В то утро Марья Степановна допивала чай, когда в дверь позвонили. Она глянула на часы — половина девятого. Кто в такую рань? Соседка тётя Нюра обычно позже заходит за солью, почтальонка носит пенсию после обеда.
На пороге стояла дочь. Катя. С огромным животом, заплаканная, с сумкой через плечо.
- Мам, привет, - выдохнула она и шагнула через порог, даже не разуваясь.
- Катенька! Что случилось? - Марья Степановна всплеснула руками. - Ты же должна в роддом на днях? А где Серёжа?
- Никого нет, - буркнула дочь, проходя на кухню. - Мы разбежались.
Марья Степановна прижала руку к груди. Сердце забилось часто-часто, как всегда за последние годы, когда что-то не так.
- Как разбежались? Ты же на сносях! Куда он делся?
- К другой ушёл, - Катя села на табуретку, уронила голову на руки. - К Маринке. К твоей подруге.
В комнате стало тихо. Только часы с кукушкой мерно тикали, отсчитывая секунды. Марья Степановна смотрела на дочь и не верила.
- К какой Маринке? - переспросила она тихо.
- К Марине Владимировне. С которой ты на даче сидишь, огурцы солишь. К лучшей подруге твоей.
Ноги стали ватными. Марья Степановна опустилась на табуретку напротив. Перед глазами поплыло.
Маринка. Мариночка. Сорок лет дружбы. Вместе в институт поступали, вместе детей растили, вместе на даче копались, вместе чаи гоняли до полуночи. Крёстная Катькина. Кто ж знал...
- Когда? - спросила Марья Степановна, чувствуя, как в груди разрастается холод.
- Давно, - Катя вытерла слёзы рукавом. - Я дура была, не замечала. Он всё к вам на дачу рвался, помогал, картошку копал. А я радовалась: какой хороший зять, тёще помогает. А он к ней помогал.
Чайник на плите закипел и засвистел, но Марья Степановна не двигалась. Сидела, смотрела в одну точку на скатерти, той самой, которую они с Маринкой вместе покупали на рынке лет двадцать назад.
Три недели Катя прожила у матери. Молчаливая, злая, на вопросы не отвечала, только гладила живот и смотрела в окно. Марья Степановна хлопотала вокруг, варила борщи, пекла пирожки, пыталась согреть дочь заботой. А сама ночами не спала, ворочалась, думала.
Маринка не звонила. И она не звонила. Что говорить? «Ты зачем зятя увела?» Смешно. Стыдно.
Соседка тётя Нюра заходила, спрашивала, почему Катя у матери живёт. Марья Степановна отмалчивалась, говорила: «Муж в командировке». А у самой внутри всё кипело.
В ночь, когда Катю увезли в роддом, Марья Степановна сидела в приёмном покое одна. Зятя не позвали. Маринку тем более. Сидела на жёстком стуле, сжимала в руках пакет с передачей и молилась. Хотя в бога не верила.
Утром родилась девочка. Три двести, пятьдесят сантиметров, здоровая. Марья Степановна через стекло смотрела на крошечный свёрток и плакала. Первая внучка. Первая кровинка.
Катю выписали через пять дней. Забрали на такси, привезли к матери. Дочь была бледная, молчаливая, ребёнка держала бережно, но без той радости, которую ждёшь от молодой матери.
- Как назвали? - спросила Марья Степановна, когда Катя уложила малышку в кроватку, ту самую, в которой когда-то сама Катя спала.
Катя помолчала, потом сказала, глядя в стену:
- Марина.
У Марьи Степановны руки задрожали. Она стояла посреди комнаты и смотрела на дочь, не веря своим ушам.
- Как? - переспросила она.
- Марина, - повторила Катя. - В честь крёстной. Она же крёстная, имеет право.
В груди похолодело так, будто в сердце воткнули ледышку. Марья Степановна молча развернулась и вышла из комнаты. Прошла на кухню, села на табуретку, уставилась в окно. За стеклом моросил дождь, по стеклу текли капли, и ей казалось, что это её слёзы текут, хотя глаза были сухие.
Она просидела так до вечера. Катя не выходила, кормила ребёнка, укачивала, что-то напевала. А Марья Степановна всё сидела и смотрела, как темнеет небо.
Вечером она достала с антресолей старый чемодан. Тот самый, с которым когда-то приехала в этот город, совсем девчонкой. Открыла, вытряхнула пыль. И начала собирать вещи.
Катя вышла на кухню, когда уже стемнело. Увидела чемодан, замерла.
- Мам, ты куда?
- К тёте Нюре поживу, - ответила Марья Степановна, не оборачиваясь. - У неё комната свободная.
- Зачем?
Марья Степановна повернулась. Посмотрела на дочь долгим, тяжёлым взглядом.
Катя, ты моя дочь. Я тебя простила. Я тебя приняла. Я ночами не спала, когда ты в роддоме лежала. Я внучку вынянчу, если надо. Но имя... - голос её дрогнул. - Имя этой женщины я в своём доме слышать не буду.
Катя побледнела.
- Мам, ты чего? Это просто имя. Она же крёстная...
- Она не крёстная, - перебила Марья Степановна. - Она та, кто твоего мужа увела. Та, кто мою семью разрушила. И ты называешь мою внучку в её честь. Зачем? Чтобы я каждый день, всегда, когда внучку зову, эту гадину вспоминала?
Мам, ну ты драматизируешь...
- Я не драматизирую, - Марья Степановна застегнула чемодан. - Я просто ухожу. Поживу у тёти Нюры, там и буду к вам приходить, нянчиться. А здесь... здесь мне теперь не место.
Она взяла чемодан и пошла к двери. Катя стояла в коридоре, бледная, растерянная, прижимая к себе спящую девочку.
- Мам, прости... Я не подумала...
- Вот именно, - ответила Марья Степановна, не оборачиваясь. - Не подумала. Всю жизнь не думаешь. А мне семьдесят, я думать за тебя устала.
Дверь закрылась.
У тёти Нюры было тесно, но чисто. Комнатка маленькая, кровать скрипучая, зато окна во двор и чай с мятой по вечерам. Марья Степановна прожила там месяц.
Катя приходила каждый день. Сначала молча, потом начала говорить. Извиняться. Объяснять, что ей было плохо, что она хотела сделать назло Серёже, что не думала о матери. Плакала.
На сороковой день Марья Степановна взяла внучку на руки в первый раз. Девочка смотрела на неё серьёзными глазами, такими похожими на Катины в детстве, и сосала кулачок.
- Мариночка, - сказала Марья Степановна тихо. - Внученька.
Имя царапнуло, как стеклом по сердцу. Но девочка была ни в чём не виновата.
Вечером того же дня она вернулась домой. Катя встретила её у порога, бросилась на шею, зарыдала.
- Мамочка, прости меня, дуру...
- Ладно, - сказала Марья Степановна, гладя дочь по голове. - Живите. Только знай: если ещё раз... Даже не думай.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Достала из серванта мамин сервиз, тот самый, с васильками. Налила себе чаю, села у окна.
За окном смеркалось, во дворе гуляли дети, где-то лаяла собака. Обычный вечер, обычная жизнь.
Через неделю пришло письмо от Маринки. Короткое, на одной страничке: «Прости, если сможешь. Я уезжаю. Навсегда».
Марья Степановна прочитала, сложила письмо обратно в конверт и выбросила в мусорное ведро.
А вечером Катя принесла маленькую Марину и сказала:
- Мам, мы дома будем звать её Машенька. Можно? Чтобы тебе легче было.
Марья Степановна посмотрела на внучку, на её крошечные пальчики, на смешные складочки на щеках.
- Машенька, - повторила она. - Хорошее имя. Русское.