Вот история, которую мне рассказывал мой дед. Он клялся, что это правда, и после неё он перестал ходить в баню по ночам. Называется она «Последний пар».
Дом у нас старый, ещё прадед ставил. И баня по-черному при нём была. Потом её перестроили, сделали нормальную, с печкой-каменкой и белым паром. Но место-то силу держит.
Дед мой, Николай, мужик был кремень, ничего не боялся. Любил он попариться после всех дел, когда уже стемнеет. Тишина, жар, только камни шипят. Говорил: «Дух баенный самый крепкий перед сном идёт».
И вот как-то раз, дело было в субботу, протопил он баню, попарился вдоволь, выпил кваску и пошёл в предбанник одеваться. Сидит, отдыхает. Вдруг слышит – в самой моечной, откуда он только вышел, кто-то есть. Шорох такой, будто веник по полу волочат.
Дед думал, что показалось. Мало ли, мышь или ветка по стене. Надел порты, собрался уже уходить, как вдруг из моечной слышится голос. Тонкий такой, надтреснутый, будто старуха шепчет, но с хрипотцой:
— Коля-а-а… А поддай-ка пару-у…
Дед мой, хоть и смелый, а тут вздрогнул. Голос вроде и знакомый, а вроде и нет. Он молчит, прислушивается. Думает, может, сосед зашёл пошутить? Но калитка была заперта изнутри.
Тишина. А потом снова:
— Что же ты, Коля? Хозяина не уважишь? Жарку поддай…
Тут деда аж холодом обдало, хотя в предбаннике тепло было. Понял он, что неладное это. Хозяин… Это черта в народе банником кличут, хозяином бани. Кто попариться после закрытия заявился.
Перекрестился дед (хоть и грешен был, а тут вспомнил) и говорит:
— Кто такой? Покажись!
В ответ тишина. А потом из-под двери в моечную, где щель была, потянуло холодом. Не сквозняком, а именно могильным холодом, и запахло сыростью и прелым листом. И слышно стало, как кто-то тяжело, грузно слезает с полка. Шлёп... шлёп... Будто мокрые пятки по дереву.
Дверь в предбанник была приоткрыта. Дед смотрит в щель и видит край полка. И вдруг на этот край садится кто-то. Спиной к деду. Фигура худая, длинная, серая, как зола. Кожа будто пергаментная, вся в складках, лопатки острые торчат. И голова лысая, поблескивает в свете догорающей печи.
Сидит это существо, головой покачивает, словно дозревает. И слышит дед, как оно бормочет:
— Эх, хорошо нонче топили… Люблю поддатых… Сейчас я поддам…
И тут эта серая рука, длинная, с непомерно длинными пальцами, тянется к ковшу с водой, что на каменке стоял. Зачерпывает вода и плещет на камни.
Печь была уже почти прогоревшая, но камни жар держали. Как плеснуло – Ш-Ш-Ш-Ш-Ш! – взвился пар. Густой, белый, как молоко. И в этом пару фигура стала расти, раздуваться, превращаясь в огромный черный ком. И глаза в этом пару зажглись – красные, злые, без зрачков.
Тут дед мой и сорвался. Не помня себя, он рванул ручку двери, вылетел в сени, а оттуда во двор. Бежит к дому, сердце колотится, а за спиной слышит, как хлопает банная дверь, и смех – не человеческий, хриплый, утробный, от которого кровь стынет.
Влетел он в избу, заперся на все засовы, до утра просидел с зажженной лампадой, молитвы читал, какие помнил.
Наутро пошли мы с ним в баню. Пар стоял на месте, как обычно. Ничего необычного. Только вот ковш, которым вода плещут, валялся посреди моечной, а на том месте, где сидела фигура, на полке осталась мокрая холка. И запах тот самый – сырой землей и болотом пахло еще долго.
С тех пор дед Николай после заката в баню – ни ногой. А если когда и топит, то сначала черпак с водой на каменку обязательно три раза перекрестит и шепчет: «Ангела за печку, сатану на свечку». И вам советует.