1. Военный контекст: Европа 1860-х уже ушла вперёд
Прусская революция в военном деле
Чтобы понять европейскую реакцию на американскую Гражданскую войну, необходимо увидеть, что происходило в это же время на европейских полях сражений. И здесь открывается поразительный контраст.
К 1860-м годам Пруссия под руководством начальника Генерального штаба Хельмута фон Мольтке-старшего разрабатывала и внедряла военные доктрины, которые определят характер войны на следующие полвека. Прусская военная мысль совершала революционный переход от наполеоновской модели к принципиально новой парадигме:
Стратегическая мобильность через железные дороги. Мольтке первым в истории систематически использовал железнодорожную сеть как инструмент стратегического развёртывания — перебрасывая целые армии к решающим точкам со скоростью, немыслимой для марширующих колонн. Прусские планы мобилизации разрабатывались с точностью железнодорожного расписания.
Управление через телеграф. Оперативные приказы передавались на сотни километров в реальном времени, позволяя координировать действия разделённых армейских группировок — концепция, воплощённая Мольтке в формуле «раздельный марш — совместный удар» (getrennt marschieren, vereint schlagen).
Тактика малых подразделений. На поле боя пруссаки отходили от плотных линейных построений в пользу рассредоточенных цепей стрелков (Schützenschwarm), использующих рельеф местности и действующих с большей степенью инициативы на уровне роты и взвода.
Войны за объединение как лаборатория новой войны
Практическая демонстрация новой доктрины не заставила себя ждать. Датская война 1864 года, Австро-прусская война 1866 года и Франко-прусская война 1870–1871 годов продемонстрировали эффективность прусского подхода с устрашающей наглядностью.
Битва при Кёниггреце (Садовой) 3 июля 1866 года — решающее сражение Австро-прусской войны — была выиграна Мольтке именно благодаря стратегической координации трёх отдельных армий, сходившихся к полю боя по разным маршрутам. На тактическом уровне прусские войска, вооружённые игольчатыми винтовками Дрейзе с казнозарядным механизмом, вели огонь из положения лёжа — в то время как австрийцы всё ещё атаковали сомкнутыми колоннами с примкнутыми штыками.
Войны за объединение Германии и Италии 1860-х–1870-х годов, по наблюдению военных историков, в большей степени напоминали Первую мировую войну 1915 года, чем Ватерлоо 1815 года. Именно в этом контексте европейские профессионалы смотрели через Атлантику на то, как американцы воюют друг с другом.
2. Европейский взгляд: любопытный анахронизм
«Они довели до совершенства войну своих дедов»
Европейские военные наблюдатели — а их при обеих армиях было немало — отправляли домой донесения, тон которых колебался между профессиональным интересом и вежливым снисхождением. Общий вывод, при всех индивидуальных нюансах, сводился к следующему:
Американцы, по-видимому, тщательно изучили тактику и сражения наполеоновской эпохи и с замечательным усердием применили полученные знания на практике. Они довели линейную войну до совершенства — плотные пехотные формирования, фронтальные атаки сомкнутым строем, массированные артиллерийские батареи, развёрнутые на прямой наводке, кавалерийские рейды в традиции Мюрата.
Наполеоновские войны считались в Европе вершиной и одновременно закатом традиционной линейной тактики — построений из сотен и тысяч человек, марширующих колоннами под бой барабанов, солдат, выстраивающихся длинными шеренгами для синхронных залпов, штыковых атак как решающего средства боя. К 1860-м годам европейские армии — по крайней мере, наиболее передовые из них — уже двигались от этой модели.
Европейские наблюдатели докладывали начальству, что американцы, по сути, воюют так, как воевали их деды два поколения назад. Это было впечатляюще в своём масштабе и кровопролитности — но, с точки зрения военной доктрины, представляло собой блестящее исполнение устаревшей партитуры.
Профессиональное снисхождение
Тон европейских оценок нередко содержал оттенок превосходства. Прусские, британские и французские офицеры отмечали низкий уровень профессиональной подготовки американских командиров — обе армии в значительной мере возглавлялись политическими назначенцами, адвокатами и бизнесменами, получившими генеральские чины без серьёзного военного образования. Европейские профессионалы, прошедшие через систему военных академий и штабных школ, смотрели на это с понятным, хотя и не вполне оправданным высокомерием.
Следует отметить, что это снисхождение было не вполне безосновательным, но и не вполне справедливым. Американские армии действительно допускали тактические ошибки, немыслимые для профессиональных европейских штабов. Но они же демонстрировали инновации, которые европейцы предпочли не заметить — и это невнимание дорого обошлось.
3. Трагический парадокс: совершенная тактика встречает оружие будущего
Когда наполеоновские построения столкнулись с индустриальным оружием
Вот в чём заключалась подлинная трагедия Гражданской войны с военной точки зрения. Американские армии довели до совершенства линейную тактику именно в тот момент, когда промышленная революция начала массово поставлять оружие, делавшее эту тактику самоубийственной.
Нарезной мушкет (rifled musket) — прежде всего Springfield Model 1861 и Enfield Pattern 1853 — стал стандартным оружием обеих армий. Нарезной ствол увеличивал эффективную дальность стрельбы с 50–100 метров (гладкоствольный мушкет наполеоновской эпохи) до 300–500 метров и более. Пуля Минье, позволявшая быстро заряжать нарезное оружие, превратила каждого пехотинца в точного стрелка на дистанциях, ранее доступных лишь специальным стрелковым частям.
Казнозарядные и магазинные винтовки — Spencer, Henry, Sharps — появлялись в нарастающих количествах, многократно увеличивая скорострельность. Прототипы пулемётов — орудия Гатлинга — использовались в ограниченных масштабах, но уже демонстрировали разрушительный потенциал.
Нарезная артиллерия — Parrott rifles, Napoleon 12-pounders с улучшенными боеприпасами — могла вести эффективный огонь на расстояния, многократно превышавшие возможности гладкоствольных пушек Наполеоновской эпохи.
Результат: бойня
Когда плотные линейные построения, марширующие в полный рост по открытой местности, встречали нарезной огонь обороняющейся пехоты на укреплённых позициях, результат был предсказуемо катастрофическим.
Атака Пикетта при Геттисберге (3 июля 1863 г.) — 12 500 конфедератов, наступающих сомкнутым строем через 1200 метров открытого поля под артиллерийским и ружейным огнём — завершилась потерей более 50% участников за менее чем час. Атака при Фредериксберге (13 декабря 1862 г.) — шесть последовательных фронтальных атак федеральной пехоты на укреплённые позиции конфедератов на Мэрис-Хайтс — привела к потере более 12 000 человек при практически нулевом результате.
Ни одно из этих событий не удивило бы военного профессионала, знакомого с возможностями нарезного оружия. Но американские командиры продолжали посылать людей в фронтальные атаки — потому что их доктрина не предлагала альтернативы.
4. Окопная война: предвестие 1914 года, которое Европа проигнорировала
Траншеи задолго до Вердена
Одним из наиболее поразительных аспектов Гражданской войны — и одним из наиболее проигнорированных европейскими наблюдателями — стало широкое распространение окопной войны. Когда наступательная тактика раз за разом разбивалась о огневое превосходство обороны, обе стороны естественным образом переходили к полевым укреплениям.
Осада Петербурга (июнь 1864 — апрель 1865) — десятимесячная позиционная операция с развитой системой траншей, подземных ходов, блиндажей и заграждений — поразительно напоминала Западный фронт 1915–1917 годов. Солдаты обеих сторон жили в окопах, вели снайперский огонь, проводили вылазки и страдали от тех же проблем — грязи, болезней, психологического истощения, — которые станут определяющими для опыта Первой мировой войны полвека спустя.
Битва при Колд-Харборе (июнь 1864), осада Виксберга (май–июль 1863), оборона Ноксвилла (ноябрь 1863) — все эти операции в той или иной степени приобрели черты окопной войны, предвосхищая стиль боя, который поразит Европу как нечто невиданное в 1914 году.
Почему Европа не извлекла уроков
Почему европейские военные профессионалы не увидели в окопах Петербурга предвестие Вердена? Ответ сложен, но несколько факторов играли ключевую роль:
Предубеждение против «непрофессиональной» войны. Европейские наблюдатели воспринимали Гражданскую войну как конфликт ополченцев и любителей — и считали, что профессиональные европейские армии с их превосходной подготовкой, организацией и тактикой не столкнутся с аналогичными проблемами.
Ослепление прусскими успехами. Войны за объединение Германии — быстрые, решительные, завершившиеся сокрушительными победами — создали убеждение, что наступательная доктрина, подкреплённая превосходной организацией и технологией, способна преодолеть любую оборону. Опыт Гражданской войны, казалось, опровергался опытом Кёниггреца и Седана.
Избирательное восприятие. Европейцы видели в американском опыте подтверждение того, что они уже знали — устаревшая тактика ведёт к бессмысленным потерям — и не извлекли более глубокого урока: что индустриальное оружие фундаментально изменяет баланс между наступлением и обороной, независимо от уровня подготовки атакующих.
5. Политическое измерение: Европа выбирает сторону
Великобритания: элита за Юг, рабочие за Север
Помимо военного аспекта, Гражданская война вызвала в Европе острые политические дебаты. Реакция европейских обществ на конфликт была далеко не однородной и отражала внутриевропейские социальные противоречия.
В Великобритании — стране, имевшей наибольшие экономические и стратегические интересы в исходе войны — раскол был особенно выраженным. Значительная часть аристократии и правящего класса симпатизировала Конфедерации. Южная плантаторская элита воспринималась как родственная по духу: землевладельческая аристократия, отстаивающая свои «права» против вмешательства центральной власти. Кроме того, британская текстильная промышленность — становой хребет экономики — критически зависела от поставок южного хлопка.
Однако британский рабочий класс — и особенно текстильные рабочие Ланкашира, непосредственно пострадавшие от «хлопкового голода» (Cotton Famine), вызванного блокадой Юга, — в значительной своей части поддерживали Север и дело отмены рабства. Знаменитое письмо рабочих Манчестера Аврааму Линкольну (декабрь 1862 г.), выражавшее поддержку делу эмансипации несмотря на собственные экономические страдания, стало одним из наиболее примечательных документов эпохи.
Франция: Наполеон III и мексиканская авантюра
Франция Наполеона III использовала занятость США внутренним конфликтом для реализации собственных имперских амбиций в Западном полушарии — мексиканской интервенции (1861–1867) и установления марионеточной империи Максимилиана Габсбурга. Эта авантюра была прямым следствием неспособности Вашингтона, поглощённого Гражданской войной, обеспечить соблюдение доктрины Монро. После окончания войны Соединённые Штаты оказали давление на Францию, потребовав вывода войск, — и Наполеон III, не готовый к прямой конфронтации с победоносным и мобилизованным Союзом, был вынужден отступить.
Россия: неожиданный союзник Севера
Среди великих держав Европы наиболее однозначную поддержку Северу оказала Российская империя — что на первый взгляд кажется парадоксальным, учитывая автократический характер царского режима. Однако Россия имела собственные стратегические причины: противостояние с Великобританией и Францией (после Крымской войны 1853–1856) делало единые и сильные Соединённые Штаты желательным противовесом англо-французскому влиянию. Визит русских военных эскадр в Нью-Йорк и Сан-Франциско в 1863 году был воспринят в Америке как жест поддержки — хотя его мотивы были скорее геополитическими, чем идеологическими.
6. Чего европейцы не поняли — и чем за это заплатили
Уроки, извлечённые слишком поздно
Трагическая ирония истории заключается в том, что именно те аспекты Гражданской войны, которые европейцы проигнорировали или отвергли как «непрофессиональные», оказались наиболее пророческими.
Окопная война Петербурга предвосхитила Западный фронт. Массовые потери при фронтальных атаках на укреплённые позиции предсказали Сомму и Верден. Тотальная мобилизация экономики и общества — то, что историки называют «тотальной войной», — марш Шермана через Джорджию, целенаправленное разрушение экономической инфраструктуры Юга — предвосхитила стратегические бомбардировки XX века.
Европейские военные профессионалы предпочли увидеть в Гражданской войне подтверждение своего превосходства — войну любителей, применявших устаревшую тактику. Они не увидели — или не захотели увидеть — что индустриальная война фундаментально меняет правила игры для всех, включая профессионалов.
Цена этого высокомерия была оплачена в 1914–1918 годах — когда профессиональные европейские армии, с превосходной подготовкой и организацией, увязли в тех самых окопах, которые они отказались принять всерьёз полвека назад. Сомма, Верден, Пашендейль — все эти названия были написаны в траншеях Петербурга и на полях Фредериксберга. Европа просто не удосужилась их прочитать.