Есть такое подлое время суток — четыре часа дня. Солнце уже не печет, но до спасительных сумерек еще далеко. Свет становится плоским, белым, безжалостным. Он падает на мольберт, за которым я сижу уже третий час, и высвечивает только одно: чистый лист. Точнее, чистый холст. Грунтованный, шершавый, размером шестьдесят на восемьдесят. Он стоит на мольберте уже две недели, и за это время мы успели возненавидеть друг друга.
Я сижу на высоком табурете, поджав под себя ногу, в старом свитере, испачканном охрой еще в прошлом месяце. В правой руке — кисть, которую я кручу между пальцев, как сигарету. В левой — телефон. Стыдно признаться, но я листаю ленту в поисках ответа на вопрос, который сама себе задаю уже который день: «А что, собственно, рисовать?».
Наушники играют что-то меланхоличное, чай на столе давно остыл, а палитра девственно чиста, если не считать вчерашней, засохшей корки ультрамарина. Это состояние знакомо каждому, кто хоть раз пытался творить не по заказу, а по велению души. Когда душа молчит, а рука... рука не ставится.
В комнату врывается ветер — это распахивается дверь, и в проеме появляется Катя. Моя подруга, мое зеркало, мой самый строгий критик и самый преданный зритель. Она с порога стряхивает с плеча воображаемые капли дождя и драматично падает на диван, стоящий в углу мастерской.
— Ну и холодина у тебя! — Катя кутается в свой огромный вязаный шарф. — Батареи, видимо, решили, что весна уже наступила. А ты чего застыла? Работаешь?
Она кивает на холст. Я молчу. Пауза затягивается.
— Понятно, — вздыхает Катя. — Великое ничего. Созерцание пустоты. Это тоже процесс.
— Это не процесс, Кать. Это ступор, — голос звучит хрипло, я откладываю кисть в стакан с водой, где уже плавают две одинокие кисточки, словно утонувшие корабли. — Я не знаю, что делать. Рука не ставится. Вообще. Я смотрю на это белое поле и чувствую себя идиоткой. Как будто мозг заклинило. Все идеи, которые были, кажутся плоскими, вторичными или просто дурацкими.
Катя садится ровнее, подтягивая колени к подбородку. Она смотрит на меня с тем особенным выражением лица, которое бывает только у лучших подруг: смесь жалости, иронии и желания немедленно решить проблему, даже если проблема глобальнее, чем нам кажется.
— Слушай, — начинает она мягко. — А может, ты просто загоняешься? Ну, бывает. Муза ушла в запой.
— Нет, — качаю я головой. — Это не «не пишется». Это хуже. Это пустота в голове. Я вчера час выбирала, какой карандаш взять в руки — НВ или 2В. Я залипла на этом выборе, как будто от него зависела судьба человечества. В итоге не взяла ни одного. Легла спать. Это провал.
Катя хмыкает.
— Прорыв. Ты просто перегрелась. Знаешь, что делают в таких случаях программисты? Перезагружают компьютер. А что делают художники?
— Идут в музей? — предполагаю я без энтузиазма.
— Нет. Они слушают своих друзей. А друзья им говорят: хватит философствовать о высоком. Творческий кризис — это не отсутствие таланта, это отсутствие дурацкой идеи. Тебе нужен пинок. Абсурд. Бред сивой кобылы, который расшевелит твой рациональный мозг.
Она встает с дивана, подходит к холсту и встает напротив него, как художник перед шедевром.
— Смотри. Ты говоришь, рука не ставится. То есть ты ждешь, что рука сама поведет линию. Но рука — это инструмент. Она не знает, куда идти, если мозг не дает команды. Значит, надо дать мозгу команду, от которой он офигеет. Слишком сложные задачи нас парализуют. Слишком простые — скучны. Нам нужен уровень «сюр».
Я смотрю на неё с сомнением. Катя работает в рекламе, она генератор идей, и её метод «креативного штурма» иногда меня пугает.
— И что ты предлагаешь? Нарисовать квадрат Малевича, но розовый?
— Фи, — морщится Катя. — Банально. Слушай сюда. Вариант раз.
Она поднимает указательный палец вверх, как заправский лектор.
— Нарисуй кота. Но не просто кота. А кота в виде древнеегипетской мумии. Представь: Богиня Бастет, которую забальзамировали, но не просто замотали в тряпки, а сделали это с шиком. С саркофагом, раскрашенным под кошачью шерсть. Глаза нарисованы углем, а бинты местами размотались, и оттуда видны не кости, а звездное небо. Или иероглифы на лапах. Символизм, тайна, пушистость и смерть в одном флаконе.
Я невольно улыбаюсь. В голове действительно всплывает картинка: длинный сверток, стилизованный под кошачью морду, с ушами, торчащими из бинтов.
— Бред, — говорю я, но уже без прежней тоски. — Зачем мне это?
— А зачем Мунк рисовал «Крик»? Затем, что его накрыло! — парирует Катя. — Идем дальше. Вариант два. Он сложнее, но интереснее с точки зрения настроения.
Она ходит по комнате, её ботинки громко стучат по деревянному полу.
— Представь планету. Целую планету, на которой никогда не прекращается дождь. Но дождь этот не из воды. А из лимонада. Из «Дюшес» или «Буратино», представляешь? Желтое небо, липкие реки, пузырьки газа вместо облаков. И жители этой планеты — они какие? Они радуются этому лимонаду? Или уже ненавидят его? Может, у них вместо зонтиков — гигантские соломинки? А архитектура? Дома из карамели, которую постоянно размывает этим кисло-сладким дождем. Пейзаж настроения.
Я закрываю глаза. Да, это уже интереснее. Желтая дымка, блики на лужах лимонада, и одинокий путник в плаще из вафельных стаканчиков. В этом есть что-то тревожное и забавное одновременно. Сюрреализм по-доброму.
— Это похоже на концепт-арт к детскому кошмару, — замечаю я.
— Отлично! Детский кошмар — это то, что надо. Творчество вообще на 50% состоит из детской непосредственности и на 50% из взрослого умения эту непосредственность оформить. Но у меня есть джокер.
Катя садится напротив меня, на тот самый табурет, с которого я только что слезла.
— Третий вариант. Нарисуй портрет нашего знакомого.
— Кого именно? — настораживаюсь я, перебирая в уме общих друзей.
— Димы.
Я поднимаю бровь. Дима — наш общий приятель, вполне себе обычный парень, менеджер среднего звена, любит пиво по пятницам и футбол.
— Портрет Димы, — повторяет Катя. — Но не тот, который мы видим каждый день в «Пятнице» за кружкой лагера. А портрет Димы, если бы он был персонажем сказки. Не просто героем, а именно сказочным персонажем. Какая у него была бы роль? Он был бы добрым молодцем, которому лень идти спасать царевну? Или он — Кощей, который не просто над златом чахнет, а чахнет над квартальным отчетом? Или он — Леший, который заблудил врагов фирмы в коридорах офиса?
Я засмеялась. И в этом смехе вдруг растворился тот комок ледяного отчаяния, который сидел в груди все утро.
— Дима в роли Лешего! Это гениально. С глазами навыкате, с галстуком вместо лычка и с телефоном, вросшим в руку, как коряга.
— Видишь! — Катя хлопает в ладоши. — Твой мозг зашевелился. Ты уже видишь картинку. Ты уже ищешь характер, а не просто форму.
Я смотрю на пустой холст. И вдруг он перестает быть врагом. Он становится полем для игры. Катина правота была в том, что она предложила мне не просто сюжеты, а точки удивления. Ведь творческий кризис — это, по сути, смерть от скуки реальности. Мы так привыкаем к тому, что кот — это просто кот, дождь — это вода, а Дима — это Дима, что перестаем видеть суть. Нам кажется, что мир изучен, разобран на атомы и больше нечем удивляться.
Но философия творчества именно в том и заключается, чтобы вернуть вещам их тайну. Древние египтяне видели в кошке божество. Сюрреалисты видели в дожде из лимонада вызов гравитации и логике. Дети видят в соседе-дяде волшебника. А мы, взрослые, застрявшие между «надо» и «не могу», разучились играть.
— А если серьезно? — спрашиваю я Катю, вставая и подходя к холсту уже с другим настроением. — Почему это работает? Почему такой абсурд вытаскивает из трясины?
Катя пожимает плечами.
— Потому что это не абсурд. Это гипербола. Ты берешь реальность и доводишь её до крайности. Египетский кот — это гипербола кошачьей важности и грации. Планета лимонада — это гипербола жажды жизни или, наоборот, приторности бытия. А Дима-Леший — это гипербола его занудства или, может быть, скрытой мудрости. Ты не придумываешь новую реальность. Ты просто надеваешь на старую яркие очки.
Я беру в руки уголь. Самый простой, толстый, ломкий. Кладу холст горизонтально. Пустота уже не давит, она манит.
— Я, кажется, поняла, — говорю я тихо. — Я ждала, что в голову придет готовая, правильная, «высокая» идея. Идея для галереи, для концепции. А идеи не живут в вакууме. Они рождаются из чепухи, из вопроса «а что, если...?». Я хотела сделать шаг в тысячу миль, а нужно было просто пошевелить пальцами ног.
— Именно, — Катя подходит и встаёт у меня за спиной. — Рука не ставится не потому, что она разучилась рисовать. А потому, что ты ей не дала разрешения на ошибку. Нарисуй мумию кота. Если будет криво — ну и что? Это будет смешная кривая мумия кота. А не «амбициозное полотно, которое я обязана создать, чтобы доказать свою состоятельность».
Я провожу первую линию. Кривую, неуверенную, но это линия. Это начало. Я рисую дугу — будущую спину кота, замотанного в бинты. И вдруг ловлю себя на мысли, что улыбаюсь. В мастерской становится теплее. Чай, конечно, так и остался холодным, но это уже не важно.
— Кать, — говорю я, не оборачиваясь. — А ты знаешь, в чем настоящий творческий кризис?
— В чем?
— В тот момент, когда ты перестаешь задавать вопрос «а что, если». Когда мир превращается в набор готовых форм и правил. Кризис — это не пауза. Это приговор самому себе, что чудес не бывает. А они бывают. Вот же они, стоят за спиной и подкидывают идиотские идеи.
Катя смеётся и идет ставить новый чайник.
А я продолжаю рисовать. Кот-мумия обретает черты. У него будут глаза-иероглифы, полные тайны, и хвост, торчащий из саркофага, как вопросительный знак. Потому что любой кризис, если вглядеться в него, — это не точка, а именно вопросительный знак. Приглашение к диалогу. С собой, с миром, с лимонадным дождем за окном.
Выхода из кризиса нет. Есть только вход. Вход в игру, в абсурд, в детство, где не было чистых холстов, а были только чистые листы бумаги и бесконечное желание их испачкать, чтобы рассказать историю. Историю о коте, который стал богом. О планете, где хочется пить. О друге, который на самом деле леший. Обо всем сразу и ни о чем конкретно.
И когда кисть касается холста, рождается главное — свобода. Свобода быть смешной, нелепой, странной. Свобода не бояться пустоты. Ведь пустота — это единственное место, где можно построить что-то новое. Даже если это будет город из лимонада, населенный мумиями пушистых зверей и сказочных менеджеров.
Чайник закипел. Катя разливает чай по кружкам. Я макаю кисть в тушь. Кризис окончен. Завтра начнется новый, но это будет завтра. А сегодня у нас есть важное дело — мы спасаем мир от серости. По одному безумному коту за раз.