное знакомство с делами и людьми, непосредственно связанными с космосом: памятники, стелы, бюсты, целые ракеты, установленные на постаментах, скульптурные группы, мемориальные комплексы.

А потом дорога на космодром. Он от города довольно далеко, километров тридцать. Мое представление, что это будет какое-то компактное скопление грандиозных сооружений и конструкций, оказалось ошибочным. Все рассредоточено на огромных пространствах, в неровных песчаных барханах тут и там возникали то высокие здания, то лес антенн, то округлые емкости, то металлические мачты. К ним ведет разветвленная сеть дорог, все объекты имеют номера. Космодром Байконур стал первым в мире полигоном, с которого был осуществлен запуск первого искусственного спутника Земли, отсюда впервые отправился осваивать космические просторы человек. С казахстанского космодрома запускался ряд пилотируемых космических кораблей серий «Восток», «Восход», «Союз», орбитальные станции «Салют», «Мир», система многоразового использования «Энергия» - «Буран», межпланетные космические аппараты. Байконур является одним из трех космодромов в мире, который наряду с космодромами Мыс Канаверал (в США) и Цзюцюань (в Китае), предназначен для запуска аппаратов с космонавтами на борту.

Вооружившись этими знаниями, мы с интересом рассматриваем все вокруг, ищем глазами знакомый силуэт расходящихся мачт, с которыми связано наше представление о пуске ракеты. Оказывается, это площадка №2, её называют «Гагаринским стартом», а всего здесь 62 пусковых объекта. Мы входим за ограждение, на бетонке надпись «Особо опасная зона», справа на стене служебного помещения крупно выведено «Космос начинается с наземки», немного в гору идет широкая дорога, наверху большая площадка, к которой тянутся рельсы (говорят, они еще царских времен, какие-то особо прочные), по ним через несколько дней доставят очередную ракету. Наш гид Александр Сорокин, прослуживший на космодроме 20 лет, вышел на пенсию и теперь работает в пресс-службе космодрома,- так он рассказывал многое из того, о чем мы и не догадывались. О том, например, что у космонавтов есть одна довольно пикантная привычка: перед стартом, по дороге на космодром надо обязательно… пописать на колесо автобуса. Так сделал Гагарин, и это стало незыблемым правилом. Или обязательный просмотр «Белого солнца пустыни». Герой России Сергей Волков, командир корабля, запущенного на орбиту 8 июня, смотрел картину во второй раз. И будет смотреть вновь, даже если это будет его третий, пятый полет. Кстати, иностранные космонавты не понимают этой нашей привычки, не смотрят фильма, но относятся с пониманием к нашим приметам.

Мы ходили по стартовой площадке, разглядывали все вокруг с особенным чувством: представить только, здесь был Гагарин, другие космонавты, эти деревья видели Леонова (который, кстати, приехал на запуск), Титова, Терешкову, здесь прозвучало знаменитое «Поехали!», а в том домике поодаль Юра и Сергей Павлович Королев играли в бильярд перед эпохальным стартом! На мой вопрос- сколько было пусков с этой площадки, Сорокин показал на звезды, нарисованные белой краской на одной из мачт: «Вот эти, большие- это сотни, поменьше- десятки, а это единицы. Получается шестьсот пятьдесят, вернее, пока сорок девять, я посчитал уже и предстоящий».

При слове «Байконур» планета смотрит вверх!

За два дня до часа икс, рано утром, как только в пустыне начало светать, у большого ангара столпилось огромное количество людей с фото и видеокамерами. В открытых воротах была видна часть космического корабля «СОЮЗ-ТМА». Потом тепловоз подцепил ракету и медленно двинулся к стартовой площадке. Состав сопровождает вертолет. Через несколько часов «Союз» доберется до стартового стола и начнется подготовка к самому главному событию. Тысячи людей работали над этим проектом, проводили расчеты, и теперь настал самый ответственный момент – заправка, последние приготовления и… старт, который увенчает долгий и упорный труд инженеров, техников, ученых, врачей и многих, многих других…

У меня, к сожалению, не было аккредитации, и о том, как прошла пресс-конференция, которую традиционно дают космонавты перед стартом, рассказали ребята, участники автопробега «Звездный городок – Байконур- Звездный городок-2011»

«Экипаж международный – командир корабля россиянин Сергей Волков, японец Сатоши Фурукава и американец Майкл Фоссум. Три обычных человека с необычным призванием. Они сидят за стеклом, общаются, шутят и отвечают на вопросы, и даже никак не укладывается в голове то, что через день их не будет на Земле – они улетят в космос на 5,5 месяцев, оставят здесь семьи, друзей и свои земные привычки».

Вечером мы едем встречать космонавтов из гостиницы. Вот они идут по дорожке, улыбаются и машут руками, их окружает большая толпа народу, садятся в автобусы и уезжают готовиться к старту. Запуск корабля состоится 8 июня в 02-12 по местному времени. Они снова за стеклом, в специальной комнате, облаченные в скафандры. Здесь проверят космические костюмы на герметичность, вот космическая тройка выходит на специальную площадку и отчитывается перед комиссией – «Экипаж корабля «СОЮЗ-ТМА-02М» к пуску готов!». Рапорт принимал руководитель Федерального космического агентства (Роскосмос) Владимир Поповкин, недавно назначенный на эту должность- так что для него это был первый запуск в новом качестве. Нас, журналистов, родных, знакомых, друзей, сотрудников космодрома огромная толпа. Под бурные аплодисменты экипаж садится в автобус и уезжает на стартовую площадку. Теперь только ждать.

Специальная площадка в 900 метрах от Гагаринского старта, вглядываемся в освещенные прожекторами фермы мачт, хорошо видна вся ракета. Объявляют 15-минутную готовность. 5 минут… минута… Команда «ключ на старт! «Есть ключ на старт!»- спокойно отвечает Сергей Волков. Все замерли. Первое впечатление, что наверное что-то пропустила не успела запечатлеть- так неожиданно и мощно возник оранжевый свет на «хвосте» ракеты. Он превратился в огромное пламя, жуткий грохот, ощущение чего-то мощного, нереального. Ракету обволакивает белый свет (или дым?), вокруг очень светло, и в этом оранжево-красно-светящемся обрамлении мы видим, как ракета медленно и совершенно вертикально начала отходить от мачт. «СОЮЗ-ТМА» отрывается от Земли! Некоторое время его хорошо было видно: красное пламя, уменьшаясь в размерах, уходило куда-то ввысь, огонек дрожал и менялся в цвете. Потом уже с трудом можно было разглядеть красную точку на небе, потом она стала такой же, как окружающие ей звезды.. Все, кто наблюдал за пуском вместе с нами, аплодируют, на лицах счастье – все прошло прекрасно, корабль успешно стартовал.

Нет слов, чтобы объяснить, что же творилось тогда в душе. Ничего прекраснее, величественней и загадочней в жизни мне видеть не доводилось. Забыть такое зрелище невозможно, принять участие в таком масштабном проекте -один шанс на миллион. И я его не упустила!

ЭЛЛА ГОГЕЛИАНИ, Магнитогорск- Байконур, 2011 г.

Житейский ликбез. О Ольга!

Университетская жизнь была такой же насыщенной, как школьная. Только другие люди, другие знания и во многом другие обстоятельства. Во-первых, на курсе не все были моими одногодками, кто из других институтов, кто после армии, кто с богатой жизненной биографией. Я, 17-летняя, среди них просто птенчик. Это сразу же выяснилось на хлопке. Месяц проучились, толком не познакомились, но трудовые будни в поле нас сильно сплотили. Тогда-то и вошла в мою жизнь Ольга. Это отдельная глава, болезненная. Если б мне пришлось когда-либо писать роман, она обязательно заняла бы в нем особе место. Слишком много нового, жизненного, неприятного и притягательного связано с ней. Я, вчерашняя школьница, от нее узнала, что можно сачковать с лекций, что совсем необязательно учить лекции- сдать преподу можно и по-другому. Она умела строить им глазки, обещала какие-то личные отношения, вела себя раскованно (мне даже думается, развязно, пошло), сразу же вошла в группу лидеров на курсе. На хлопке быстро выяснила, кто умеет курить, кто спал с мужиками, у кого какой достаток в семье- и умело всем этим пользовалась. Ко мне относилась снисходительно, называла то птенчиком, то серым Гогелем, а я, разинув рот, наблюдала за ее уловками и свободой манер. Естественно, сразу же стала курить, чтобы сравняться с опытными девчонками. Слушала их взрослые разговоры, дав понять, что мне это интересно, надо бы меня просветить. Одним словом, Ольга занялась моим воспитанием, полностью подчинив себе. Ее рассказы о жизни, прошлом, работе, мужчинах полностью отличались от того, чем жила я в те годы. Это было незнакомо, захватывающе, я готова была не расставаться с Ольгой круглые сутки, чтобы только она постоянно мной руководила, учила уму-разуму. Курс молодого бойца я прошла под ее снисходительным руководством. Она на это с удовольствием шла- ведь у меня были деньги, можно было у нас всегда поесть, а платья мои постоянно были платой, если Ольга делала вид, что не хочет идти гулять или на танцы. Я их раскладывала перед ней, и Ольга (так уж и быть!) выбирала, какое надеть Меня манил ее взрослый мир, я с замиранием сердца шла в компании, где были мужчины, вино, свободное поведение, раскованные разговоры. Единственное, что оговаривалось всегда на этих вечеринках- Гогеля не трогать, она еще девочка! Поэтому, когда дело доходило до горячих объятий и явных мужских домогательств, она шепотом и резко выгоняла меня: «Всё, уходи, тебе здесь нечего делать». А сама оставалась. Так продолжалось несколько лет. Мы с ней были неразрывным целым. Я училась лучше и всегда старалась ей помочь. Она тяготилась своим «низким» происхождением, почти никто не знал, что у нее мама санитарка, отчим- татарин инвалид и глубокий пьяница, что живут они в кибитке на выселках и что никогда, в принципе, она ничего слаще морковки не видела. А учеба в университете- это вызов всей Нагорной, поселку, в котором жили наркоманы, пьяницы и криминальные типы. Смесь гордости, унижения, психология проститутки со стремлением во что бы то ни стало «подняться наверх», получить диплом,- все это сделало Ольгу хитрой, изворотливой, коварной и прилипчивой. Она постоянно была рядом, умела нежно ворковать, сюсюкать, называла нас единым целым, по пьяни клялась мне в любви и верности, когда на практику разъехались в разные концы республики, писала нежнейшие письма, но меня до сих пор не покидает подозрение, что она таскала у меня деньги, своровала кольцо, платья, часы. Такая психология, привитая Нагорной слободой. И потом, когда я уже вышла замуж, она рассказала Славе о моих прошлых увлечениях, с иронией и многозначительным превосходством дала ему понять, что он выбрал не лучший вариант жены. Я долгое время об этом не знала, потом мой муж при разводе сказал, что во многом за наши с ним натянутые отношения я должна «благодарить» Ольгу. Да, это был самый драматичный, трудный и непонятный отрезок моей жизни. Ольга- особенный тип, таких я больше никогда не встречала. Я любила слушать, как она пела, лучшим времяпрепровождением были ее рассказы о жизни, о людях, о психологии мужчин. Она буквально научила меня жизни, сняла с меня розовые очки, окунула в гущу всего, что окружает человека. Ольга- это мои университеты, моя боль, горечь, наука и недоумение. За все ей спасибо. Только не уверена, что она помогла мне стать счастливой, многое в моей судьбе непоправимо изменилось из-за ее вмешательства и под воздействием ее многоликой философии. Но что было, то было, по- другому свою жизнь я прожить не могу. От ее влияния, ее присутствия в своей жизни я избавлялась несколько десятилетий. Да, очень долго я вспоминала ее рассказы, ее ироничное высокомерие, ее умение разговорить любого собеседника, вызвать жалость и расположение к себе, ее словечки, порой грубость, порой явную пошлость- и тут же разговоры о музыке, театре, Достоевском. Все зависело от аудитории, людей, которые ее окружали. Может, это ее «заслуга», что, уехав на практику на Памир, я кинулась «в замуж» за первого, кто мне это предложил. Разговоров «про это» всегда было много, но я обо всем знала чисто теоретически, с Ольгиных слов.

Памир, тебя мне не забыть!

Мы на четвертом курсе разъехались по памирским кишлакам, причем, я и Тома Шилина, самые идейные, энтузиастки, выбрали наиболее отдаленный угол- кишлак Зунг в Ишкашимском районе, километров триста от Хорога, а уж о Большой Земле и думать нечего! Горная дорога от Хорога идет вдоль границы с Афганистаном на сотни километров. «Дорога»- это сильно сказано, пробитая в скалах широкая колея, петляющая между утесами, идущая вверх-вниз, по-над козырьками грозящих обвалом гор, в метровой близости от обрыва. Слева ревущий Пяндж, справа скалистая стена. И там и там рукой подать. Через промежутки стоят заставы, а вокруг заснеженные пики, притулившиеся селения, обрывы, овраги, овринги- навесные над пропастями мосты, петляющая вдоль всего тракта река Пяндж. По склонам дехкане умудряются на ишаках деревянной сохой возделывать лоскутки почвы, стада немощные, коровы из-за высокогорья дают мало молока, зерно родится плохо, да и земли для этого нет, не поля, а сплошные камни, дорога на полгода закрывается из-за жутких ветров, мороза и заносов. Сообщение с Большой Землей только самолетами в хорошую погоду, народ кормится за счет погранзастав и летнего завоза. По серпантинам, вдоль обрывов и каменистых осыпей дорожные километры удесятеряются, а страха и нервов- хоть фильм ужасов снимай. Школы разбросаны на десятки километров друг от друга. Преподавание идет на таджикском языке, а он такой же неродной, как и русский: памирцы- это масса различных племен, которые, как говорят историки, обосновались здесь со времен походов Александра Македонского, на пути движения его когорт- и языки поэтому самые разные, внешность зачастую не похожа на коренных таджиков: у меня в классах было много светловолосых голубоглазых детей. Плохо одетые, в ватниках и армейских сапогах, пропахшие дымом, тихие и забитые, они всё свободное от школы время ходили по горам, собирая сухие ветки и дрова или ухаживали за скотиной, помогали старшим на земле или смотрели за малышами. Уроки не делались, да и негде. Дом- это глиняная кибитка, или выложенная из камня и обмазанная глиной, устланная кошмами, посередине углубление, в нем горят угли, эта печь обогревает дом и на ней же готовят еду. В крыше дыра, туда уходит дым. Когда ветер, весь дым оседает внутри помещения, поэтому у всех жителей вечно красные слезящиеся глаза. Дети пишут, лежа на животе у огня или сидя на корточках. Столов- стульев нет. Я не стала давать им задания на дом, всё мы старались делать на уроке. Но преподавать было непросто: дети не знали русского языка, таджикский тоже был для них иностранным, я больше жестикулировала и давала им основы языка, писала простые предложения, старалась «разбавлять» свои уроки картинками. Всеми вечерами готовилась к урокам, писала планы, делала карточки, вырезала картинки, а потом на уроках они недоуменно спрашивали: «Учитыл, зачем один дом на другой стоит, падать будет» и я не могла объяснить, что такое многоэтажка, что такое большие города и много ровной земли - я самой себе представлялась каким-то подвижником, миссионерам среди туземцев. Но какие они были бесхитростные, вежливые, благодарные! По десять раз на день здоровались («издраст, учител»), выскакивали из домов, как только видели меня, караулили у магазина, потому что я всегда их угощала.

Насчет того, что жить там было непросто, мы очень хорошо поняли на себе: высота три с лишним тысячи метров над уровнем моря, воздух разреженный, вода закипает при 80 градусах, еда полусырая, не проваривается, ведро с водой намного тяжелей, чем на равнине, картошка зимой вся промерзла и мы ели ее такой до самого лета, хлеб пекли сами- делали лепешки на сковородке, собирали хворост для печки, мерзли очень, потому что в нашей кибитке были земляные полы, одно оконце, без сеней- открыл дверь- и сразу врывается вьюгой холод. Морозы стоят трескучие, но снега нет, сильные ветры выдувают его. Причем, вьюги эти как раз такие, про которые говорят «воет». Идет сплошное зловещее гудение с шуршанием песка по стеклу. Ощущение жуткое, особенно ночами, в кромешной темноте и безмолвии. Впечатление, что за дверью живет Некто, большой, страшный, свирепый и голодный…

Но как невообразимо красива эта страна, словами не передать! Краски Рериха, его мироощущение, - все это так. Но немного другие горы, хотя вроде те же снега, пики, ледники. Из моего окна была видна так называемая Индийская сопка – островерхая гора с вечными снегами, она первой освещалась при восходе солнца, ее пик становился сначала розовым, потом оранжевым, потом окрашивался в голубой, потом вся сопка и горы вокруг становились белыми с длинными серыми тенями. Жители говорили, что там есть проход в Китай, мне было как-то жутковато, я ощущала себя в центре стран, в средоточье миров этакой космической песчинкой. Помню особенный воздух, он настолько чист и прозрачен, что видны все складочки, черточки гор, листья чистые, звезды совершенно удивительные, они очень крупные и переливаются как играющий в электрическом свете бриллиант. Ночное небо напоминает какое-то сказочное украшение из драгоценных камней, темно-синий бархат, усыпанный бриллиантами. И еще мне запомнилась картина далекого ущелья, в сиреневом снегу горы, далее небольшая зеленая долина и пасущееся стадо яков. Их там много, большие, черные, какие-то спокойные, мудрые, они нужны местным жителям как поставщики самого жирного молока, густой шерсти. Кажется, нигде больше яки так свободно не живут- только на Памире и в Непале. Яки, горы, Пяндж, заставы, небо в алмазах, воздух, безлюдье, высота. И сумасшедшие краски и тени.

Пограничные радости

Единственной отдушиной в этой непростой моей жизни у чёрта на рогах была застава. Они стояли по всей границе вдоль реки Пяндж от Хорога на Ишкашим, дальше до Шитхарва, вплотную приближаясь к Киргизии в районе Оша. Из моего домика, что стоял на пригорке, в хорошую погоду была видна Индийская сопка, далее, говорят, был проход прямо на Китай, старики знали какие-то узкие тропы, по которым можно было выйти к этим двум великим странам. Да и вообще, горы были всегда в разноцветных тенях- розовые, лиловые, серо-сиреневые. Ночью они фиолетовые, а звезды на небе непередаваемо большие. Мне это напоминало темное бархатное покрывало с рассыпанными лампочками или фонариками. Так вот, во всем этом великолепии, вдоль основной дороги вдоль Пянджа, стояли заставы, пограничники преграждали дорогу: проверка документов. Мы с Томой Шилиной ехали по распределению облОНО на практику, и нас останавливали бессчетное количество раз. Потом ребята с нашей заставы объяснили, что это было неординарное событие: ехали молодые учительницы, причем, в самую глубь, работать в школе. А они там русских людей не видели годами (тогда на границе служили три года). Сообщение передавалось по цепочке, и на каждом посту нас тормозили. Не столько проверяли документы, сколько разглядывали нас. Да и нам было интересно: совсем молодые мальчишки, лет по 18-20, многие даже еще не брились.

Как только устроились с жильем, познакомились со школой, которая раньше была конюшней (длинное глинобитное строение, разделенное на маленькие помещения-классы, несколько парт, печка в углу, которую дети перед уроками растапливали собранным хворостом), директор сказал, что нужно представиться начальнику заставы. И повел нас за два километра из Зунга в Лангар, где располагалась застава, к майору Кучеренко.

Шпиона из меня не получилось бы никогда, я не запомнила никаких особенностей, не очень разбиралась, где что у них там находится. Ну, казарма, ну какой-то начальственный кабинетик при ней (а может, в отдельном помещении, не помню), спортивная площадка в виде утоптанной земли и волейбольной сетки. Перед воротами вышка, такие же вышки были расставлены по всей границе, я даже на них взбиралась, кругозор открывался приличный, но мне, вместо того, чтобы радоваться и восхищаться открывшейся красотой, чудились какие-то перебежчики, подозрительные тени. Начиталась, наслушалась, заморочила свою юную башку всякой ерундой! Да и ребята, потом, когда мы со многими на заставе познакомились и относительно подружились, поддерживали нас во мнении, что на границе всегда неспокойно, и ухо надо держать востро. Это были рисовки, «понты». Хотя потом сами же рассказывали, что от тоски по дому, от скуки на далеком, оторванном от всякой цивилизации островке родины, они шли на непростые ухищрения. Дело было вот в чем. На противоположном, «заграничном» берегу, жил простые дехкане-афганцы. Мы их видели часто, иногда даже приветливо махали руками, и те радостно нам отвечали тем же. Выглядели они не лучше тех, кто жил в кишлаках по эту сторону Пянджа: те же бедность, нищета. Правда, пару раз видела скачущего на коне богача, за которым бежал то ли слуга, то ли его работник. Когда всадник останавливался, слуга подбегал, подставлял спину, и хозяин по ней слезал с лошади. Вот это было явно не по-нашему! Крестьяне на той стороне бедствовали, и наши пограничники подходили к мосту или к пологому берегу Пянджа, где была переправа, показывали в руках буханки хлеба, большие банки с красивыми этикетками, предлагая их как угощение. Самые отчаянные (или отчаявшиеся?) бедняки переправлялись на советскую сторону, их тут же доставляли в комендатуру, за нарушителей границы полагался отпуск – и кое-кто из наших ребят получал возможность дней на десять вырваться из объятий горной страны, съездить на ридну Украину (почему-то основная часть служивеньких была именно оттуда) или к русским березкам. Не знаю, насколько было правды в этих рассказах, но повторялись они с завидным постоянством - так же, как легенды о большом советском пограничном начальстве, к которому в гости любило приезжать большое афганское пограничное начальство. Под видом переговоров и установления дружеских контактов афганцы регулярно доставлялись по мосту через Пяндж на советскую сторону, ели-пили от пуза, обязательно смотрели наше кино и, довольные, отправлялись восвояси. Но это так, байки из жизни глухих застав. Потому что служба шла своим чередом, постоянно трактором рыхлилась КСП- контрольно-следовая полоса, проверялась колючая проволока вдоль реки, конный наряд ежедневно выходил на посты, цокот копыт по каменистой дороге был слышен в чистом воздухе далеко, на дозорных вышках поблескивали на солнце штыки сторожевых, время от времени куда- то проезжал грузовик с бойцами, иногда слышалось урчание майорского УАЗика. Все передвижения автотехники для нас имели определенное значение: может, привезли почту, может, какие-нибудь продукты на заставу. А может, какое начальство пожаловало. Все это было немаловажно: почта доставлялась очень редко, самолеты летали из Душанбе на Хорог так эпизодически, что о каждом рейсе, о каждом прорвавшемся сквозь вечные облака над горами «кукурузнике» тут же узнавала вся граница. О продуктах тоже оставалось только мечтать: что завезли летом, тем и жили до следующего завоза. На заставе было хоть какое-то разнообразие, в сельском же магазине кроме банок с тушенкой, вишневым компотом и пачек с почерневшей лапшой практически ничего не было. Правда, я еще покупала слипшиеся конфеты- подушечки, но не для себя. Просто, когда мы шли в магазин, за нами обязательно следило множество ребячьих глаз. Денег у них не было, они рассчитывали, что им что-нибудь перепадет, и конфеты мы покупали для этих обездоленных, бесконечно благодарных нам детей. А что касается военного начальства, так это могло быть что угодно, мы же оторваны от Большой земли, не в курсе событий за Памирским хребтом - может, там вообще уже другой строй? Однажды, к примеру, к нам в сопровождении военных машин прибыла съемочная группа, то ли киношники, то ли телевизионщики. Говорят, у них была тема о жизни советской границы, такая серия фильмов-сюжетов из разных точек. Снимали и меня с детьми, снимали, конечно же и заставу, её «боевые будни». Что из этого получилось, понятия не имею. Меня больше интересовали походы на почту- авось, какое письмишко из дому проскочило сквозь тучи и горные пики, да и свежие газеты с журналами страсть как хотелось в руках подержать. Но обычно зав почтой еще издалека качала головой: ничего нет, ждите.

А потом появился Он…

У нас с Томой не было отбоя от ребят в сапогах и зеленых фуражках. Все они под любым предлогом побывали в нашем кишлаке, да и мы нередко бывали на заставе: там пару раз в неделю «крутят» фильмы («Я вам пишу», «Ждите писем», «Зумрад», «Джульбарс»), там библиотека, которой мы активно пользовались, больше нигде ни одной книги на русском языке, кроме учебников. Я водила детей на заставу играть в волейбол, потому что там была единственная ровная площадка и настоящий мяч. Одним словом, подружились, тем более, что находились мы с парнями в общем-то в одних условиях: одинаковый возраст, далеко от дома, обязанности одинаковые: им служить, нам отбывать время педпрактики. С этой практикой вообще анекдот вышел: мы должны были отработать в сельской школе два месяца, получить характеристику от директора и представить ее на факультет куратору. Го все расчеты полетели кувырком: на Большой Земле на минуточку забыли, что на Памир «только самолетом можно долететь», а зимой оттуда не вырвешься. Наш временный педагогический вояж вылился в целый учебный год: никто среди учебы нас не отпустил бы, да и улететь можно только летом, когда установится погода. У Томы начался роман с водителем начальника заставы. Он был на особом положении, более мобилен, не обременен заставскими обязанностями. Он-то и приводил к нам других ребят, подозреваю, что те его об этом сильно просили. Таким образом в нашей тесной кибитке их побывало немало, каждый со своим рассказом, какой-нибудь историей - явно хотели понравиться. Потом мы с Томкой перемывали им косточки, отбраковывали. Тома была влюблена в Славика, они пока только обнимались, то она уже строила планы совместной жизни на «гражданке», примеривала его фамилию. Однажды Слава пришел с молчаливым парнем Володей, который был старшиной, дослуживал последние месяцы. Шел обычный общий разговор, он время от времени вставлял слово-другое, ухмылялся и поглядывал на меня. Потом все ушли, через минуту стук в дверь. Открываю: Володя. Говорит, забыл у нас фуражку. Вынесла, он сказал, что специально забыл, что я ему нравлюсь, что он и раньше наблюдал за мной и т.д. Договорились о встрече. Он, как старослужащий, да еще начальник радиоаппаратной (не знаю, как это называется) имел свободное хождение и поэтому располагал личным временем. Одним словом, стал часто к нам приходить, рассказал, что с Украины, из-под Никополя. Живет в селе, имеет профессию радиомеханика, за уборку урожая даже медаль дали. Мы с ним одного возраста, но у него какие-то взрослые рассуждения, человек явно работящий, с головой. Мне он показался намного интересней все тех ребят, которые к тому времени по очереди признались в любви (вот она чужбина и безрыбье!). Тома меня поддерживала в моем выборе. На это были ее личные причины: роман со Славой каким-то образом дал трещину, все его попытки интимности были неуспешны, Тома очень переживала, он почернел и объяснял это тем, что высокогорье сильно влияет на потенцию, плюс шоферская работа, напряжение, нервы. Одним словом, все у них разладилось, Тома утешала его, говорила, что спустятся в равнину, все наладится, что он покажется врачам, и они поженятся. На этом фоне мне стало страшно, что такая же участь ждет и меня. Двадцать один год почти, вдруг останусь старой девой! Поэтому, когда Володя пообещал, что мы обязательно поженимся, как только закончится служба, т.е. осенью, а пока можно уже считать нас мужем и женой, я, сомневаясь, оттягивала срок, хотя на заставе уже все знали, что мы пара, старшина собирается жениться. Причем, он даже спросил разрешения у начальника заставы, тот сказал, что надо идти в сельсовет, брать какую-то справку, и там с согласия начальника заставы поставят штамп. Мне это показалось тягомотиной, все можно сделать лучше и приличней в городе, и я согласилась на первую брачную ночь 12 апреля 1963 года. Предупредила Тому, та вечером ушла со Славой гулять, а Вова не стал ходить кругами, и сразу же принялся судорожно расстегивать на мне халат, одновременно стаскивая с себя сапоги, снимая гимнастерку. Слов никаких не было, подготовки тоже, подмял меня, не сняв даже носков и майки. Мне было неприятно, неудобно и больно. Володя был напорист, я пыталась вывернуться, как бы уползти, но он крепко держал меня за плечи и твердил: «Подожди, я сейчас». Я спросила: «Неужели это может кому-то понравиться?». Он усмехнулся и ответил, что в другой раз все будет по-другому. Но я решила, что другого раза не будет. Потом пришла Тома, я все ей рассказала, она как-то сникла: а у нас со Славиком ничего. И я решила, что надо поддерживать отношения с Володей, раз он оказался таким… дееспособным. Все следующие разы он уводил меня в сад, где это же самое происходило на подушке из старой листвы, на шинели, под цветущими яблонями. Казалось бы, такая романтическая обстановка, огромная луна, сверкающие звезды, душистое облако ароматов в чистейшем горном воздухе, журчание далекого ручья, нежные лепестки падают на зеленую траву, он, она… Нет, не лежало у меня сердце к этим радостям, не воспринимала я Володю как единственного и желанного. Замуж идти отказывалась, говорила, подождем до приезда домой. Тем более, что оставалось совсем немного, наступило долгожданное лето, только принять у детей экзамены- и всё. Открылись дороги, начались авиарейсы, Тома не выдержала того, что с ней случилось, ей казалось, что вся застава над ней смеется, и уехала не доработав, оставив на меня свои классы. Потом уехала и я, пообещав Володе скорую встречу в Душанбе, но подсознательно понимала, что это отговорка. Пока ехала в Хорог, случилась одна интересная встреча. На Памир ехали из Душанбе геологи, это были ежегодные экспедиции геологических партий по всему Горному Бадахшану: здесь баснословные богатства, в горах спрятана вся таблица Менделеева, только добывать сложно – нужны хорошие дороги и специальная техника. Поэтому геологи ездили, разведывали, обозначали на картах, а дольше все откладывалось до лучших времен. Так вот, встретилась я с ними в кишлачной закусочной, а у ребят в руках маленький козленок, хорошенький такой, золотистого цвета, с тонкими как бы лакированный копытцами, огромными маслянисто-черными глазами. Ребята рассказали, что нашли этого киика-горного козла в ущелье, матери рядом не было, видимо, погибла, детеныш совсем маленький, его надо кормить молоком из бутылочки- и отдали мне. И я ехала вдоль всей границы с вещами, с козленком на руках, выпрашивала в кишлаках молоко. В хорогском аэропорту пришлось уговаривать, чтоб разрешили везти в Душанбе, дома все пришли в изумление, увидев меня, черную, худую, с козленком на руках. Но потом все к нему привязались, он оказался козочкой, мы назвали ее Тинкой- в честь полета Валентины Терешковой. А потом дядя Федя с тетей Клавой взяли ее к себе, т.к. жили в собственном доме, и преждевременно накормили клевером. Живот у Тинки вздулся, и она погибла.

Вернувшись домой, я первым делом заставила себя забыть памирскую любовь, окунулась в круговерть жизни на Большой земле. Надо было сдать сессию, несмотря на то, что из-за уважительных причин – невозможность своевременно вернуться после практики- я почти не училась на четвертом курсе. Надо было примерить новые платья, обойти всех друзей, и, главное, так много рассказать Ольге. Опять же- была масса соблазнов, настолько далеких от моей неинтересной, полудикой жизни на Памире, что я просто забыла о существовании Володи. А он приехал! Демобилизовавшись, прямо в форме, заявился к нам домой, я надутая, мама не знает, как себя вести. Ночью опять ситуация повторяется: он рвется и сильно хочет, я отталкиваю и тихо ненавижу. Потом Володя едет домой, возвращается через пару недель с гостинцами от родни, поздравлениями мамы и явным желанием завтра же бежать в загс. И я, жестокая, прошу маму, чтобы она ему отказала, а сама скрываюсь у подруг. Володя обиженный уезжает, но пишет маме, интересуется, не изменила ли я своего решения. Вот так закончился мой первый женский опыт, после которого мне очень хотелось проверить себя в другой обстановке, с другими партнерами, найти наконец свою «правильную» любовь.

Земля горит под ногами

Меня как прорвало. Ольга- тут как тут: пойдем на танцы, в университет на вечер, у друзей вечеринка, давай познакомимся вон с тем мальчиком- и понеслось. Я, одичавшая после Памира, взахлеб радовалась свободе, многолюдью, развлечениям. Хотелось всего и сразу: чтоб любили, говорили красивые слова, развлекали, открывали неизвестное. И чтоб красивые платья, легкие туфельки, косметика- после байковых штанов и теплых платков на Памире. Так и было: каждое новое увлечение что-то добавляло, одни ребята рассказывали о прелести парашютного спорта, хвастались количеством прыжков, другие говорили о романтике геологической работы: горы, палатки, самоцветы – тогда Гена Орлов писал мне смешные письма из экспедиций и присылал засушенные эдельвейсы. Третьи компании гудели творчеством, бредили «закрытой» музыкой, записанной на рентгеновские снимки. Тогда познакомили меня с Окуджавой, Визбором, Кукиным. Кто-то говорил про Би-би-си, «Голос Америки», в нашем университете я впервые увидела чернокожего студента- их раньше у нас не было. Тогда же сделала первый аборт- от мало знакомого Бори, с которым встретились мы с Ольгой на танцах. Все тогда было случайно, какими-то вспышками: ой, какой хорошенький! Ой, как интересно рассказывает! Ой, какой загадочный! Потом защита диплома («Положительный герой в творчестве Даниила Гранина»), направление на работу учителем русского языка и литературы в поселок Уялы. Учителка в 22 года, а в интернате парни по 17-20 лет! И все бы ничего, я работала неплохо, было интересно, детвора меня любила, каждую субботу ездила домой, там была «полулюбовь»- Гена и вся эта легкая футбольно-спортивная братия. Нам было весело: мы встречались «на пятачке», не договариваясь заранее, брали легкое питье, пили здесь же в скверике или шли к кому-нибудь домой. Чаще всего ко мне: я жила одна. Мама отдельно с семьей, бабушка у тети Клавы, она сильно болела – рак желудка; умирала у меня на глазах, постоянно звала и разрешала только мне ухаживать за собой. И я металась между «любовями», работой, поездками из Уялов в Душанбе и всепоглощающей, огромной привязанностью к бабушке. Потому что она, маленькая, сгорбленная, хроменькая, говорившая на смеси армянского и русского языков, была неотъемлемой частью моей жизни. Вырастила, выкормила, восполнила тот дефицит любви, внимания, тепла, ласки, что недодали и мама, и все родные, и взрослые, окружавшие меня. До самой своей смерти она звала меня балик-джан (дитя, деточка), умирая, спрашивала, поела ли я, просила, чтобы я взяла ее за руку и что-нибудь рассказывала. Господи, как я орала, металась на ее могиле, как звала и зову ее до сих пор в своих воспоминаниях. Прости меня, родная, я помню о тебе, сколько бы ни прошло времени. Твои руки в коричневых старческих пятнах, твои смешные песенки на смеси армянского и азербайджанского, твои удивительные сказки, в которых все девушки были красивыми «как луна», мужчины были на конях и с шашкой, а богатые люди ели кишмиш и пили шербет.

Так вот, не знаю, пришлось бы мне полностью отрабатывать направление в район- а это три года!, если бы не одно обстоятельство. На меня положил глаз начальник райОНО, стал намекать, что может дать мне плохую характеристику, не выдать трудовую книжку, если я не буду с ним ласкова. Стал часто ездить в наш интернат, приглашать в ресторан, обещал всякие поблажки, я гневно отказывалась, он (маленький восточный сатрап!) грозил отмщением. И я просто сбежала. Не стала забирать трудовую книжку, увольняться из школы, приехала с вещами домой- и стали мы с мамой думать, что делать дальше. Ситуация-то непростая. Помогла мой руководитель дипломной, прекрасный человек, тем более, мама ее обшивала, и Ася Григорьевна очень дорожила таким знакомством. По ее звонку меня взяли учителем в музыкальную школу, без всяких вопросов выписали трудовую книжку, а про Уялы она велела забыть навсегда. И год прошел почти нормально, если не считать, что в школе работала мама Юры К., который «бегал за мной» на пятом курсе, потом ушел в армию, я писала ему хорошие письма, он забрасывал меня неплохими стихами, и все это в конце концов стало выглядеть как достойный переход к более серьезным отношениям. Во всяком случае, Юра так решил и сообщил об этом родителям. Естественно, те хотели своему сыну достойную еврейскую девочку из приличной семьи. А я вообще в мыслях не держала продолжения каких-либо отношений. У меня же в то время была бешеная круговерть новых знакомств и романов, Юра туда не входил. Таким образом, отказывая ему, я теряла умного мальчика, ироничного собеседника и работу в школе. Надо было определяться со своим будущим. Что касается Юры, он потом стал неплохим журналистом, женился, родил двоих детей, переехал в Москву, стал собкором «Известий», и я потеряла его след. Правда, еще до переезда он несколько раз давал о себе знать, помог вступить в Союз журналистов, приезжал ко мне в Нурек, говорил, что в любую минуту все бросит, если я соглашусь на жизнь с ним. Но мне это было неинтересно.

Нурекские открытия

С музыкальной школой покончено, еду в Нурек. Пламенная комсомолка, я конечно же откликнулась на призыв «Все на всесоюзную ударную комсомольскую стройку Нурекскую ГЭС!». Мало мне было памирских прелестей! 70 км. от Душанбе, бурный Вахш течет в ущелье, огромные горы, шум непокорной воды, синее небо, головокружительный серпантин дорог, неустройство начального этапа стройки, вагончики, народ со всей страны- красота!. Ехала с твердой мыслью, что там любой человек пригодится, хотя и не имела нужной для стройки профессии. Пришла в гороно, показываю диплом, заведующая (Клавдия Ивановна Данилова- прекрасный человек, один из немногих, кого добром буду помнить всю жизнь) подумала-поспрашивала и решила: «Возьмем вас методистом». Что это такое, я не знала, оставили в гороно, дали место в общежитии, разрешили вести уроки в школе, потом еще прибавились часы в вечерней школе, и я оказалась в плотном кольце дел, событий, постоянного удивления. Да, Нурек- это, так сказать, отдельная песня: дома растут на глазах, Белазы проносятся по единственной главной улице (конечно же, им. Ленина!) на стройку, народ сплошь в спецовках и касках, небольшая чайхана под раскидистым деревом на въезде постоянно кишит приезжающими, сюда можно ходить за всеми новостями. Такой осовремененный караван-сарай. Только и слышишь: «Я из Москвы, Донецка, Ленинграда, Курган-Тюбе, Калуги, Можайска, Свердловска». И перечень названий «контор», приглашающих на работу: «Спецмонтаж», «Гидромонтаж», «Спецгидэнергомонтаж». «БВР- буро-взрывные работы», проектные институты, всякие СУ ПГС…Девчонки в общежитии веселые, громогласные, острые на словцо, в штанах, сапогах, касках- боже, как это все было интересно, не похоже на мою прошлую тепличную жизнь! Они приходили со смены, шумно шли по коридору общаги, гремя сапогами, с грохотом их снимали, швыряли робы, носились с тазиками и сковородами с жареной картошкой, накручивали на бигуди волосы, переодевались в платья и шли «кадрить». Со мной в комнате жили Зоя из санэпидстанции и Неля -детский врач. Как же мы хорошо ладили! Потом Зоя вышла замуж, пришла Галя- учительница, и опять нам было хорошо, один круг, все разные, но мы дополняли друг друга, а я со своим веселым нравом сразу стала душой братства, заманивала всех на разные авантюры. Первым делом пришла в Дом культуры, отыскала театральную студию и быстро стала в ней своей. Вокруг отличные девочки и ребята, руководитель Нина Шапкина стала моей подругой на несколько лет и после Нурека. Пошли концерты, вечера, стали играть спектакли, жизнь закрутилась вихрем. Ни одного свободного вечера: работа, вечерняя школа, студия, свидания. С мальчиками вообще проблем не было- выбирай кого хочешь, пол-страны перед тобой. И я не терялась. Благо, с ними было интересно: каждый нес в себе свою планету, свой, порой не известный доселе мир взглядов, вкусов, интересов. Через некоторое время Клавдия Ивановна выхлопотала мне отдельную квартиру- сначала в дощатом доме на окраине города, потом в центре, со всеми удобствами- и я отрывалась по полной. Откуда только силы брались после бессонной ночи идти на работу, быть энергичной, веселой еще весь день, и после репетиций со смехом возвращаться домой, что-то там придумывать насчет питья и еды для приходящих в любое время ночи гостей! Мужиков было много: Оля В. работала на плотине, рейки носила, что-то там мерила, записывала, - так вот, она девушка веселая, разбитная, громкоголосая, все время что-то придумывала, тащила ко мне всех ребят со стройки- для «светской беседы», на всевозможные диспуты: она любила выпить, громко посмеяться и поспорить о политике, любви, книгах. Все это пересыпалось крепким словцом, перебивалось ее мощным пением, но тон задавался оптимистичный, энергичный. Тем более, что мужики тоже могли блеснуть своими достоинствами: кто-то хорошо говорил тосты, кто-то читал стихи, кто-то играл на гитаре, кто-то был знаком со столичными знаменитостями. Люди были сплошь интересными- тот же Леня Гурвиц, проектировщик, говоривший со мной по-немецки, он привозил из Москвы пластинки с хорошей музыкой. Или Поль, познакомивший меня с джазом, польским оркестром Лаци Олаха. Или Леня Рейфман, какой-то большой начальник в Московском главке, рассказывавший об уникальности строительства ГЭС в горах, в условиях высокой сейсмичности. Или Юра-провизор, красивый чистый мальчик, которого вскоре убило током, Или совершенно удивительные братья Шипулины, взрывники, настаивающие на своем княжеском происхождении от Оболенских. Отдельная тема- Лева Родионов. Ольга привела его вместе с другом Сашей. Мы все много говорили, шутили, Лева молчал и напивался. Потом они ушли, уволакивая с собой пьяного друга, а я стала допытываться у Ольги, кто он. Оказывается, главный энергетик строительства, москвич, закончил МЭИ, умница и талант, человек серьезный, но «весь в себе». Потом я его как-то встретила одного, пригласила в гости, он пришел и остался у меня почти на год. Действительно, интересный человек. Должность была очень большой, всё на стройке сводилось к подписи Родионова, он давал добро на открытие или действие объекта, агрегата, и, естественно, все приемо-сдаточные дела сопровождались обильными возлияниями. Каждый день он приходил крепко в подпитии, что не мешало ему быть корректным, деликатным, изящно извиняться и рассказывать массу интересных случаев из жизни в МЭИ, где он учился со Стаханом Рахимовым, играл в футбол за сборную института и не пропускал оперных спектаклей, т.к. очень любил классическую музыку, арии, романсы. Перенес ко мне свое главное богатство- подборку пластинок с оперными ариями, очень хорошо пел сам, и наши вечера проходили под его аккомпанемент лучшим оперным певцам Советского Союза. Он умел нежно и страстно любить, был неутомим, внимателен, и вкупе с музыкой и обволакивающим баритоном все это делало мою жизнь удивительной, легкокрылой, наполненной. Тем более, что появился после большого разочарования, связанного со спецкором ТаджикТА в Нуреке: наш с ним роман, оказывается «разбавлялся» время от времени другими партнершами, в том числе и Ольгой. Она потом сама мне все рассказала, добавив, что Юра трус и доброго слова не стоит. Но все равно обидно.

А мой роман с Лёвой зашел в тупик: он все больше пил, мне это стало надоедать, на работе у него начались неприятности, потом его перевели в трест в Душанбе, я к тому времени тоже уехала. Попыталась с ним в городе увидеться, он был пьян и плакался, что все его бросили, говорил о любви ко мне, но это было уже неинтересно: он обрюзг, лицо и глаза красные, руки беспорядочно двигаются. Взял у меня дорожную сумку и уехал в свой Подольск, к маме. Потом, в его командировках в Душанбе, мы с ним виделись, я уже вышла замуж, родила, сыну было 4 месяца, он шел рядом с коляской и патетично говорил, что это мог бы быть наш с ним ребенок. Прощание с Лёвой было долгим, затянулось на несколько лет. Через год я приехала к нему в Подольск – тянула прошлая память и мысль, что можно что-то изменить. Но нет, прямо у метро, встретив меня, он потащил в забегаловку, оттуда мы поехали к нему в подмосковный городок Климовск, маленький домик в снегу, печь, старушка мама, и его рассказы о том, как не повезло: работает в каком-то рыбном НИИ, получает копейки, жизнь не сложилась. И вообще, сильно болит печень. На том и расстались.

Письмо Ларисы

-Эллочка, здравствуй. Распечатала на 7 листах. Прочитала. Два дня находилась под впечатлением. Как-будто окунулась в нашу прошлую жизнь, так все живо, реалистично, колоритно. Когда ты писала про лепешки, так перед глазами просто вставала живая картина созидания этого вкуснейшего продукта.
Вспомнила наш барак на Комсомольской, парк, базар на Путовского, большое дерево-кажется его называли платан, а ты называешь карагач. Узнала много нового про твоего отца, про их отношения с мамой. Хорошо помню твою Ольгу. Конечно, таких вещей про нее я не знала, но детские воспоминания остались. Она была, если я не ошибаюсь, высокой блондинкой с пышными волосами, раскованной, яркой и грубоватой. Мне было очень интересно читать - и про твои детские, и про юношеские годы. Помнишь, как я навязывалась погулять с тобой и твоими ухажерами? Как твой поклонник нарвал цветов с клумбы и вас застукал милиционер, а вы свалили всю вину на меня, дескать, девочке несмышленной захотелось цветочков. А помнишь, как ты работала старшей пионервожатой в лагере и взяла меня туда на несколько дней. Но мне было ужасно одиноко там, и я уехала не дождавшись конца смены. Помнишь, как я оставалась с тобой в Нуреке, мы лежали в одной кровати и ты читала мне "Вия". Я слушала с замиранием сердца, было страшно, но не очень, потому что рядом была ты. Еще помню, как мы шли в Нуреке поздно вечером со спектакля, где ты играла, и за нами увязался пьяный мужик. Я очень испугалась, а ты говоришь мне: "Не бойся, он же пьяный, я его одним пальцем толкну, он упадет и больше не встанет". Помню наши ночные купания в Нурекском водохранилище, и всегда вокруг тебя много друзей и подруг. Ты была как маячок, к свету которого стремились очень многие. Помнишь, когда мама лежала в кардиологическом центре, как тебя ждали больные тетки- вот придет Элла, расскажет анекдоты, растормошит всех, рассмешит, поднимет настроение и убежит, оставив всех с надеждой, что все будет хорошо.
Листки с воспоминаниями я положила в папку, сверху написала рабочее название "Воспоминания". Пиши дальше, пусть наше потомство, читая твои "мумуары", окунется в гущу событий, как они теперь говорят, "вашего времени" и поймут, что в сущности- то, ничего не изменилось- любовь, дружба, порядочность, взаимовыручка, зависть, интриги и все такое. Только сейчас они почему-то эти понятия воспринимают несколько однобоко- любовь-это секс, дружба- значит выручить деньгами, а порядочность вообще сродни чему-то доисторическому.
Буду с нетерпением ждать твоих новых воспоминаний про твою нелегкую, полную самых невероятных событий жизнь.

Мои родненькие

Вставила этот кусок, и подумала: ничего не сказала о Ларисе, о Вове, о Филимонове- а ведь это мои родные, еще один кусок жизни. Придется вернуться в донурекский период, допамирский даже, чтобы восстановить моральную справедливость и хронологическую последовательность. Так вот, пока я в пятом классе была отправлена в Ереван, и мама разводилась с папой, у нее образовался ухажер, инженер с автобазы, где мама работала. Он был женат, жил с сыном и женой в нашем дворе. Там был такой барак с квартирами, отдельными крылечками, общим водопроводом во дворе и дощатым жутким туалетом за калиткой. Все соседи жили дружно, делились едой, секретами, сообща растили детей, не закрывали двери, а если уезжали, то ключи отдавали друг другу. У всех были застекленные веранды, естественно, без всяких решеток, и бывало так, что мы легко выставляли стекла и влезали в дом через окно: так было много раз, когда теряли ключи. Летом мы спали во дворе, единственное, что донимало,- мухи. Мы вешали марлевые покрывала, и это выглядело царским шатром. Спать было хорошо, мягко шумит листва деревьев, доносится музыка из парка. Любили мы обливаться водой. Это был целый ритуал. Я, Славка Беккерман, Райка Цыб, Зойка Ермакова притаскивали ведра, занимали позиции у крана, и выплескивали воду кто первый успеет. Тут же открывали водопровод, наливали следующие ведра, их у нас вырывали из рук, воду рукой из крана направляли друг на друга, вокруг было мокро, скользко, очень смешно. Мы орали, хохотали, мокрые гонялись друг за другом- и это повторялось чуть ли не каждый день, благо, тепла и воды хватало.

Ухажер мамин, Филимонов Федор Иванович, очень ею увлекся, жена его Рая закатывала маме концерты, ломилась в наши двери, сын их Витя всегда был какой-то тихий, пришибленный, она мне вообще казалась фурией, всегда была неопрятной, толстой, с облезлыми белыми волосами, визгливым голосом. Конечно же, моя мама на ее фоне была просто королевой: высокая, с роскошной фигурой, пышными волосами, серо-зелеными глазами, улыбчивая, хозяйственная, хорошо одетая, с маникюром, накрашенными губами. Одним словом, Филимонов расстался с женой, перешел жить к нам, очень хорошо относился ко мне и бабушке. В доме появились радиоприемник, потом проигрыватель, потом он соорудил «комбайн»: приемник, проигрыватель, магнитофон, придумывал всякие смесители-взбиватели для кухни. Потом появилась первая машина, «Москвич-412», потом «Газик» с брезентовым верхом. Потом мама лечилась в Ходжа-оби-Гарме от бесплодия, потом родилась Лариска, имя ей дала я. Крикливая, орала днем и ночью, и при этом была веселой, толстой, ела все подряд, ее любил весь двор. Она родилась в мои 15 лет, наш класс был в курсе домашних хлопот: мама днем отсыпалась после бессонных ночей с нашим чудом, а я возилась с Лариской, и девчонки из класса принимали в этом деятельное участие. По вечерам мы шли на прогулку чуть ли не по всему городу, Лариса очень любила эти коллективные выезды. И даже однажды, когда я разогнала коляску, та перевернулась, а сестренка аккуратно так вывалилась на землю, она не проябедничала родителям, хотя уже умела говорить. Через 4 года родился Вовка, но я его толком не видела, родители через некоторое время уехали в Канибадам, где Филимонов был главным инженером завода «Автозапчасть». Родился мой братик в знаменательный день: помню, что 8 марта я возвращаюсь с лекций (тогда это был непраздничный день), а тетя Лина, соседка говорит: «Маму увезли в больницу». Потом Филимонов сказал, что родился мальчик. Вовка у нас в женский день появился и с тех пор мы всегда поздравляли его с этим, а не с днем рождения, и он очень обижался. Вот так к 19-ти годам я обрела сестру и брата, причем, когда я несла сверток с Вовкой, все считали, что это мой ребенок, уступали место в автобусе, а мама шла рядом и смущалась. Дети наши были веселыми, озорными и толковыми, не то, что я. Их отдали в специальную музыкальную школу-интернат, они там учились всю неделю, домой приходили на выходные, и начиналась бешеная обжираловка, рассказы, суматоха, они вечно «бесились», как сами называли свои спонтанные выходки, сколько Ларисиных смычков от скрипок было поломано! Но выросли отличными ребятами, оба закончили спецшколу, а выбрали профессии, ничего общего с музыкой не имеющие. Лариса инженер-программист, Вова инженер-автомеханик. Филимоновские гены перешибли все остальное, мои ближайшие родственники стали технарями. В конце учебы их папа увлекся учительницей из интерната, оставил нас, ушел к ней. Дети обиделись и почти не поддерживали с ним отношений, хотя Вова работал на автобазе под его началом, но в доме имя Филимонова не принято было произносить. Потом он скоропостижно, прямо на работе умер от остановки сердца, и на похороны пошли мы трое, без мамы. Она его не простила.

Жизнь после Нурека

К тому времени в какой-то степени Нурек изжил себя. В том смысле, что мне как-то все надоело. Вся эта грандиозность, ритм, смешение лиц, городов, обилие информации. А главное- работа в гороно, уроки в школе -это было бедновато, хотелось чего-то другого. И когда Жанна Л., корреспондент Таджикского радио, подкинула идею вернуться домой и попробовать себя в качестве журналиста, я долго не раздумывала. Жанна приезжала- несколько раз в Нурек, делала репортажи о нашем любительском театре, мы очень подружились, и она замолвила словечко на радио. Одним словом, я быстренько собралась, наспех со всеми распрощалась и приехала домой в Душанбе. Тем более, что и мой роман с Родионовым так безуспешно захлебнулся в Лёвином пьянстве. Началась моя работа на радио, Жанна по-доброму мне помогала, лепила из меня журналиста. Все было неплохо, первые шаги я делала в обменной редакции: принимала радиоматериалы из других республик, слушала их, если надо что-то поправляла и давала в эфир. Или подбирала материалы наших авторов и отсылала их на другие радиостанции. Особых талантов не требовалось. Мне этого было мало, начала писать сама, бегать с диктофоном по городу, собирать разные материалы. Дело пошло. Но потом случилась обычная история: на меня положил глаз главный редактор. Начались намеки, приглашения посидеть, даже провокация в виде заманивания в гости к одной дикторше в дом с задачей, поставленной перед ней: она должна была как бы удивиться неожиданному визиту шефа, свести нас вместе и уйти по делам. В общем, мне пришлось оттуда убегать, естественно меня уволили «за профнепригодность». Потом известный комментатор Семен Герштейн, помогавший мне в первых шагах на радио и знавший нашу семью, помог устроиться на телевидение, порекомендовав как начинающую, но способную журналистку. Меня взяли с испытательным сроком, причем Илья Беньяминович Ильябаев, главный редактор «Новостей», сокрушенно повторял, что женщины в этой профессии нежелательны, они капризны, немобильны, да еще рожают, вечно сидят с детьми на больничном. Да, все так, я была единственной женщиной в редакции информации телевидения, но потом доказала, что это не трагедия. Больше того, со временем дела пошли настолько неплохо, что меня не раз ставили в пример нашим мужикам, а те относились ко мне не просто по-дружески, но у нас образовалось какое-то особенное братство. Миша Никулин, Витя Ляшев, позже Костя Кухаренко, Абуся Айрапетянц и я- вот слава и гордость русских новостей таджикского телевидения в 70-е годы. Это была своеобразная семья, мы знали все друг о друге, я вечно ссужала ребятам деньги, прикрывала их от начальства, придумывала отговорки для жен и подруг. И при этом их семьи мне полностью доверяли, жены со мной откровенничали, хотя, признаюсь, многое было не так невинно: у меня были «отношения» с Мишей Никулиным, Костей Кухаренко и долгий роман с кинооператором Сергеем Джегловым. Это не мешало нам иметь романы на стороне, защищать друг друга, спасать от начальственных наказаний. Потом пришла Валя Никифорова и, как показала вся моя последующая жизнь, стала очень значительной, судьбоносной частью моего последующего существования. На телевидении я проработала 15 лет, выросла от младшего редактора до старшего, потом ответ.секретаря Главной редакции информации, была секретарем парторганизации телевидения, членом парткома Гостелерадио. Наша редакция сильно разрослась, если раньше мы работали в одной комнате с таджикскими редакторами, то потом разделились на две редакции, увеличилось время вещания, у каждого появилась своя тематика. Я, например, вела раздел культуры и искусства, а попутно была спецкором в Нуреке.

Нурек как журналистский объект.

Моя жизнь на «всесоюзной ударной» не прошла для меня даром: события, происходившие там, были слишком масштабны, чтобы отделываться парой информаций в месяц. Кавалеристские налеты пишущей братии были спонтанны и разрозненны. Я убедила начальство, что нужно систематически отслеживать ход строительства уникального объекта, и в «Новостях» стали регулярно появляться сюжеты из Нурека. Действительно, там было что показать: в горах, на большой высоте, заставить непокорный, зажатый в узкой теснине Вахш вращать турбины – это было авантюрой. Чтобы все-таки сделать такое, надо было кишлак превратить в большой населенный пункт, придумать проект ГЭС, построить многокилометровые удобные дороги, доказать возможность строительства высотной плотины, создать условия для бесперебойной поставки сложного, порой уникального оборудования, пригласить нужных специалистов, обеспечить руководство этим грандиозным замыслом. Все делалось поэтапно, надо было просверлить в горах, в твердой скальной породе десятки километров тоннелей – это ложе, по которому потом пошла вахшская вода на агрегаты. То есть упрятать воду под землю, а наверху отсыпать рукотворную гору высотой в 300 метров, она перегородит русло Вахша, создаст заслон воде, будет море с запасом в10 миллиардов кубометров, которые впоследствии и станут источником для пропуска воды на агрегаты. А пока надо было сверлить горы, взрывать породу, вгрызаться в тело скалы, продвигаться внутрь метр за метром. Сколько техники, постоянные взрывы, рев БЕЛАЗов, темные зевы тоннелей, мужики в робах, касках, резиновых сапогах. Идет круглосуточная отсыпка плотины, машины одна за другой везут камень, щебень, песок, глину, по насыпи ходят девушки с флажками, теодолитами, какими-то рейками, плотина отсыпается по принципу слоеного пирога, внутри тоже проходят тоннели- потерны, это такие наблюдательные коридоры, в которых устанавливаются приборы, фиксирующие всякие отклонения в поведении плотины- зона-то высокосейсмичная, землетрясения постоянны. В тоннелях темно, очень холодно, над головой вековые скалы, залитые бетоном, под ногами хлюпает жижа, которая сочится отовсюду, воду откачивают, вокруг змеятся шланги, шипит воздух, подаваемый для сварки и бурения, какими-то древними динозаврами выползает скальная техника- краны, экскаваторы, бурильные установки. Взорванные вокруг отвесы гор опутывают сеткой, чтоб камешек весом эдак в полтонны на голову не свалился. Там царство скалолазов, которых потом назовут промышленными альпинистами, до Нурека такой профессии просто не было. И многое на этой стройке действительно было впервые в стране, а то и в мире. Самая высокогорная электростанция, строительство насыпной, высотой в 10-этажный дом плотины, перекрытие Вахша методом направленного взрыва, испытание мощных машин из Белоруссии, поставки металла и конструкций из разных городов Советского Союза, сам проект, совершенно не похожий на все, что знала мировая энергетика и строительство станций- вот «фишки», которые делали стройку на Вахше уникальной, притягательной для журналистов всех мастей. Да еще именно здесь родился небывалый метод соцсоревнования, названный «Рабочей эстафетой»: дружественные контакты с поставщиками, постоянная связь с городами страны- тут тебе Москва, Ленинград, Свердловск, Чехов, Белоруссия, Украина: оттуда шли машины, механизмы, детали, конструкции. А энергия Нурека обеспечивала почти полностью нужды целой республики, плюс запасы еще нескольких станций, построенных ранее на Вахше –в итоге хватало еще и на поставки электроэнергии в Единое энергетическое кольцо. Приезжали специалисты, собирались, смотрели, договаривались и подписывали новые договоры на последующие поставки. Потом нурекчане ехали, скажем, с тот же Свердловск, отчитывались, смотрели, что и как делается для Таджикистана. В принципе, методом «Рабочей эстафеты» Нурекская ГЭС и была построена. Это была опытная площадка, испытательный полигон всего, что только можно было придумать и внедрить в энергостроении. Тем более в условиях высокогорья и высокой сейсмичности. Потом Нурекская ГЭС была внесена в Книгу рекордов Гиннеса как самая высокогорная, построенная в особых условиях высокосейсмичной зоны. Естественно, здесь бывали самые большие светила в этой области, приезжали министры, начальники главков, директора крупнейших заводов, руководители различных НИИ, проектировщики. Начальником строительства ГЭС был знаменитый Юрий Константинович Севенард, построивший перед этим Асуанскую ГЭС в Египте, человек большого ума, специальных знаний, особенного интеллекта и… моя несбыточная мечта и боль. Все годы строительства я, тележурналист, ехала сюда, надеясь, что встречусь, увижу его, удастся поговорить, даже если просто поздоровается, улыбнется- уже спасибо, уже не зря наматывали мы на колеса километры серпантинов от Душанбе до Нурека. Как он умел рассказывать, как держал аудиторию, как был невозмутим и выдержан в любой ситуации, как умел выглядеть аккуратным, подтянутым, суховато-сдержанным, несмотря ни на какие сюрпризы, которые подкидывала такая трудная непредсказуемая работа! Легендарная личность, ленинградский интеллигент, с какой-то захватывающей историей происхождения чуть ли не от знаменитой царской фаворитки балерины Матильды Кшесиньской, умный, ироничный, он мог доказать свою правоту грамотными, логически выверенными фразами, его указка на схемах и листах проектов убедительно упиралась в какую-нибудь точку, узел, как бы подкрепляя сказанное, убеждая в правильности выбранного решения. А я ловила его взгляд, я слушала его речь чуть ли не открыв рот, ничего не понимала, потому что задыхалась, внутри у меня все дрожало, и я боялась, что окружающие видят и понимают, что со мной творится. В принципе, я и не скрывала от своей съемочной группы, что Севенард мне очень нравится, в Нуреке был фотограф Саша, который мне время от времени приносил снимки с его участием, я их до сих пор храню. Есть и такая, на которой мы стоим рядом и смотрим на пуск очередной турбины. Он всегда очень приветливо меня встречал, охотно все рассказывал, возил меня по стройке и, надо полагать, знал, что нравится мне. Но никогда не сделал ни одного шага в мою сторону, хотя, помню, очень обрадовался, когда мы однажды встретились в аэропорту в Душанбе, заулыбался, стал пожимать мою руку, что-то с иронией рассказывать. А когда уезжал из Нурека совсем- его пригласили в Питер начальником строительства дамбы от наводнений, а потом, как я узнала, он еще баллотировался в депутаты, занялся политикой- так вот в последнюю встречу он был задумчив, говорил, что существуют необходимость и обязательства, которые не изменить, а вообще-то, с радостью взял бы меня с собой, только ведь я не поеду… И я поняла, что это скорей утверждение, а не настоящее приглашение, что он неплохо ко мне относился, но теперь это часть прошлого, и ничего не изменить. Обстоятельства выше нас… Не знаю, может мне все это только показалось, но вспоминаю я Севенарда как отдельную, совершенно несбыточную, красивую, возвышенную часть своей жизни. Он в ней был, и спасибо за это, больше никогда, ни к кому я не испытывала такого чувства. Может потому, что между нами ничего не было, я его придумала и носила в себе как икону. А время все перемололо, оставив только след бабочки на стекле несущегося авто.

Следующая ступень взросления

Нурек без сомнения был водоразделом, большим и многослойным пластом моей жизни, за четыре года жизни там я обогатилась таким количеством друзей, знакомых, впечатлений, знаний, что потом все последующие события так или иначе были связаны с нурекским периодом. Во всяком случае, мне уже было что с чем сравнивать, с каких позиций смотреть на все последующие события. Во-первых, благодаря Нуреку я оказалась на радио- Жанна Леонтьева помогла и первое время меня очень по-доброму опекала. Во-вторых, началась работа на телевидении, и главной темой моих репортажей на долгие годы стал Нурек. В-третьих, после приезда в Душанбе известный радиожурналист Семен Г. привел меня в народный театр, познакомил с Николаем Петровичем Савиным, артистом драмтеатра и руководителем народного коллектива. Тот сначала морщился и не очень хотел меня принимать: женщин всегда было больше чем мужчин, и лишняя ему была ни к чему. И я первое время чувствовала себя чужой, у них там было все так слаженно, дружно, они держались вместе, но постепенно холодок прошел, с народом обзнакомилась, подружилась. Оказались неплохие ребята, Запомнила Люду Филатову, Нину Макарову, Зинаиду Александровну Дунаеву, Катю Синкину. Были еще девочки и ребята. Потом пришло время узнать Славу Виданова: он был художником, писал афиши, мастерил декорации, между делом играл в постановках. Мы все часто бывали у Макаровой дома, она жила рядом с клубом, и наши репетиции заканчивались веселыми посиделками у нее. С вином, песнями, хохмами, сердечными тайнами. Тогда Виданов познакомил нас с Любой Обориной и Виталиком Сорокоумовым, супружеской парой, преподавателями на архитектурном отделении, где он учился. Те любили бывать на наших спектаклях, постоянно приходили к Нинке, их часто просили спеть- и они удивительно, по-особенному пели Окуджаву, разных бардов, каких-то своих, неизвестных авторов. Такие «песенные» вечера нередко проходили в их комнатке в семейном общежитии, бывали они естественно и у меня. Потом на какой-то из таких вечеринок я познакомилась еще с одним видановским другом, тоже оборинским студентом Славой Золотовым, принимала деятельное участие в их институтской подготовке к КВН, делала о них сюжеты на телевидении. Одним словом, мое присутствие в этом театрально-студенческом кругу было не просто постоянным, а уже превратилось в необходимость. Мы очень подружились -Сорокоумовы, я и два Славы, большинство вечеров проводили или в общаге или у меня, вели глобальные беседы, много спорили, ребята постоянно что-то рисовали, была масса шаржей, карикатур, раз они даже сделали смешной коллаж на меня, нарисовав мой княжеский профиль, приклеив к губам сигарету, насыпав вокруг волосы, разукрасив монетками и накрасив рот яркой помадой. Была у меня в доме так называемая «Хароший кынига», в которую кто хотел вносил разные записи и картинки. Она у меня сохранилась, и по ней можно судить, как интересно, весело и насыщенно мы тогда жили. Была выработана какая-то своя традиция: каждый, кто приходил ко мне, оставлял свою запись, рисунок. Теперь разглядываю, и не всех могу вспомнить. Но зато какие яркие картинки делала Люба, как смешно рисовал Золотов, сколько веселых, порой ироничных надписей осталось на страницах! В той «кыниге» целый жизненный этап запечатлен. Одним словом, мы так сдружились, что все события принимали и разделяли сообща. Помню триумф от победы на КВН, политехнический выиграл, и в «Кыниге» появилась красивая картинка Золотова с поднятыми в аплодисментах руками. Мы встречали все праздники, Новый год был особенно любим, потому что готовили к нему что-нибудь вкусненькое, Сорокоумовы много пели, а на десерт подавали «крюшон» - большой арбуз, в который выливалась бутылка шампанского, и этой пузырящийся напиток разливали половником по чашкам. Тогда у меня был очень насыщенный жизненный отрезок. Я хотела всего и сразу. Но однажды должно было прийти переосмысление, скажем так- озарение. Вот что ему предшествовало. Даю неопубликованный рассказ, опять же, с некоторыми вольностями и фантазиями, но проследить канву моей жизни в нем можно.