Как вы представляете себе секретную лабораторию? Этакий подземный город с прозрачными дверями, которые распахиваются, реагируя на улыбку, светящиеся сенсорные экраны, микроскопы с дистанционным управлением, дезактивационные шлюзы...
У нас всё не так. Наша организация располагается в подвале старой метеостанции, в котельном помещении. Там постоянная влажность, ржавые трубы, одна из которых течёт, и под ней стоит ведро, покрытое серо-бурыми потёками. Реактивы хранятся в раритетном холодильнике ЗИЛ рядом с заветренной докторской колбасой. Пробирки мы моем ёршиками для бутылок и пищевой содой.
Самая навороченная вещь в заведении – кнопочный телефон нашего начальника, Феликса Зигмундовича, которого за глаза некоторые члены нашего не слишком сплочённого коллектива зовут Фэзигом.
Предприятие у нас засекреченное и малофинансируемое, поэтому штат трудящихся строго ограничен: работаем мы вчетвером.
Как я уже сказала, главным у нас считается высокий сухопарый старик с большими залысинами в старомодных очках с толстыми линзами. Он – главный мозг, и, как многие учёные мужи, задумчив, угрюм и не особо разговорчив.
Мариночка – старший научный сотрудник годков сорока пяти, правая рука Фэзига. Симпатичная и по-настоящему умная баба, прозябающая в этой клоаке. Обращается она ко всем по имени и отчеству, сжимает губы в нитку, когда чем-то недовольна.
Колян – мордоворот неопределенного возраста, представитель службы охраны. Быдловатый, но к вверенному ему объекту относится со всей серьёзностью. Мимо него муха не пролетит, он всегда в курсе событий, происходящих внутри здания. Впрочем, знать о вялотекущей жизни нашей лаборатории не сложно – ничего особенного там не происходит.
Меня зовут Полина, мне двадцать пять, я лаборантка и типичный синий чулок.
Мы здесь работаем, здесь же и живём, редко поднимаясь на поверхность. Чем мы обычно занимаемся? Я по большей части веду хозяйственные дела, Колян играет в старый тетрис и тягает гири, а Фэзиг с Мариночкой сутками напролёт разрабатывают биологическое оружие и антидот к нему.
Вам смешно, а ведь они делают успехи! Вот и сейчас Фэзиг зависает над колбой, долго смотрит сквозь жидкость внутри, скалит зубы в довольной улыбке и ласково зовёт:
– Мариночка, посмотрите, пожалуйста, не ошибусь ли я, если напишу в отчёте, что фаза рекомбинации завершена, образец стабилен?
Если он с кем и ведёт беседы, так только с ней. Мариночка подходит, щурится, кладёт руку на предплечье Фэзига, чуть гладит его, улыбается, кивает, тихо говорит:
– Предлагаю зафиксировать параметры и протестировать на мышах.
Затем она обращается ко мне сухим ровным голосом:
– Полина Сергеевна, принесите нам двух подопытных.
Я иду выбирать жертв, мысленно её передразнивая, но появляется Колян, который сообщает, что явился курьер за образцами.
– Предложите ему подождать несколько минут, – отвечает Мариночка, как будто у курьера есть выбор.
Она идёт за боксом с пробами, резко разворачивается, с испуганным видом подходит к начальнику, что-то шепчет ему в ухо, тот качает головой и восклицает:
– Не может быть!
Мариночка убедительно кивает и кидается к красной кнопке. Красная кнопка – сигнал для всех, в том числе и для главного офиса, что у нас произошло чрезвычайное происшествие.
Колян ведёт курьера из вестибюля к нам, с лязгом закрывает на засов тяжёлую ржавую дверь, даёт понять, что никто не покинет помещение. Курьер растерянно оглядывается по сторонам, я пытаюсь понять, что случилось. На несколько секунд повисает молчание, нарушаемое лишь звуками капель, бьющих по дну ведра, и треском ламп дневного света, а затем я замечаю, как Фэзиг оседает на пол, Мариночка придерживает его, усаживает спиной к шкафу, задирает рукав его грязного халата, делает укол.
– Это бесполезно, – говорит он и выдёргивает руку, – антидот не доработан.
– Коли мне, мать твою! – Колян на ходу снимает рубашку, оголяя могучее тело, тянет руку Мариночке. – Давай же, двойную дозу!
– Он не поможет, – повторяет начальник лаборатории, но Колян выхватывает шприц из рук Мариночки, торопливо ставит себе укол, пытаясь попасть в вену, морщится, спрашивает:
– Ещё есть?
Мариночка безучастно протягивает ему стекляшку с недоработанным противоядием, он набирает полный шприц жидкости и загоняет её в своё тело. Смотрит на склянку, не решаясь сделать ещё укол.
– Простите, – доносится робкий картавый голос, – а что случилось?
Я оборачиваюсь на курьера и смотрю на него с нескрываемой жалостью.
– Мы в изоляции на неопределённое время, – отвечаю я, пытаясь его успокоить, – но скоро приедут специально обученные люди и спасут нас.
– Зачем вы вводите юношу в заблуждение? – Мариночка опускается на пол рядом с Феликсом Зигмундовичем. – Время вполне известно – не более шести часов.
– А потом? – заикается курьер.
– Потом мы все задохнёмся, – она поправляет волосы и нервно улыбается. – Термобокс, подготовленный к перемещению в главную лабораторию, упал, несколько пробирок лишились крышек, одна разбилась, их содержимое смешалось. Когда это произошло – точно неизвестно, думаю, не более часа назад.
– Как бокс мог упасть? – злобно рыкнул побледневший Колян.
Мариночка развела руками.
Вообще-то, само по себе падение бокса – явление из ряда вон выходящее. Мы отправляем нашим работодателям лучшие пробы с вирусами, и, естественно, заботимся о своей и их безопасности. Неужели старик настолько выжил из ума, что, собирая образцы, уронил транспортировочный ящик? Я подхожу посмотреть на разлитое по полу содержимое пробирок. Жидкости действительно смешались и вступили в реакцию. Впрочем, она уже не такая бурная – немного пузырьков, которые лопаются, выпуская из себя видимый глазом газ без запаха.
Фэзиг ослабляет галстук, Мариночка помогает ему расстегнуть пуговицы на рубашке.
– Вам плохо? – с участием спрашивает она. – Полина Сергеевна, принесите скорее воды!
– Не нужно, – вяло машет рукой Зигмундович, – процесс необратим.
Он хрипит, заваливается на бок. Мариночка подхватывает его, укладывает его голову себе на колени, гладит по редким седым волосам, плачет. Он кашляет снова и снова. Халат и подол платья у неё задрались, Колян смотрит на её красивые ноги, она этого не замечает.
– Слышь, Марина Пална! – усмехается Колян. – Раз уж мы всё равно окочуримся, может это, того самого?
Он недвусмысленно кивает на дверь своей комнаты и делает пару похабных движений тазом. Мариночка сжимает губы в нитку. Фэзиг пытается откашляться, но затихает, и рука его безжизненно падает на пол. Мариночка рыдает, поднимает её, прижимает к губам. Коляна начинает тошнить, он успевает добежать до пресловутого ведра, я подношу ему полотенце, чтобы он вытер рот, вижу, что рвота пенная. Его рвёт ещё раз, уже кровавой пеной, он стонет, падает на пол. Он тоже кашляет, держится за горло. Глаза его стекленеют, он продолжает стонать, уже тише, затем из его горла вырываются хрипы и брызжет кровь. Он бьётся в агонии, мне кажется, что это продолжается бесконечно долго. Никто к нему не подходит – помочь нечем. Когда Колян затихает, я испытываю дикое облегчение и с трудом подавляю желание захлопать в ладоши.
Мариночка тяжело встаёт с пола, как будто не хочет расставаться с Фэзигом, медленно поправляет платье, берёт со стола грязную колбу с засохшими на дне остатками чего-то, хаотично наполняет её разными жидкостями, молча вливает это в себя, запрокидывая голову. Её трясёт, она инстинктивно пытается схватиться за что-нибудь, скидывает со стола набросанные там химикаты, они падают на пол, на старика, его халат загорается от вступивших в реакцию веществ. Мариночка застывает, смотрит мутными непонимающими глазами, пытается потушить мёртвого Фэзига, падает на него и больше не поднимается.
– Мамочка моя! – плачет курьер, подходит к Коляну, встаёт на колени и низко наклоняется, разглядывая его, затем вынимает пистолет из его кобуры.
– Я не хочу так, не хочу, не хочу, – твердит он без остановки и стреляет себе в лоб.
– Вот блин! – бормочу я, оглядывая родную лабораторию, выпускаю подопытных мышей, открываю двери и выхожу на улицу.
Я долго сижу на ступенях пустынной метеостанции, наступает ночь, за ней утро, но никто за мной не приезжает. У меня на коленях пригрелась пара белых мышек, и их компания меня радует.
– Вот блин! – я хлопаю себя по лбу и этим бужу мышей.
– Не было никакого яда, понимаете? – я зажимаю каждую в кулаке, смотрю на то, как двигаются их маленькие розовые носики. – Фэзиг астматик, да и сердце у него слабое. Стресс, едко пахнущие реактивы, уверенность в том, что он достиг успеха в сотворении всемирного зла, сделали своё дело. Колян обжабался непонятно чем, наверняка не попал в вену. Но даже если это был антидот, то в таком количестве он не пошел ему на пользу. С Мариной Палной всё ясно – отравилась. Может, от утраченной любви, а может, тоже была уверена в том, что яд – настоящий. Пацан увидел всё это – взрослые люди мрут, как мухи в мучениях, был уверен, что его ждёт та же участь, и застрелился.
Мышки притихли и смотрели на меня понимающим взглядом, я буднично призналась:
– А бокс смахнула я. Если честно, думала сработает – просто хотела умереть. Но умерли все остальные, а я цела и невредима. Вот такая ирония судьбы, мои подопытные мышата.
Грызунов моё заявление не впечатлило.
– Но какого хрена никто не приехал? – задала я свой последний вопрос, убрала мышек в карман халата и ощутила небывалое чувство свободы.