Основной канал сегодня предложил аудитории переиначенную книгу Джорджо Агамбена «Homo Sacer». На ее обложке оказалась макака Панч, которой за последние дни уделили внимание многие СМИ. Так к истории о детеныше, оставшемся без материнской опеки и оказавшемся в группе чужих обезьян, пришел и я. После мне попалось сравнение коллизий в судьбе Панча с голой жизнью Агамбена. Да уж, в вольере для макак «все возможно».
Итальянский философ вводит голую жизнь в качестве структурного элемента своей биополитической модели. Подле Агамбен ставит фигуру homo sacer, понятия чрезвычайного положения, исключения и гражданского статуса. Топологическое значение имеют биополитика и чрезвычайное положение. Они позволяют описать состояние, когда суверенное решение способно приостановить обычный режим нормы и тем самым произвести пространство, где жизнь оказывается включенной и исключенной. Тонкость в том, что включена она в цепочку решений и управления, а выведена из гарантий, которые делают жизнь признаваемой и, следовательно, политически квалифицированной. Человеческая жизнь становится осязаемой для власти именно потому, что выводится из привычной зоны защиты и неподвластности.
Того, кто претерпевает на себе эффект включения через исключение, Джорджо Агамбен называет homo sacer. Он уже не столько гражданин, субъект права, сколько жизнь, которая не защищена от насилия, лишена возможности придать насилию смысл и открыта чужому конституированию. Благодаря этому жизнь получает единственную причину для своей сакральности – право суверена безнаказанно убить. Это чистая форма суверенной власти: властитель не совершит жертвоприношения, то есть не присвоит жизни сакрального смысла в контексте религии, он не совершит преступления, через что и распространит свою собственную сакральность на объект насилия. В общем, смерть будет событием проявленной воли суверена, случившись вне вотчины права и культа.
Макаки, разумеется, не пишут законов, не мыслят в категориях гражданства и юридического суверена. Так что буквально перенести на них данные категории не выйдет. Однако при сохранении контекста уязвимости, закрепленной за конкретной формой жизни в сообществе, это транспонирование выглядит не таким небрежным. Внутри стаи макак есть собственная социальная механика, переводимая на человеческий язык. Этологи пишут об иерархиях, санкциях, коалициях, демонстрации силы и власти. Эта механика допускает сценарий, когда отдельная жизнь видима, доступна для стороннего воздействия и слабо поддержана. Иными словами, лежит на границе признания, где чем слабее статус, тем прямее действует сила.
В публично наблюдаемых эпизодах Панч выглядит именно как такая пограничная фигура – мало защищенный элемент структуры. Действия других макак показывают власть структуры и одновременно демонстрируют его постоянную уязвимость. Его место не закреплено, он почти не имеет поддержки и статуса, который мы бы могли интерпретировать в качестве социального капитала. Его голая жизнь в масштабе стаи оказывается средством для проверки дозволенного и для смещения напряжения.
Однако он вписан в еще один порядок, где уязвимость перед силой сменяется уязвимостью перед взглядом. Для зрителя, СМИ, даже для сотрудников зоопарка он – это объект заботы, регулирования и публичного интереса. Его жизнь становится событием, выходки – материалом интерпретации, интеграция в сообщество макак – процессом для наблюдения. То есть он включается в человеческую социальную реальность как видимый объект управления и смыслопроизводства без собственной автономной формы жизни. Пристальный взгляд лишает его существование приватности. Это тоже форма включения через исключение, когда забота и контроль идут нога в ногу.
Так что в некотором смысле Панч – homo sacer. Он уязвим как маргинальный член стаи, вероятно, находящийся ближе к низу иерархии, что делает любой жест в его отношении минимально значимым для других и больше значимым для него. Он уязвим и как объект зрительского любопытства, так как его жизнь протекает под управляемой экспозицией. Он воплощает единичный случай, что начинает работать как образец, который устанавливает форму считываемости власти. Ведь через него порядок предъявляет себя, проверяет пределы разрешенного и превращает исключение в зрелище. Панч максимально заметен именно в тех обстоятельствах, в которых его жизнь минимально признана как достояние субъекта. В этом смысле в вольере действительно «все возможно», потому что есть зона, где власть действует непосредственнее, чем привычные формы признания, которые обычно принадлежат субъекту.