На съёмках «Гаража» Светлана Немоляева рыдала так, что Рязанов не мог остановить камеру. Сцену переснимали весь день не потому, что актриса играла плохо, а потому что играла слишком хорошо.
Слёзы лились ручьём, и вся съёмочная группа замерла. Никто не понимал, где заканчивается роль и начинается сама Немоляева. В родном театре ей давно дали прозвище: «Водопровод Маяковки».
За глаза, конечно, но с восхищением.
Прозвище родилось задолго до кино.
В 1970 году на сцене Театра Маяковского появился «Трамвай "Желание"» Теннесси Уильямса. Первая постановка «Трамвая» в Москве, билеты на которую стали второй валютой. Ими расплачивались с врачами, их доставали по великому блату, на них сидели в проходах на ступеньках.
Критик Виталий Вульф потом напишет, что премьера стала событием не только театральной, но и интеллектуальной жизни столицы.
Роль Бланш Дюбуа досталась тридцатитрёхлетней Немоляевой. Режиссёр Андрей Гончаров, человек суровый, которого вся труппа боялась до дрожи в коленках, рискнул. До Немоляевой Бланш репетировала прима театра Евгения Козырева, актриса старшего поколения. Но на одной из репетиций у Козыревой случился нервный срыв. Приехала «скорая», и в театр она больше не вернулась.
«Когда Гончаров предложил мне эту роль, это был шок, - Немоляева покачала головой, вспоминая. - Я играла каких-то Машек, Нинок, Светок, задорных девчушек. Ничто не предвещало, что я могу сыграть зрелую женщину с такой трагической судьбой. Такое даже во сне не могло присниться».
А дальше началось...
Репетиции «Трамвая» Немоляева называла «трагическими, беспощадными, жёсткими, жестокими». Гончаров ломал её. С партнёром Арменом Джигарханяном (он играл Стэнли Ковальски) работал мягко, с ней безжалостно.
«Это был ад и кошмар», - признавалась она в интервью «Комсомольской правде».
Актриса возвращалась с репетиций в слезах, и однажды ей объяснил суть происходящего не кто-нибудь, а Эльдар Рязанов (они к тому времени были знакомы).
«Ну а чего ты хотела? - Рязанов развёл руками. - Гончаров хочет уничтожить тебя такую, какая ты есть, инфантильную полудевушку-полуребёнка. А затем создаст тебя заново. Роды всегда происходят в муках».
Роды состоялись. Бланш Дюбуа стала ролью всей жизни Немоляевой. Двадцать четыре года. Более семисот спектаклей. Партнёры менялись, а Бланш оставалась одна. Гончаров кричал ей из зала ещё на репетициях:
«У вас больше никогда такой роли не будет!»
Она потом грустно с этим соглашалась в журнале «Театрал».
«К сожалению, он был прав. Такие роли приходят к актёру один раз за жизнь, а могут и не прийти никогда».
И вот тут, читатель, стоит сделать шаг назад. Потому что к моменту «Трамвая» Немоляевой было уже за тридцать, а за плечами всего одна заметная роль в кино. Одна за двенадцать лет. Как так вышло?
Москва, конец тридцатых. Плющиха, Труженников переулок. В квартире режиссёра Владимира Немоляева (одного из первых выпускников ВГИКа, автора «Счастливого рейса» и «Доктора Айболита») бывали гости, от которых у нынешнего киноведа закружилась бы голова.
Целиковская и Жаров, Пудовкин и клоун Румянцев. Мать, Валентина Ладыгина, работала звукооператором на «Мосфильме» и всех знала. Дядя, Константин Немоляев, служил актёром в Театре Маяковского и водил племянницу на спектакли.
Маленькая Света росла внутри кинематографа. Он был для неё воздухом, а вовсе не мечтой.
В 1941-м семью эвакуировали в Алма-Ату (туда же, куда перевезли весь «Мосфильм»). Было голодно и холодно, но отец снимал кино, а маленькую Свету с братом брал на площадку. Весной 1943-го семья вернулась в Москву, а вскоре восьмилетняя Немоляева получила первую крошечную роль в фильме Константина Юдина «Близнецы» (1945).
Дальше было Щепкинское училище, диплом с отличием, и в 1958 году первый серьёзный успех. Режиссёр Роман Тихомиров утвердил двадцатиоднолетнюю студентку на роль Ольги Лариной в фильме-опере «Евгений Онегин». Немоляева потом вспоминала на канале «Россия».
«Я счастливо купалась в стихах Пушкина и музыке Чайковского. Я жила Ольгой, она мной».
Фильм вышел, Немоляеву заметили, а потом телефон замолчал.
И молчал он очень, очень долго.
Читатель вправе спросить, как такое возможно. Удачный дебют, кинематографическая семья, связи, внешность... и ничего?
Ответ простой. Кинематограф не знал, что с ней делать. Немоляева не вписывалась ни в «героинь труда», ни в «роковых красоток». Она была слишком тонкой для комедий и слишком смешной для драм.
А жанр, в котором эта смесь стала бы золотом (трагикомедия), в советском кино ещё толком не существовал.
В театре всё складывалось иначе. В 1959-м Немоляеву приняли в Театр Маяковского, она дебютировала Офелией в «Гамлете» (постановка легендарного Охлопкова, шедшая с 1954 года). Потом десятки ролей, но всё «девочки, девушки», как она сама говорила.
В том же 1959-м в труппу зачислили молодого красавца Александра Лазарева. За Немоляевой тогда ухаживал актёр Ромашин, но Лазарев её «отбил» (выражаясь театральным языком, перехватил мизансцену).
В марте 1960-го они расписались. Оба на сцене, зарплата в театре шестьдесят пять рублей.
Жили в тесноте, но о деньгах, по её словам, не думали.
Через семь лет, в 1967-м, родился сын Александр. Хотели назвать Петенькой, но не сложилось, и он стал Лазаревым-младшим (впоследствии народным артистом).
Лазарев-старший носил три обручальных кольца. Свадебное, да ещё два, на серебряную и на сороковую годовщину. Когда его спрашивали о секрете семейного счастья, он отвечал по-мужски коротко.
«Разойтись легко. А потом что? Тосковать всю жизнь?»
Но кино по-прежнему молчало. Двадцать лет, почти полная тишина...
«Мой путь к славе был очень труден, - скажет она потом в программе "Судьба человека". - Первую серьёзную кинороль я получила в сорок лет».
А вот тут-то и началось самое интересное.
С Рязановым Немоляева была знакома с юности. Мать привела её на «Мосфильм» ещё когда Эльдар Александрович снимал «Карнавальную ночь».
«Он не обратил на меня никакого внимания», - рассказывала актриса в колонке для ТАСС.
Потом Рязанов не взял её в «Гусарскую балладу» (роль досталась Ларисе Голубкиной). Потом были восемь проб на роль Нади в «Иронии судьбы». Рязанов менял ей причёски, примерял очки, ставил с разными партнёрами. Мучительно хотел снять, но Немоляева зажималась перед камерой, и с каждой пробой получалось только хуже.
После восьмой попытки Рязанов сказал ей фразу, которую она запомнила на всю жизнь. Немоляева пересказывала это в программе «Судьба человека».
«Света, видит Бог, как я хотел тебя снимать. Но вот я сделал восемь проб и скажу откровенно... можно хуже, но трудно».
(Много лет спустя, когда она напомнила ему эти слова, Рязанов искренне обиделся. «Я никогда в жизни тебе такого сказать не мог!»)
Роль Нади сыграла Барбара Брыльска, а Немоляева впала в депрессию. Она была уверена, что в кино ей не сниматься. Никогда.
Но Рязанов не забыл о ней. Вот что важно. Где-то в середине семидесятых он оказался в зале Театра Маяковского на спектакле «Родственники» (по собственной пьесе, написанной с Эмилем Брагинским) и увидел Немоляеву в эксцентрической роли.
— Клоунесса! - Рязанов хлопнул себя по колену. - Чаплин в юбке!
И позвал в «Служебный роман».
Без проб. Руководство «Мосфильма» дало ему карт-бланш, право снимать кого хочет, без утверждений.
Признаюсь, меня всегда поражал контраст между двумя режиссёрами в её жизни. Первый съёмочный день, и сразу самая тяжёлая сцена. Оля Рыжова просит Самохвалова вернуть ей письма.
Немоляева нервничала, переигрывала по театральной привычке. Тогда Рязанов тихо взял её под руку, отвёл в сторону и сказал:
«Светик, забудь, что ты в театре. Здесь всё по-другому».
Она потом описывала это в колонке для ТАСС.
«Мой приход после репетиций Гончарова на площадку к Рязанову был для меня просто счастьем. Если на репетициях с Гончаровым была война, то на площадке с Рязановым был мир».
Вот мы и подошли к ответу.
Почему вся страна плакала вместе с Олей Рыжовой, немолодой, нескладной женщиной в кофточке «в жутких розочках», влюблённой в человека, который её не стоил?
Потому что Немоляева двадцать лет училась плакать на сцене так, что зал не мог отвести глаз. Семьсот с лишним спектаклей Бланш Дюбуа и ад репетиций с Гончаровым, который сломал в ней «инфантильную полудевушку» и вырастил актрису, способную играть на самой грани, где комедия переходит в трагедию и обратно.
И восемь проваленных проб у Рязанова, после которых она была уверена, что всё кончено.
Рязанов увидел то, чего кино не могло разглядеть двадцать лет. Ему нужна была женщина, которая умеет плакать так, что вместе с ней заплачут миллионы. «Водопровод Маяковки», прозвище, которого Немоляева стеснялась в театре, оказалось её суперсилой в кино.
Мешки писем пришли после премьеры «Служебного романа». Немоляева ждала осуждения, ведь Оля бегает за женатым. Но зрители писали другое.
«Вы сыграли мою судьбу», - повторялось в письмах снова и снова.
А ещё была история со стихами. Ахмадулинские строки «О, мой застенчивый герой, ты ловко избежал позора...» Немоляева читала за кадром.
В день записи пришла с сорванным после спектакля горлом, звукооператор забеспокоился, но Рязанов махнул рукой. «Надтреснутое звучание - просто находка!»
Стихи в Советском Союзе не публиковались, и несколько лет после выхода фильма Немоляева переписывала их от руки и рассылала поклонникам по почте. Каждому лично.
Читатель, это был 1977 год. Ни интернета, ни принтеров. Просто женщина, которая двадцать лет была невидимой для кино и вдруг стала голосом миллионов.
Сегодня Немоляевой восемьдесят восемь. Она по-прежнему выходит на ту сцену, на которую впервые вышла более шестидесяти пяти лет назад. Внучка Полина играет рядом, в тех же спектаклях, а «Водопровод Маяковки» так и не починили. Да, собственно, никто и не пытался.