Мой уникальный папа
Папа у меня был, но почему –то я не запомнила его в доме, никогда не видела, чтобы он что-нибудь делал или приносил продукты. Правда, коробку с мандаринами я помню: это было что-то необыкновенное: перед новым годом появились в доме чудесно пахнущие, завернутые в тонкую папиросную бумагу оранжевые шарики- и я обомлела не только от вида, но и от вкуса впервые увиденных плодов, даже бумажные обрывки долго хранила, заворачивала в них самодельных куколок, всякие тряпочки, цветные стеклышки. Отец вернулся после войны, хотя потом мама говорила, что он не был на фронте, а преподавал в летном училище в Кушке, приезжал домой в красивой военной форме, и я хвасталась соседней детворе, что у меня папа - герой. Наш “герой” был горделив, охоч до каждой юбки, умел красиво говорить и ничего не делать. В доме постоянные скандалы, мама часто была в слезах, папа кричал: “Что ты понимаешь, дура, у меня важная служба, а ты кто такая!” Как водится, в те времена все мужчины горделиво носили если не военную, то очень напоминающую это форму, всякие галифе, кители, сапоги. Все это было у отца, а еще он любил белые костюмы из чесучи, расшитые шелковые рубашки- «гуцулки». Вообще, я так понимаю, он любил красиво одеваться, был франтом и явно высоко ценил свою красоту, деловитость и мужской шарм. Папина бравая карьера плавно переросла в заведование сначала пивнушкой (их называли «американками»), потом винно - водочным магазином, в котором стаями роились какие- то мужчины в таких же чесучовых костюмах и расшитых шелковых рубашках. Каждое время диктовало свою моду.
На прилавке стояла закуска, папа наливал в стаканы вино (кстати, водку я не помню, а вино он подавал белое, розовое и красное и очень витиевато, с пафосом говорил, что это “кровь земли”, “поцелуй солнца” и прочая красивая дребедень). Там всегда было много денег, но домой они почти не попадали, папа умел красиво жить на стороне - семье мало чего перепадало из его мирной профессии. Потом сбылась голубая мечта летчика-торговца: у него появился роскошный винный магазин, с большими витринами, кафельным полом, расписными стенами, на которых в лучших традициях плакатного соцреализма гнулись от богатого урожая ветки деревьев с какими-то неведомыми красными и желтыми плодами, белозубые розовощекие колхозницы картинно стояли с корзинами винограда и яблок. Широкие прилавки, на них бочонки с этикетками и краниками, полки с бутылками, ящики с фруктами. По тем послевоенным временам папин магазин был явным оазисом необычного подхода к торговле. Он установил бесперебойную связь с ближайшими совхозами и винзаводом, оттуда в единственный в городе фирменный магазин шли лучшие яблоки, груши, виноград и натуральные вина. Правда, это все стало возможным после того, как наш папа “загремел” в тюрьму за растрату. Ему “светило” десять лет, и мама сделала все для того, чтобы вытащить непутевого пафосного предпринимателя из тюрьмы. Были подкупы и дорогие адвокаты, свидания и вставленные в мундштуки папирос «Казбек» написанные маминым бисерным почерком оправдательные речи для папы, были обещания с его стороны выйти ”на свободу” и зажить по-человечески. Через год он вышел, и сразу стал расспрашивать соседей и знакомых, “как себя вела жена”. Естественно, доброхоты рассказали, что знали и не знали (а маме по судебным делам приходилось встречаться и обращаться к немалому числу чиновников - мужчин) – и начались дикие сцены, вплоть до рукоприкладства. Папа ходил с видом оскорбленного и обманутого святоши (я там за решеткой мучаюсь, а ты здесь бл…ствуешь!), маме надоело оправдываться и застукивать его с официантками и актрисами. Мы с ним расстались, обиженный папа обнимал меня, картинно вздыхал и говорил “Вот вырастешь, поймешь, все вокруг хотят мне зла, в первую очередь мама, а я ни в чем не виноват”.
Меня выгуливают
О, мой папа! Он умел быть любезным и хлебосольным, делал комплименты и дарил подарки “нужным” людям. В таких случаях выручала моя очень красивая, умная мама, гостеприимная и непревзойденная мастерица готовить роскошные обеды. Этим очень кстати пользовался папа, когда нужно было принять особенных людей в домашней обстановке. Кстати, именно мамины таланты помогли в свое время наладить добрые отношения с папиной родней в грузинской деревне. Он решил показать свою семью, продемонстрировать, чего добился после войны. Показывая дочь и жену своей матери, сестре, брату, всяким ближним и дальним родственникам, папа просил маму надевать лучшие платья, драгоценности, а главное, приготовить что-нибудь. Это при роскошной грузинской кухне! Но мама пару раз сделала настоящую домашнюю лапшу, сварив прозрачно-золотистый куриный бульон, раскатав и нарезав соломкой тонкое тесто. Вся деревня была в шоке: там не знали такого блюда! И бабушка Кристина жестами показывала маме, что очень вкусно, она молодец и просила каждый раз, когда приходят гости, делать куриную лапшу.
Иногда, в порыве любви к чаду папа брал меня погулять. Это было нечто. Меня наряжали, причесывали, цепляли в непокорные кудри пышный бант, и мы шли в городской парк. В те времена городские парки (ЦПКиО) были действительно местом массового присутствия народа, вечерами мы шли туда всем двором, улицей: по дороге покупали семечки, у лоточниц брали диковинное мороженое, которое выдавливалось из круглой формы на вафельную подложку, и это круглое чудо нужно было успеть слизать равномерно со всех боков до того, как оно растает и упадет сладкой кляксой на землю. Мороженое моего детства было на сахарине, оно горчило, но настоящего сахара, натуральных сладостей мы долго еще после войны не знали, так что этот «деликатес» был одним из показателей новой счастливой, мирной жизни.
Южное лето, всё нараспашку, играет оркестр на танцплощадке, масса открытых павильончиков, ресторанов, буфетов, плывет аппетитный густой запах шашлыка. Начинается наша прогулка. Папу везде знают, весело приветствуют, правда, никаких “сто грамм” или выпиваний на ходу. Он садится за стол, подбегает приветливая официантка, - “сделай, Клавочка, нам что-нибудь для фантазии”. Появляется хорошая еда, красивые бутылки, много зелени, обед готовят не общий, а специальный, появляются знакомые – и начинается застолье. Едят, пьют, разговаривают, снуют официантки, подходит директор, друзья- собутыльники суют мне конфеты, шоколад, деньги (купишь, деточка, мороженое, игрушку, куклу). Я сладкое не ем, папа видит, что мне все это уже наскучило, подзывает сторожа, уборщицу, грузчика – кто попадется. Дает ему крупную купюру, что–то говорит, тот уходит. Я знаю, что ему велено нарезать мне цветов с клумбы. Часто и сама иду с ними, чтобы выбрать лучшие. Все оплачено, все разрешено, порой сам директор горпарка распоряжается набрать девочке букет. Пожалуй, именно из–за цветов я больше всего любила эти выходы с папой. Вечер затягивается, разговоры мужчин мне неинтересны, визг и хихиканье теток раздражает. Домой папа несет меня полусонной, мама принимает девочку, шоколад, цветы, конфеты. Папа доволен, мама явно нервничает и что–то зло ему выговаривает.
В тех же мужских компаниях – хоть в ресторанах, хоть у папы в магазине – мне часто предлагали вина. Это не считалось чем –то антипедагогичным, никому из взрослых в голову не могло прийти, что алкоголь вреден детскому организму. Потому что вино было натуральным, сладким, его давали понемногу, “для аппетита” или от простуд. В грузинской деревне это была знаменитая «Хванчкара», вино всегда стояло на столе в глиняном кувшине, и его пили просто так, по желанию хоть весь день. Да и наши домашние обеды всегда были с вином, папа запивал им еду. Больше того, как рассказывала мама, меня вернули с того света именно благодаря вину.
<!-- /* Font Definitions */ @font-face {font-family:"Cambria Math"; panose-1:2 4 5 3 5 4 6 3 2 4; mso-font-charset:204; mso-generic-font-family:roman; mso-font-pitch:variable; mso-font-signature:-536869121 1107305727 33554432 0 415 0;} /* Style Definitions */ p.MsoNormal, li.MsoNormal, div.MsoNormal {mso-style-unhide:no; mso-style-qformat:yes; mso-style-parent:""; margin:0cm; margin-bottom:.0001pt; mso-pagination:widow-orphan; font-size:12.0pt; font-family:"Times New Roman",serif; mso-fareast-font-family:"Times New Roman"; mso-ansi-language:RU; mso-fareast-language:RU;} .MsoChpDefault {mso-style-type:export-only; mso-default-props:yes; font-size:10.0pt; mso-ansi-font-size:10.0pt; mso-bidi-font-size:10.0pt;} @page WordSection1 {size:612.0pt 792.0pt; margin:2.0cm 42.5pt 2.0cm 3.0cm; mso-header-margin:36.0pt; mso-footer-margin:36.0pt; mso-paper-source:0;} div.WordSection1 {page:WordSection1;} -->
КАГОР С ПЕНИЦИЛЛИНОМ
Я родилась слабенькой, плохо ела, была синюшная и все говорили, что не проживу долго. У 20-летней мамы было плохое молоко, плюс вечное недоедание, война, нервотрепка: отец вроде как на фронте, денег в доме нет, грудной ребенок, мать-старушка, работа за гроши. Врачи говорили, что нужно особенное лекарство, называется «пенициллин», но достать его невозможно, нужны бешеные деньги. Тогда один пожилой доктор посоветовал маме поить меня кагором. По чайной ложечке перед каждым кормлением. Но где в тыловом городе, в войну, без средств и связей найдешь такое вино! Мамина сестра, тетя Галя, у которой своих было четверо детей, муж на фронте, через знакомых в ЦК раздобыла бутылку этого кагора- и меня поили этим «лекарством» в грудном возрасте. Удивительное дело: я быстро пошла на поправку, щёчки порозовели, и мама не прислушивалась теперь каждую ночь- дышу ли я. Так что алкоголь я впитала с молоком матери- в прямом смысле этого слова. Действительно, я никогда не пьянела, папа объяснял это тем, что наш грузинский род вырос на настоящем вине, что его пили и пьют вместо воды и что понятие “пьяный” оскорбительно для настоящего грузина! Что в итоге помогло – моя живучесть, мамина любовь, бабушкин уход, Да, еще мама рассказывала, что папа приезжал, увидел меня умирающую, потащил в больницу, сдал кровь, и потом всем рассказывал, как спас дочь от смерти.. В общем, что меня спасло - чудодейственное вино, папины гены – никто не ответит. Я выжила, к напиткам терпима, хотя как ни странно, не люблю красных вин, совершенно не пью водки, а белое сухое вино постепенно заменила на коньяк, если появлялась такая возможность. И было всего 2-3 случая за всю мою долгую жизнь, когда я была по –настоящему пьяной, с туманом, забытьем и, к счастью, рвотой и полным владением ситуацией. Последнее, кстати, помогло мне в 18 лет не поддаться на упорные приставания одного парня, который мне сильно нравился. Он настойчиво вливал в меня все подряд, я хихикала и бравировала своей невосприимчивостью к спиртному, он усиленно стаскивал с меня одежду и подминал под себя, но я каким-то звериным чутьем сквозь полусознание сумела вывернуться, убежать. Меня рвало, весь следующий день был ужасным, но я гордилась тем, что «сохранила честь».
Моя детская светская жизнь
Но вернемся к папе. С ним связаны и мои первые воспоминания о театре. Он, бабник и ловелас, очень любил романы с артистками, в основном, с балеринами. Сколько их было, не знаю, но двух-трех видела, они были со мной приветливы, показывали свои балетные пачки, даже дарили розовые атласные туфельки с твердым жестким носом. Я их надевала, перевязывала ноги длинными атласными лентами, пыталась встать на носочки, но ходить на пуантах так и не научилась. Балет – не моя стихия. Зато часто бывала в театре оперы и балета. Папа оставался у кого-нибудь в грим–уборной или в буфете, меня отводили в зал. Когда на сцене пели, мне это не нравилось, когда танцевали - другое дело. В общем, к началу учебы в школе я уже слушала “Евгения Онегина”, причем, на первом спектакле громко, на весь зал спросила у папы, почему дяденька, которого убили, вышел на сцену и кланяется. Смотрела “Лебединое озеро”, “Эсмеральду”, “Жизель”. Интерес к балету, музыке, сцене незаметно перекинулся на драматический театр, в который я уже ходила без папы, экономя деньги и выбирая спектакли по своему вкусу. В общей сложности, в наш театр драмы имени Маяковского я ходила сорок с лишним лет! И в драмкружок в школе я записалась потому, что его вел один из старейших актеров, которого я знала и любила- Владимир Яковлевич Рейнбах. И вообще интерес к литературе, поэзии, творчеству наверное возник именно во времена детских визитов с папой за кулисы. Во всяком случае, если у меня появлялись какие-нибудь деньги, я обязательно шла в книжные магазины, долго стояла у открытых прилавков, выбирая что-нибудь интересненькое. Собирала открытки, это были и цветы, фотографии артистов, и красивые виды. Ну и конечно без книг я из магазина не выходила. Эта страсть однажды мне вышла боком. Папа дал денег для дома, завернул их в бумагу и сказал, чтобы я передала маме. Там было пятьсот рублей (так он потом говорил, но думаю, как всегда красиво приврал). Я, выбираючи очередную книжку, положила сверток на прилавок, пошла гулять по полкам, что-то купила, и только дома вспомнила, что должны быть деньги от папы. Естественно, продавец ничего не знал и не видел, мама в отчаянии, папа трагично возвел руки к небу, мол, я для дома стараюсь, своим трудом зарабатываю на содержание семьи, а вы вот как поступаете.
Меня убило током
Одно жуткое воспоминание из очень раннего детства (собственно, с него и помню себя) связано с тем самым домом “военведа” на улице Коммунистической, где у нас был свой дворик с цветами. Южный теплый май, мне три года. Ночью была гроза. Она пронеслась мощным ливнем, с ветром, молниями. Поломала ветки деревьев и, что самое страшное, порывами ветра снесло электрические провода со столба, причём, с одной стороны, а на другом столбе они были под напряжением, и в густой траве оборвавшиеся провода были не видны.
Раннее утро. Тепло, птицы заливаются, солнце, яркое, чистое, играет всеми цветами радуги не то в росе, не то в каплях ночного дождя. Я, юное существо, бегу полусонная во двор, где много цветов, соседская собака, где меня любят дети и взрослые,- и вообще, что может заставить сидеть дома, когда мир за дверью так интересен, а ты здоров, любопытен и подвижен?
Выскакиваю в одних трусиках, бегу босыми ногами по мокрой траве, и… Происходит что–то такое, чему я не знала объяснения много лет. Эти воспоминания я восстанавливала потом по кусочкам. Пробежала по всему телу дрожь, что–то вроде судороги, внутри все задрожало, звон в ушах, все как через вату, руки-ноги застыли - и темнота. Потом, рассказывали, выглядывает из дома бабушка, видит меня лежащей на земле без движения с синими губами, поднимает крик на весь двор: “Вай, ребенок совсем умер, вай!” Дальше, опять по рассказам, мама услыхала, и как была в трусах и лифчике, выскакивает, бросается ко мне – и падает рядом! Бабушка же, видя маму раздетой, хватает из дома одеяло, кидает его на маму – стыдно, люди могут увидеть! И начинает громко причитать над нами, мешая русские и армянские слова. Сбежались соседи, поняли, что нас ударило током, маму быстро привели в чувство, а со мной дела были плохи. Кто–то посоветовал меня “заземлить”: вырыли яму и засыпали по самую шею землей. Я не подавала никаких признаков жизни, глаза закрыты, губы синие, лицо как бумага, дыхания нет. Все обреченно качали головами, мама забилась в истерике, сосед пошел делать мне гробик… Я была любимицей всего двора, меня звали “китинькой”, баловали по мере возможностей того голодного и сурового времени – и вот такой удар. В доме траур, целый день ходят соседи, сочувствуют, что–то приносят, говорят маме слова утешения, она сама не своя. С наступлением темноты мама, сидящая у холмика земли, окружающей меня, вдруг слышит еле различимый шепот “маа -маа”.Что тут началось! Опять крики, шум, сбежавшиеся соседи, меня вытаскивают из ямы, мама смеется и плачет, бабушка причитает, соседи радуются.
У меня под правым коленом, с внутренней стороны, шрам поперек ноги- след ожога от электрического провода, у мамы – на голени тонкая сморщенная пленка, под которой сразу нащупывается кость. Мы с ней меченые. Кстати, никаких заметных изменений на нас с мамой электрический удар не произвел: не стали мы ни экстрасенсами, ни гениями, ни провидицами...
Свои воспоминания из детства, как затем и взрослые «похождения», буду снабжать газетными фрагментами. Они, конечно, несколько изменены, но фактура осталась, и я в них присутствую как реальный, хоть и обобщенный герой. Например, вот это.
ЁЛКИ МОЕГО ДЕТСТВА
Когда на сегодняшнее роскошное новогодье смотришь с расстояния более чем в полвека, картинкой из старой книжки кажется то, что радовало и волновало маленькую девочку в те годы.
Послевоенное детсадовское детство. Ожидание волшебства и чуда, что приходит перед новым годом и сопровождается обычно суетой воспитателей и нянечек, рассматриванием простыней и наволочек, из которых можно будет сшить детворе костюмы зайчиков и снежинок, а если добавить накрахмаленной марли, то и королев. Обязательным атрибутом были короны из картона, на который наклеивали битые елочные игрушки, искусственный снег, мишуру, стеклянные бусы. Что такого чудесного было в том, что в садике ожидался новогодний утренник? Просто мы все вместе делали украшения на елку- и от этого она становилась для нас во много раз дороже, казалось, что самая красивая елка именно наша.
Мое поколение прекрасно помнит рукодельные елочные игрушки. Например, клоунов в разноцветных колпачках, весело болтающихся на ветках. Сделать их было и легко и сложно. Потому что надо было выпросить у мамы одно-два яйца, осторожно проколоть их иголкой снизу и сверху, выпить содержимое, а на пустой «бочоночек» приклеить (клей делали из муки с водой) сверху цветной конус колпачка, нарисовать на выпуклой поверхности яйца глаза, нос (иногда и смешные усы), сделать румяные щечки- и клоун готов. Ниткой прошиваем колпачок, делаем петлю- и на елку. Мы соревновались в рисовании забавных рожиц, приделывали шапки, кепки, короны- получались разные «яичные» персонажи, которые очень разнообразили елочное убранство. Итак, клоуны. Потом брали листы бумаги, красили их акварелью в разные цвета, разрезали на длинные полосы, каждую из них резали на короткие полоски, делали разноцветные цепочки из этих полосок. Такими гирляндами мы опутывали всю елку, пристраивая на ветках комочки ваты - это был снег, на который мы насыпали блестки в виде рассыпчатых кристалликов то ли слюды, то ли битых елочных игрушек. Обязательно вешали золотые орехи- раскрашивали бронзовой краской или обматывали блестящей оберткой от шоколадок (эту обертку мы собирали весь год), подвешивали на нитках- орехи очень хорошо смотрелись в ветвях. Даже лучше, чем конфеты и яблоки. Конечно, мы понимали, что лучшее убранство елки- настоящие украшения. Они были. Помните, наверное, картонные посеребренные фигуры медведей, лисиц, козочек, белочек, стеклянные шары, в которых осыпалась позолота с внутренней стороны, стеклянные цепи, различные многогранники со звездами, серпом и молотом на вдавленном боку. И обязательная верхушка в виде пятиконечной звезды, обычно посеребренной, но были и из выкрашенного в красный цвет стекла. Были еще электрические гирлянды с малюсенькими лампочками. Когда все это оказывалось на елке и она загоралась нереально красивыми огоньками, мы могли часами восхищенно стоять возле нее.
И в школьные годы мы также радостно ждали новогоднего праздника. Было даже некое соревнование: лучших учеников отряжали в актовый зал украшать елку. И опять мы половину украшений делали собственными руками. Было одно очень интересное занятие: нам давали несколько дыроколов и мы из цветной бумаги заготавливали целую коробку конфетти. На школьных елках уже было побольше шаров, бус, появился «дождь», были разноцветные стеклянные самолетики, машинки, ромбы, различные фрукты из жесткой, чем-то обработанной ваты. Но пятиконечная звезда на верхушке елки «дожила» наверное до конца ХХ века. Да, еще одна особенность того времени: елки только натуральные, с мохнатыми лапами, колючие, пахучие. С прищепками на ветвях - так стали прикреплять игрушки, лампочки, гирлянды. С Дедом Морозом и Снегурочкой на вате, усыпанной конфетти и прикрывающей крестовину. И с большими связками разноцветных лампочек, опутывающих весь ствол. Потом стало обязательным выключать в зале освещение, говорить «Елочка, зажгись!» и начинать праздник под восхищенный гул ребятни. К семидесятым годам на больших городских елках ко всем этим радостям прибавилось и то, что новогодние красавицы стали вращаться- это вообще было уже верхом технического прогресса.
…Недавно в выпусках новостей рассказывали о самых необычных елках, появившихся в разных уголках планеты. Были среди них и самые высокие, и самые «навороченные» по убранству, была даже с настоящими ювелирными украшениями, всякими бриллиантами, жемчугами и алмазами, - рекламный ход ювелирной фирмы. А дочь одного из очень богатых россиян долго выбирала для ёлки мягкую игрушку среди мишек, зайчиков, лисичек из меха норки, соболя, гагачьего пуха и решила, наконец, что лучше всего выглядит собачка из шиншиллы. Времена меняются разительно, непоправимо и безвозвратно: помню свое потрясение при виде душистых оранжевых плодов, завернутых в тонкую папиросную бумагу. Мандарины! Они были аккуратно уложены в картонную коробку с иностранными надписями, их осторожно доставали оттуда и раскладывали по бумажным кулькам с ирисками, яблоками, леденцами и орехами. Вот счастье-то было! (2009 г.)
Началась школа
Школу с первого по четвертый классы я не любила. Это было странно: все обычно вспоминают эти годы добрым словом, всё так удивительно, красиво, «учительница первая моя», а я ее ненавидела. Александра Сергеевна Желновач (помню ведь!) была жесткой, мстительной, какой–то недоброй, с прищуренными глазами, сморщенными губами, паклей на голове. Она меня невзлюбила, я была не как все, вертелась за партой, не ластилась к ней на переменах, да еще странная фамилия, которую она долго не могла правильно произнести. Перед школой я не знала букв, писала коряво, надо мной смеялись. Причем, с ее подачи: она любила подразнить, вызвать мстительность и превосходство других учениц передо мной. Мама меня часто била за разбитые коленки, порванную одежду, постоянные двойки и записи в дневнике. Для меня было мукой ходить в школу. Ничего хорошего там не было, я была в ней изгоем, моё унылое лицо и настороженный взгляд были предметом насмешек. Учительница получала какое-то садистское наслаждение, расспрашивая меня при всем классе, откуда у меня синяки и почему я зарёванная. Вот уж радости было! Мама била меня часто, считая, что моя лень, неумение красиво писать и хорошо учиться – это ей наказание, я в таких случаях именовалась лишь как отцовское отродье. А однажды случилось ужасное. Мне показали, как рисуется фашистский крест, и я стала упражняться на полях своего учебника, нарисовала парочку знаков в книге, учиха выхватила ее- и в учительскую. Вызвали маму, речь зашла о моем исключении из школы, стали выяснять, кто мои родители, нет ли тут политической подоплеки. Но все обошлось, все-таки фамилия грузинская как у Сталина, хотя потом еще долго меня обзывали в школе фашисткой. Так все четыре года я еле училась на «тройки», школа для меня была каторгой, я уяснила себе, что успеваемость, существование в любимчиках у Александры Сергеевны – не мой удел. Я была убеждена в том, что тупица и неудачница. Не знаю, как бы сложилась моя дальнейшая жизнь с таким «приданым», если бы не отправила меня мама на год в Ереван к тете Клаве и тете Гале. Сделала она это потому, что разводилась с папой, объяснила ситуацию сестрам, те согласились принять меня пожить в Ереване. У тети Гали было четверо детей, жили они бедно, помню, мама часто посылала ей посылки со своей одеждой, кое – какими продуктами, у тети Клавы один сын Костя, обеспеченный муж дядя Федя и сама она тоже работала. Решили, что я буду жить у них. Это было не очень доброе для меня время, потому что тетя Клава оказалась довольно вредной, постоянно меня упрекала, что я живу на их иждивении, что они меня взяли из жалости и я должна это понимать и быть им благодарной. Потом, когда я рассказывала маме о своей ереванской жизни, она плакала, обнимала меня и очень злилась на сестру: оказывается, мама каждый месяц присылала на меня деньги, не считая посылок, но тетя Клава мне об этом не говорила. Ладно, не об этом речь. Просто, как выяснилось с первых же дней учебы в Ереване, я совсем не была тупицей и бездарью – больше того, закончила пятый класс с двумя «четверками»! Ах, какое это было хорошее время! Подруги, интерес к учебе, уважительное отношение учителей, кружки, занятия теннисом, первые шаги в баскетболе, какие-то постоянные дела в школе, увлечение книгами, Дворец пионеров. Мне понравился и легко давался немецкий язык, по русскому и литературе вообще все обращались ко мне. Была даже курьезная история. Пришли на практику студенты, причем, как раз с курса, на котором училась моя двоюродная сестра Соня. И все они постоянно вызывали меня, просили ответить меня, зная, что я оттараторю на пять. В общем, за время их практики я отвечала на всех уроках, дневник в пятерках, у студентов все прошло успешно, и они передавали потом через Соню свои приветы ее чудесной сестренке. Так я укрепилась в мысли, что не тупица, что у меня есть интересы, могу выбирать любимые и нелюбимые предметы, определила свои увлечения. Когда вернулась домой, вела уже себя в школе уверенно, знала свои сильные стороны: языки, литература, история, география, и почему –то химия. Все остальные предметы мне были неинтересны, достаточно было и трояков, особо на этот счет не комплексовала.
Оказывается, есть мальчишки!
Вернулась домой, пришла в шестой класс – и сразу же совместное обучение с мальчишками! Это была новость, которая не укладывалась в голове, не могла представить, как себя буду с ними вести, как ходить, говорить, отвечать на уроках. Они мне представлялись людьми с другой планеты. Раньше я их знала как соседей по двору, улице, мы играли в «казаки-разбойники», всякие прятки-прыгалки, дразнились, лазали по деревьям и шакалили по чужим дворам алычу, вишню, персики. Но ведь это совсем не то, что школа, уроки, форма, пионерские галстуки, диктанты, выход к доске и- не дай бог- двойка! Естественно, первое время настороженно присматривалась: на меня легло двойное испытание- я не знала ни девочек, ни мальчиков в своем классе, потому что пришла в тот, где учили немецкий, а мой бывший класс до отъезда в Ереван был «английским». Но все складывалось нормально, через некоторое время появились подруги, с которыми я не расставалась до выпускного- две Нелли и Галка. Так и дружили вчетвером - с тайнами, уроками, походами, тренировками, влюбленностями, ведением дневников, вздохами и открытиями. Потом разглядела своих мальчишек - одноклассников, появились друзья и недруги, мы научились им дерзить, обзываться, списывать уроки, передавать друг другу решения задач, незаметно исправлять им диктанты. А они нам помогали на лабораторных по химии и физике,- в общем, мы стали классом. В седьмом я влюбилась в мальчика из восьмого класса, Руслана, но он меня в упор не видел, я страдала, девчонки переживали вместе со мной мой односторонний роман, постоянно держали в курсе всех его передвижений: куда пошел, где видели, как повернулся, посмотрел…Я с замиранием слушала, вздыхала – и в общем-то не представляла, как бы вдруг заговорила с ним, если б такое случилось. Весь год длились мои страдания, Руслан занимался спортом, девочки у него не было, везде ходил с другом Борисом, а сестра Людмила училась на два класса выше, и вся эта их отдельная, другая жизнь меня ужасно интересовала, притягивала, но ничем не кончалась. Так и запомнилось мне то время этим смешным увлечением, которое потом показалось пустым и непонятным- почему я так им заинтересовалась, почему он мне казался особенным, откуда это волнение от одного вида приближающегося мальчика? Это были предощущения, репетиция будущих влюбленностей, увлечений, страданий, флирта, истинных чувств и необратимых потерь. ..
Потом был седьмой класс, охи-вздохи в дневнике, много спорта, страстное желание, чтобы директриса разрешила нам бывать на школьных вечерах. Сегодняшнее понятие «дискотека» не имеет ничего общего с тем, как проводили мы свои вечера. Писали в стенгазету заметки, выбирали из журналов красивые картинки, выискивали в разных книгах «мудрые мысли», писали стихи- и все это выносилось на конкурс, на вечерах называли победителей, да еще мы готовили художественную часть, ставили спектакли. Были танцы под свой духовой оркестр. Да, в школе был свой оркестр! Мы специально разучивали вальсы, танго и фокстроты, тайком повторяли движения стиляг, готовили на такие вечера что-нибудь новенькое в нарядах. Естественно, семиклассникам вход был воспрещен, но для нас с Нелей Демченко сделали исключение: весной приняли в комсомол; она, понятно, отличница, а я-то каким образом в обойме оказалась- до сих пор не пойму. Училась средне, математика, физика «трояки», поведение - не паинька, очень живая девочка была, веселая, озорная, хохотушка. Кстати, может, все это и сослужило мне на пользу: Нелька отличница, я активистка, порознь нас не представляли - вот и прошла «прицепом» раньше положенного по возрасту в комсомол. Зато теперь мы имели полное право ходить на школьные вечера – привилегия, которая распространялась на учеников начиная с восьмого класса. Потом я опять влюбилась. В брата Игоря- близнеца Олега. Игорь и Неля дружили, были неразлучны, сидели за одной партой. Олег учился на класс выше – просто Игорь болел, пропустил год. Мы быстро научились их различать, но сходство свое они пару раз использовали-таки: Олег сдавал за Игоря электротехнику, мы об этом знали, замирали от страха – вдруг учителя разгадают нашу тайну. Вот с этих моментов и развился мой интерес к Олегу, раз у Нели Игорь, учимся мы вместе, дружим, то и продолжить это надо моей дружбой с его братом. Игорь был веселым, ироничным, Олег молчаливым, каким –то очень «умным», меня затягивала его загадочность, равнодушие к девчонкам, особый мир, в который он никого не пускал. Мы были у них дома в день рождения, я видела книги, о которых мало что знала. Выяснилось, что Олег любит поэзию, даже (вот это да!) сам вроде бы что- то пишет, вообще, много читает. Тогда я узнала, что он любит Константина Симонова, многие стихи знает наизусть, - и вообще, оказывается, на свете немало поэтов, которых не знала. Я, естественно, стала всем этим заинтересовалась, выучила почти всего Симонова, впервые прочла Есенина, он был в запрете в советской школе, открыла Луговского, потом Роберта Бернса, сонеты Шекспира, все, что выходило в переводах Маршака. Безответная любовь к Олегу длилась года два, но именно она повернула меня к литературе, поэзии, пробудила интерес к чтению вне школьной программы, тем более, что многое тогда мы не знали, столько имен было закрыто. И вообще, как хорошо, что все старшие классы я была зациклена на литературе, поиске новых книг, постоянном собирании библиотеки, занималась театром, вела школьные вечера, успешно играла в волейбол и баскетбол -это тоже от Олега, он был отличным баскетболистом, легкоатлетом. Вообще, школа славилась спортивными достижениями, а Неля в 14 лет стала мастером спорта по стрельбе! При этом играла здорово в баскетбол, музицировала, училась на одни пятерки и была доброй, веселой, очень отзывчивой девочкой. Ничего общего с теми отличницами, какие обычно бывали во всех школах. В такой атмосфере я не могла стать вредной, жадной, завистливой и тупой. Мы все были в равных материальных обстоятельствах, ни о какой зависти речи быть не могло, все время проводили вместе- две Нелли, Галя и я. На их фоне я пожалуй была модница: мама неплохо по тем временам меня одевала, с ее фантазией и золотыми руками я всегда ходила нарядной, мама шила мне удивительные платья, я первая среди тогдашних девчонок надела юбку- штаны, мне шились «в обтяжку» платья, мы мерялись с девчонками объемом талии, и у меня она была тоньше всех! Мы с любопытством и волнением ждали момента, когда можно будет носить лифчики, завидовали тем, у кого уже выросла грудь. Помню, устроила сцену маме, что и мне пора сшить лифчик, а она смеялась- куда, мол, тебе его, плоская совсем. А тетя Роза, мамина подруга, засмеялась и сказала «Ничего, Белочка, сейчас что-нибудь придумаем». Заставила маму принести кусок белой ткани, вырезала из него восемь клиньев, сшила из них две чашечки, пристрочила тесемки, пришила две пуговицы- вот, носи. Я была счастлива, очень хотела, чтоб девчонки видели, что и у меня есть лифчик. Так было в 14 лет. Грудь у меня и потом особенно не выросла, но всегда была очень красивой- это говорили сначала девчонки, потом смущенные мальчишки, потом многоопытные мужчины…
Я расту и умнею
Школа – это было действительно интересно, познавательно и, как я теперь понимаю, отпечаталось и запомнилось с тех времен больше, чем за всю последующую жизнь. Учителя, подруги, мальчишки, уроки, открытие удивительных истин, спорт, формирование увлечений, обиды, огорчения, счастливые мгновения,- господи, все это было каждую минуту, впитывалось и меняло нас, делало теми, кем мы потом стали. Помню, мы поспорили с Нелькой Демченко, она решительно настаивала на том, что космос, космонавтика вполне реальные понятия, что его освоение близко,это возможно уже лет через двадцать. Я категорически отказывалась верить, утверждая, что полеты в космос- это фантазии писателей, что такое в принципе невозможно- как представить, что человек болтается где-то в безвоздушном пространстве и видит Землю как макет, как глобус! А добираться туда как? А дышать чем? А какими должны быть эти самые космолеты? А горючее для них? В общем, ерунда все это, вымысел и все. Боже, как я ошибалась! (Не более, чем через десять лет я, Фома неверующий, собственными ногами прошла по земле космодрома на Байконуре и собственными глазами наблюдала старт и полет космического корабля с русским, американским и японским космонавтами. Орала «Молодцы» и аплодировала вместе с журналистами многочисленных международных компаний).
Мой технический кретинизм остался на всю жизнь: я так и не понимаю многих законов физики, боюсь всяких проводов, электричества- чего уж говорить о высоких технологиях! Я со своим компьютером-то на вы, знаю пару опций, каждый раз со страхом боюсь что-нибудь испортить, стереть. С техникой я не просто на «вы», а вообще мы на разных планетах. Все-таки литература, театр, спорт, удачно приготовленное блюдо и… красивая одежда- это понятней, ближе и ощутимей.
Помню смешной случай в восьмом классе. На весенние каникулы я подстриглась. Свои толстые косы сменила на короткие завитки, это была моя мечта- уж очень меня донимала вечная возня с причесыванием, заплетанием: волосы густые, очень кудрявые, проблема высушить, расчесать, я в косы даже лент не вплетала, концы сами закручивались в локоны. Ну и вот, первый урок после каникул история, учитель, он же классный руководитель Петр Илларионович Носкин оглядывает нас, замечает «непорядок» с моими волосами и приказывает: выйди и сделай как раньше! Я объясняю ему, что это невозможно, волосы отрезаны, тогда он говорит: пойди намочи их- и чтоб никаких кудрей, рано ещё! Я, обиженная хохотом всего класса, иду в туалет, поливаю волосы водой и возвращаюсь в класс. «То-то же,- говорит учитель,- садись и больше так не делай, мала еще прически носить». Потом после уроков я ему объяснила, что кудри на голове мои «родные». Но это еще не все. Вскоре в ужас пришла Анна Владимировна Каневская, тоже учитель истории, но не в нашем классе, она вела литературный кружок, мы ставили фрагмент из «Бориса Годунова», я играла Марину Мнишек. Нам с Лжедмитрием- Витькой Курченко играть сцену у фонтана, а у меня короткие волосы. Как же она ругала, как дергала меня за кудряшки, пытаясь соорудить царственную прическу! Была масса заколок, какое- то покрывало, чтобы как-то прикрыть мою смелую выходку. Вот какой ажиотаж был в то время вокруг стрижки, вот какое внимание придавалось внешнему виду школьниц. Надо ли говорить, что все мы ходили в форме, носили передники, никакого макияжа и накрашенных губ, коротких юбок и украшений. Правда, в девятом классе мне разрешили носить часы, а мама иногда заставляла припудрить нос, чтобы не блестел, но я очень боялась, что учителя это заметят.