Мы отправились в тайгу двадцатого января. Трое мужиков, старый уазик, ящик водки и уверенность, что мы круче любой погоды, круче любого мороза, круче этой бесконечной, древней тайги, которая стояла здесь задолго до того, как наши прадеды появились на свет.
Колян был за главного. Он в этих местах каждый год охотился, знал каждый овраг, каждую тропу, каждую избушку на сто километров вокруг. Работал он в леспромхозе, но после того как тот развалился, подрабатывал проводником для таких же, как мы, городских, кто хотел почувствовать себя настоящими мужиками. Колян был мужиком что надо — кряжистый, с седой бородой, с руками, которые помнили топор и ружьё лучше, чем авторучку. Он никогда не суетился, не паниковал, и это внушало доверие.
Саня с собой ружьё прихватил, двустволку шестнадцатого калибра, говорил, что на зайца пойдём и, может, на глухаря. Саня был моим другом с детства, мы вместе росли в одном дворе, вместе бегали от хулиганов, вместе первый раз напились в девятом классе. Он работал менеджером в какой-то конторе, продавал окна, и, судя по тому, как он рассказывал о своей работе, сам в ней ничего не понимал. В тайгу он рвался как на войну — с серьёзным лицом, с ружьём наперевес, хотя стрелял раз в пять лет, и то по банкам.
А я просто поехал за компанию. Отдохнуть от города, от бабы, от вечных проблем, от начальника, который достал хуже горькой редьки. Мне было тридцать пять, и я вдруг понял, что жизнь прошла мимо: квартира в ипотеку, жена, которая смотрит на меня как на мебель, дети, которые видят во мне только кошелёк. Хотелось хоть на неделю вырваться, вдохнуть другого воздуха, почувствовать себя живым.
До базы добрались без приключений. Дорога была разбита лесовозами, уазик прыгал по ямам, как козёл, но Колян рулил уверенно, только покрикивал: «Держись, мужики!». Часа через три показалась поляна, а на ней — избушка. Старая, но крепкая, срубленная ещё в семидесятых из лиственницы, которая только крепчает со временем. Внутри пахло сыростью, дымом и ещё чем-то неуловимым, что я не мог определить. Печка-буржуйка, нары, стол, пара табуреток. На стенах — шкуры, старые рога, пыльные календари с голыми бабами аж из девяносто какого-то года.
Колян раскочегарил печку быстро и ловко, будто всю жизнь только этим и занимался. Саня выставил на стол закуску — сало, огурцы, хлеб, лук. Я налил по первой. За окном темнело быстро, мороз под тридцать, тайга шумела глухо и тревожно. Не так, как лес под городом, где всегда слышны машины, где-то лает собака, где-то гудит поезд. Здесь была абсолютная, первобытная тишина, в которой каждый звук становился событием.
— Ну, за приезд, — сказал Колян. — Я тут неделю назад один приезжал, капканы поставил в хороших местах. Думал, к нашему приезду уже что-то попадётся. Завтра с утра пораньше пойдём, проверим. Если повезёт, зайца возьмём.
Выпили, закусили. Разговорились. Колян рассказывал про прошлогоднюю охоту, про медведя, который чуть не задрал знакомого егеря. Тот мужик два месяца в больнице провалялся, но выжил. Говорил потом, что медведь был какой-то неправильный — огромный, худой, с глазами, полными бешенства. Шатун, конечно, но шатуны так себя не ведут. Обычно они людей боятся, стороной обходят, а этот прямо на рожон лез.
Саня вспоминал, как они с отцом в этих местах рыбачили, когда он ещё пацаном был. Отец у него был заядлым рыбаком, каждое лето таскал сына сюда, на глухие озёра, где вода чёрная, как дёготь, а рыба клюёт такая, что удочка в дугу гнётся. Саня говорил об этом с какой-то особенной теплотой, и я видел, что он здесь не просто за зайцем приехал, а за воспоминаниями, за тем временем, когда всё было просто и понятно.
Я слушал, кивал, но внутри было неспокойно. Тайга давила. Своей бесконечностью, своей тишиной, своим равнодушием. Городской человек привык, что мир крутится вокруг него, а здесь ты просто песчинка, которую в любой момент может сдуть.
Ночью я проснулся от холода. Печка прогорела, в избушке стало зябко, дыхание вырывалось паром. Я натянул спальник до подбородка, повернулся на бок и вдруг услышал звук.
Кто-то ходил вокруг дома.
Шаги были тяжёлые, медленные, вязкие. Хрустел снег под чьими-то лапами. Или ногами. Я прислушался. Шаги приближались, потом удалялись, снова приближались. Как будто что-то кружило вокруг избушки, изучало, выжидало, примерялось. Я замер, стараясь дышать как можно тише. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за километр.
Я разбудил Коляна. Он сразу открыл глаза, будто и не спал вовсе. Прислушался, нахмурился.
— Медведь, может? — прошептал я.
— Медведи зимой спят, — ответил Колян. — Шатун, если только. Но шатуны так не ходят. Шатун ломится, он голодный, злой, ему жрать надо. А это… это ходит по кругу, будто считает. Или ждёт чего-то.
— А это кто?
— Не знаю.
Колян встал, бесшумно, как кошка, подошёл к окну, отодвинул занавеску. Луна светила ярко, поляна была видна как на ладони. Там никого не было. Только снег, искрящийся в лунном свете, и чёрный, непроглядный лес на краю. Но шаги продолжались. Они были совсем рядом, буквально в двух метрах от стены. И вдруг стихли.
— Ушло? — спросил я.
— Не знаю, — ответил Колян. — Спи. Завтра разберёмся.
Он лёг, отвернулся к стене. Я тоже лёг, но не спал. Лежал и слушал. Тишина была такая плотная, что звон в ушах стоял. Но чувство, что за нами наблюдают, не проходило. Оно висело в воздухе, как тот самый мороз, проникало под кожу, в самую душу.
Утром мы вышли наружу. Мороз обжёг лицо, снег скрипел под ногами так, что зубы сводило. Колян осмотрел поляну и вдруг показал пальцем:
— Смотри.
На снегу были следы. Огромные, раза в два больше человеческих. Глубокие, будто прошло что-то тяжёлое, весом с хорошего быка. Следы шли от леса, обходили избушку по кругу и уходили обратно в лес. Идеальный круг, будто тот, кто оставил их, занимался геометрией.
— Лось? — неуверенно спросил Саня.
— Лось так не ходит, — сказал Колян. Он присел на корточки, рассматривая отпечатки. — Лось не будет кружить. Ему зачем? Он идёт по своим делам. А это кто-то другой.
— Медведь?
— Смотри на отпечатки. Когти где? У медведя когти должны быть, он ими снег разгребает, чтобы добраться до берлоги или добычи. А тут гладко, как будто обутое что-то. И пропорции странные. Пальцы длинные, слишком длинные для зверя.
Я пригляделся. Колян был прав. Следы были странные — не лапы, не копыта. Что-то среднее. Человеческое по форме, но огромное, искажённое, неправильное. Пять пальцев, длинные, тонкие, с отчётливыми фалангами. Такое могло быть только у существа, которое стояло на двух ногах, но при этом было раза в полтора крупнее человека.
— Местные говорят, — начал Колян, закуривая, — что в этих лесах живёт нечто. Старики ещё рассказывали, когда я пацаном был. Зовут его Хозяин тайги. Никто не видел, но следы находят. Охотники пропадают иногда. И не только охотники. В девяностых тут геологи работали, так трое сгинуло. Искали, не нашли. Только вещи их в лесу обнаружили — рюкзаки, снаряжение, а людей нет. Будто земля проглотила.
— Байки, — отмахнулся Саня, но голос его дрогнул. — Для туристов, чтоб страшнее было.
— Может, и байки, — сказал Колян. — Но следы реальные. И ночные шаги тоже реальные.
Мы вернулись в избушку. Настроение упало ниже плинтуса. Завтракали молча, каждый думал о своём. Я смотрел на Коляна и видел, что он тоже не в своей тарелке, хотя старался не показывать вида.
— Может, свалим? — предложил Саня. — Пока не стемнело?
— С чего это? — усмехнулся Колян. — Испугался? Ты ж охотник, ружьё у тебя.
— Да не боюсь я, — обиделся Саня. — Просто… ну его на фиг, эту тайгу. Дома теплее. И вообще, мне что-то не по себе. Как будто кто-то смотрит.
Я молчал. Хотелось уехать, но и показаться трусом не хотелось. К тому же Колян смотрел на нас с усмешкой, и в этой усмешке читалось: «Городские, что с вас взять».
— Ладно, — сказал Колян. — Сегодня пойдём капканы проверим. Если всё нормально, завтра снимемся. Идёт?
Мы кивнули. Спорить не хотелось.
Днём мы пошли проверять капканы, которые Колян поставил неделю назад. Шли на лыжах, цепочкой, держались друг друга. Лес стоял мёртвый, тихий, как на кладбище. Только снег падал с веток и собственное дыхание, вырывавшееся облаками пара. Мороз к обеду только усилился, где-то под сорок, и воздух звенел от холода.
Колян шёл первым, прокладывая лыжню. За ним Саня с ружьём за спиной. Я замыкал. Мы почти не разговаривали — на таком морозе лишние слова только силы тратить. Только изредка Колян оборачивался и показывал рукой: туда.
Часа через два дошли до первого капкана. Пусто. Только снег примятый, будто кто-то прошёл рядом, но в капкан не попал. Второй тоже пустой. Третий был метрах в пятистах дальше, в самой чаще, куда Колян ставил капканы на крупного зверя. Мы пробирались через бурелом, и с каждым шагом мне становилось всё тревожнее. Лес здесь был старый, сумрачный, деревья росли так плотно, что даже днём царил полумрак.
Когда мы вышли к капкану, Колян остановился и замер. Мы с Саней подошли ближе и увидели то, от чего у меня кровь застыла в жилах.
Капкан был разорван. Не просто сломан, а разорван на части, будто кто-то взял его голыми руками и скрутил в узел. Тяжёлые стальные дуги, рассчитанные на медведя, валялись в снегу, перекрученные, как пластилин. Рядом была кровь. Чёрная, густая, она не впитывалась в снег, а лежала на нём отдельными сгустками, будто живая.
А в центре этого месива лежала лапа. Не медвежья, не волчья, не лосиная. Чья-то, непонятная. Пальцы длинные, тонкие, с кривыми чёрными когтями. Лапа была оторвана, но крови почти не было. Только та чёрная слизь, которая пахла тухлым мясом и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным, отчего к горлу подкатывала рвота.
— Что это? — спросил Саня, и голос его сорвался на фальцет. Он побелел так, что стал одного цвета со снегом.
Колян молчал. Он вертел лапу в руках, рассматривал, потом отбросил в сторону. Руки у него дрожали. Впервые я видел, чтобы у Коляна дрожали руки.
— Надо уходить, — сказал он. — Сегодня же. Прямо сейчас.
— С ума сошёл? Мы только приехали. Темнеет уже, в темноте не проедем, дорогу не видно. В эти сумерки по такой колее — мы в кювет улетим или на пень насадимся.
— Я говорю, надо уходить, — повторил Колян. — Это не зверь. Это что-то другое. Оно здесь живёт, и оно не хочет, чтобы мы здесь были. Видите эту лапу? Это детёныш. Маленький, видно, что молодой. Он в капкан попал, отгрыз себе лапу, чтобы уйти. А мы его поймали. Вернее, не мы, а капкан. Но для него мы все на одно лицо. Мы здесь чужие, и мы убили его дитя.
— Откуда ты знаешь, что это детёныш? — спросил я.
— Посмотри на размер, — ответил Колян. — Лапа небольшая, когти ещё не до конца сформировались. Это молодой. А если есть детёныш, значит, рядом мать. И она, судя по следам, уже нашла нас.
Спорить с ним было бесполезно. Мы развернулись и пошли обратно. К избушке вышли уже в глубоких сумерках. Солнце село за горизонт, и лес сразу ожил. Заскрипели ветки, заухало где-то в глубине, зашептало, зашуршало. Я старался не смотреть по сторонам, но краем глаза видел, как между стволами мелькают тени. Они двигались параллельно нам, не приближаясь, но и не отставая.
В избушке было темно. Колян зажёг лампу, растопил печь. Мы сидели молча, слушали тишину. Саня положил ружьё на колени и не выпускал его из рук. Я сжимал в руках топор, хотя понимал, что против того, что оставило эти следы и разорвало стальной капкан, топор вряд ли поможет.
— Оно знает, что мы здесь, — тихо сказал Колян. — Оно знает, и оно ждёт. Они так охотятся. Не нападают сразу, а ждут, когда страх сделает своё дело. Когда ты сам себя доведёшь до того, что побежишь в панике прямо в лапы.
А потом началось.
Сначала заскрёбло по стене. Снаружи. Когти скребли по дереву, медленно, методично, как будто что-то проверяло прочность, искало слабое место. Потом скрежет перешёл на крышу. Что-то ходило по ней, продавливало доски, сыпало снег в щели. Я смотрел на потолок и видел, как прогибаются старые балки, как сыплется труха из щелей.
— Не выходите, — сказал Колян. — Что бы ни случилось, не выходите. И не шумите. Молчите. Оно ищет нас по звуку.
Он взял ружьё у Сани, передёрнул затвор. Саня сидел белый, как мел, и трясся так, что зубы стучали. Я молился про себя всем богам, которых знал.
Скрежет прекратился. Наступила тишина — такая, что звон в ушах стоял. А потом раздался удар в дверь. Огромный, тяжёлый, от которого содрогнулась вся избушка. Ещё один. Ещё. Дверь трещала, но держалась. На бревенчатых стенах выступила изморозь — или это мне казалось от страха.
Колян выстрелил прямо сквозь дверь. Грохот выстрела смешался с воем — таким диким, таким первобытным, что у меня заложило уши. Вой перешёл в хрип, потом в бульканье, и всё стихло.
Мы сидели до утра, не смыкая глаз. Никто не решался открыть дверь, никто не осмелился даже подойти к окну. Мы просто сидели, прижавшись друг к другу, и слушали тишину. Иногда снаружи доносились шорохи, скрип снега, тяжёлое дыхание, но ударов больше не было.
Утром Колян выглянул в окно. Снаружи было чисто. Ни следов, ни крови, ни даже намёка на то, что ночью кто-то пытался ворваться в нашу избушку. Только дверь была исцарапана глубокими бороздами — пять полос, как от когтей. И в самой двери зияла дыра от выстрела, вокруг которой дерево было чёрным, будто обугленным.
— Собираемся, — сказал Колян. — Живо.
Мы побросали вещи в уазик и уехали. Я смотрел в зеркало заднего вида на удаляющийся лес и думал, что вижу между деревьев высокую тень. Она стояла и смотрела нам вслед. Не двигалась, просто стояла. А потом растворилась в утреннем тумане.
Дома жизнь вошла в обычную колею. Работа, семья, быт. Но иногда ночью я просыпался от звука шагов за окном. Выходил на балкон — никого. Только снег и тишина. И чувство, что за мной наблюдают.
Через месяц позвонил Колян. Голос у него был странный, будто не высыпался месяц, будто видел что-то такое, от чего не отвести глаз, но и смотреть не хочется.
— Саня пропал, — сказал он.
— Как пропал?
— Пошёл в лес за грибами неделю назад и не вернулся. Искали, не нашли. Только ружьё на опушке валялось. И следы вокруг — такие же, как тогда. Огромные, с длинными пальцами. И крови много. Но тела нет. Совсем нет. Будто его и не было.
Я молчал. А Колян продолжал:
— Я это к чему звоню… Ты когда последний раз на улицу выходил ночью?
— А что?
— Ко мне оно приходит. Каждую ночь. Стоит под окнами и смотрит. Я занавески завесил, свет выключил, а всё равно знаю — оно там. Я чувствую его взгляд. И следы утром нахожу под окнами. Такие же, как в тайге. Оно нашло меня.
— Колян, ты чего? — спросил я. — Выпей, успокойся. Может, показалось.
— Я не пью уже месяц, — ответил он. — Боюсь, что напьюсь и не услышу, как дверь откроется. Оно умеет открывать двери. Я проверял — засовы целы, а утром дверь приоткрыта. Каждую ночь приоткрыта на пару сантиметров. Я заколотил досками — всё равно открывает. Оно сильнее. Оно идёт за нами по пятам.
Мы договорили. Я положил трубку и долго сидел, глядя в стену. А ночью сам не выдержал — подошёл к окну и выглянул на улицу. Под фонарём стояла тень. Высокая, худая, с длинными руками. Она не двигалась, просто смотрела на мой дом. И я понял, что это та самая тень из леса. Та, что стояла между деревьев и провожала нас взглядом.
Я задёрнул штору и не спал до утра.
На следующий день я поехал к Коляну. Он жил в частном доме на окраине города, в низине, у самого леса. Когда я подъехал, сразу увидел — дверь в дом была распахнута настежь. Я зашёл внутрь. Колян сидел на кухне, сжимая в руках ружьё. Он был мёртв. Глаза открыты, рот открыт, на лице застыло выражение такого ужаса, что я отшатнулся. А вокруг него на полу были следы. Те самые — огромные, с длинными пальцами. Они вели от двери прямо к нему и обратно.
На стене было написано его кровью: «ВЫ УБИЛИ МОЕГО ДЕТЁНЫША. ТЕПЕРЬ Я ЗАБЕРУ ВАС ВСЕХ. МЕДЛЕННО. ПО ОДНОМУ».
Я выбежал из дома, сел в машину и уехал. Больше я туда не возвращался. Но оно нашло меня само.
Вчера ночью я проснулся от того, что кто-то стоял в моей спальне. Я не видел его, но чувствовал — огромное, холодное, древнее. Оно смотрело на меня, и я слышал его мысли. Оно говорило без слов, прямо в голову, и голос этот был как скрежет металла по стеклу:
«Ты следующий. Ты был там. Ты видел. Ты не помог. Ты убежал. Но от меня не убежать. Я приду за тобой. Скоро».
Я лежал и не мог пошевелиться. А потом оно наклонилось ко мне, и я увидел его лицо. Оно было человеческим и одновременно нет — глаза без зрачков, глубокие, как чёрные дыры, рот, полный игл, кожа серая, как кора старого дерева, с наростами и трещинами. От него пахло тайгой, мхом, гнилью и той самой чёрной слизью из капкана.
Оно улыбнулось и прошептало:
— Ты следующий. Я уже рядом.
Я закричал, включил свет — в комнате никого не было. Только на подушке остался след — чёрная слизь, пахнущая тухлым мясом, и несколько длинных волосин, похожих на звериную шерсть.
Я не знаю, сколько мне осталось. Может, день, может, неделя. Но я знаю одно: оно не остановится, пока не заберёт всех троих. Сани уже нет. Коляна тоже. Я следующий.
Я пишу это, чтобы вы знали. Не ходите в тайгу, если не знаете её законов. Не ставьте капканы, если не готовы платить за то, что в них попадётся. Не тревожьте то, что там живёт. Оно древнее, оно голодное, оно помнит обиды. И оно умеет ждать. Оно может идти за вами через всю страну, через города и сёла, через леса и поля. Оно найдёт вас, где бы вы ни спрятались.
Я слышу шаги за дверью. Они медленные, тяжёлые, вязкие. Как тогда, в тайге. Оно пришло.
Прощайте. Берегите себя. И запомните, не ходите в тайгу.