Солнце уже клонилось к закату, окрашивая свинцовые купола Топкапы в теплый медовый цвет, когда процессия Хатидже Султан миновала Ворота Приветствия. Стражники склонили головы, узнавая богатую карету дочери Валиде Эметуллах султан.
В покоях Эметуллах султан царил полумрак, пахло лекарственными травами и ладаном. Хатидже султан вошла без лишнего шума, жестом отослала прислужниц и замерла на пороге.
— Матушка? — голос ее, обычно властный, сейчас звучал мягко, почти по-девичьи.
Валиде Эметуллах Султан, кутавшаяся в шали у низкого столика с чашкой остывшего шербета, подняла глаза. Усталость последних недель разгладилась в ее взгляде при виде дочери.
— Доченька, — Эметуллах султан протянула руку, и Хатидже султан, забыв о дворцовом этикете, опустилась на колени рядом с матерью, прижавшись щекой к ее ладони.
Они говорили о многом: о здоровье внуков, о последних дворцовых сплетнях, о том, как похудел главный садовник. Но Хатидже видела то, что скрывалось за ровным тоном матери — тень одиночества в этих величественных стенах и старость матери.
— Матушка, — Хатидже подалась вперед, глаза ее заблестели от внезапной идеи. — Во дворце так тихо… Слышен только шепот служанок да шаги евнухов. Давно уже не было настоящего праздника.
Эметуллах султан чуть заметно усмехнулась, поглаживая дочь по голове.
— Праздники? Дитя моё, для праздников нужно сердце, а не только повод.
— Тогда пусть сегодня сердцем будет моя любовь к Вам, — Хатидже султан сжала руки матери. — Давайте устроим праздник. Прикажите открыть Большой зал. Пусть музыканты играют так, чтобы слышно было в Галате, пусть привезут сладости из Египта, и пусть во дворец войдет смех!
Эметуллах султан долго смотрела на дочь. В её глазах, видевших казни, интриги и предательства, вдруг затеплился тот самый огонек, который Валиде султан прятала глубоко внутри — огонек женщины, которая когда-то тоже любила танцевать.
— Ты права, дочь моя, — тихо сказала она, и в ее голосе послышались нотки прежней повелительницы. — Слишком долго наш дворец походит на склеп. Пусть будет праздник.
Хатидже султан просияла той искренней радостью, которую она позволяла себе лишь в присутствии матери.
— Я сама всем займусь! Мы повесим самые яркие ткани, зажжем тысячу свечей…
Хатидже султан, смеясь сквозь подступившие слезы счастья, прижалась к матери. В этот момент они были не Валиде султан и не дочерью султана, а просто матерью и дочерью, решившими подарить этому старому, уставшему от интриг дворцу немного жизни.
Султан Ахмед откинулся на подушки, наблюдая за игрой света на лезвии своего кинжала. Ужин был накрыт в его личных покоях: золотые блюда ломились от гранатов, инжира и молодого ягненка, источавшего аромат тмина и меда. Он ждал.
Дверь бесшумно открылась, вошел главный евнух, и по тому, как тот мялся у порога, Ахмед понял — случилось нечто, что в его дворце случалось крайне редко.
— Повелитель, — голос евнуха дрогнул. — Пленница, герцогиня Маргарита... Она отказалась идти. Она сказала... — евнух запнулся, подбирая слова, чтобы смягчить удар.
— Что она сказала? — голос султана прозвучал обманчиво спокойно, но пальцы сильнее сжали рукоять кинжала.
— Она сказала передать, что не наложница и не танцовщица, чтобы являться по первому зову. И что если султан желает ее видеть, то волен... волен прийти сам.
Тишина в покоях стала такой плотной, что, казалось, можно было услышать, как потрескивают фитили свечей. Лицо султана Ахмеда окаменело. Гнев — горячий, южный, османский — полыхнул в его глазах.
— Что? — переспросил он, вставая. Ростом он был невысок, но в этот миг, казалось, заполнил собой весь зал. — Эта неверная собака смеет указывать мне, где и когда я могу ее видеть?!
Он сделал шаг к двери, намереваясь, видимо, отдать приказ, способный заставить содрогнуться весь дворец. Но на полпути остановился.
Гнев в его глазах сменился чем-то иным — холодным интересом хищника, наткнувшегося на дичь, которая посмела огрызнуться.
— Хорошо, — выдохнул он сквозь зубы, и это «хорошо» прозвучало страшнее любого крика. — Она хочет, чтобы я пришел? Она желает играть в эти игры?
Султан Ахмед резким движением сорвал с плеч верхний кафтан, бросив его на руки остолбеневшему евнуху, и направился к выходу.
— Господин, позвольте я пойду вперед, предупрежу стражу... — попытался вмешаться евнух.
— Молчать! — бросил султан, не оборачиваясь. — Я сам открою дверь этой дерзкой женщине. Посмотрим, как долго продержится ее спесь, когда она увидит своего господина на пороге.
Он шел по коридорам гарема быстрым, решительным шагом. Стража при виде разгневанного повелителя в одном жилете, расшитом драгоценными камнями, но без верхнего облачения, вжималась в стены. Гнев гнал султана Ахмеда вперед, но где-то в глубине души шевелилось удивление: он привык к покорности, к трепету. А эта женщина... Она вела себя так, словно он был не султаном, а назойливым ухажером.
Достигнув двери, он жестом приказал страже отойти. Двери отворились и он вошел в комнату.
— Ты... — начал он, но остановился, увидев ее.
Герцогиня стояла у маленького забранного решеткой окна, спиной к нему. Платье ее было измято, волосы растрепаны, но осанка оставалась столь прямой и гордой, словно она все еще находилась в зале своего замка.
— Я здесь, — тихо, но с нажимом произнес Ахмед, заставляя ее обернуться. — Ты хотела видеть меня в своей клетке? Я пришел.
Взгляд герцогини оставался сухим и гордым. Она медленно обернулась к султану, скрестив руки на груди — жест, который в Европе сочли бы вызывающим, а здесь, в сердце Османской империи, граничил с безумием.
— Я не звала тебя, — спокойно произнесла Маргарита на ломаном, но понятном османском языке. Ее обучали османскому языку.— Ты пришел сам. Значит, слова что-то значат для тебя.
Султан Ахмед усмехнулся, проходя внутрь и садясь на диван словно это был трон. Он смотрел на нее снизу вверх, но взгляд его был взглядом хозяина.
— Ты быстро учишь слова, — отметил он. — Это хорошо. Потому что учить тебе придется много.
Она вскинула подбородок:
— Я уже знаю три языка. Твой — четвертый. Я справлюсь.
— Язык — это только начало, — султан Ахмед обвел рукой маленькую комнату. — Это не навсегда. Скоро ты покинешь эту комнату и перейдешь в гарем к остальным девушкам.
При этих словах Маргарита побледнела, но не дрогнула.
— Я не стану частью твоего зверинца, султан. У меня есть имя, титул и гордость. Я герцогиня, а не рабыня.
Султан Ахмед медленно поднялся, приблизившись к ней вплотную. Она отступила на шаг, упершись спиной в холодную стену.
— Твоя гордость, — тихо, почти ласково произнес он, — это то, что я в тебе ценю. Но твое заблуждение, — его голос стал жестче, — в том, что ты считаешь себя гостьей.
Он отступил, давая ей вздохнуть, и продолжил, чеканя каждое слово:
— Ты никогда не вернешься на родину, Маргарита. Забудь дорогу в Европу. Для твоих братьев ты мертва. Для твоих женихов — потеряна. Для твоего Бога — ты в руках неверных, и они уже отпели тебя.
— Лжешь! — выдохнула она, но в глазах мелькнула тень сомнения.
— Я никогда не лгу тем, кого беру в свой дом, — Ахмед покачал головой.
Она закрыла глаза, и султан Ахмед увидел, как дрогнули ее ресницы. Всего на мгновение. Когда она открыла глаза, в них стояли слезы, но она не позволяла им упасть.
— Тогда убей меня, — тихо сказала герцогиня.
— Зачем? — Ахмед склонил голову к плечу, разглядывая ее, как диковинную птицу. — Чтобы лишить себя удовольствия видеть, как гордая европейская роза укореняется в моем саду?
Он сделал шаг к двери, но на пороге обернулся:
— Ты выучишь наш язык. До тонкостей. Ты выучишь законы гарема. Ты выучишь, когда молчать и когда говорить, когда опускать глаза и когда поднимать. — Его голос звенел сталью. — Потому что отныне это твой мир. Другого у тебя не будет.
— А если я откажусь? — в ее голосе прозвучал вызов.
— Отказаться от еды? — усмехнулся султан Ахмед. — Отказаться дышать? Ты будешь учиться, потому что инстинкт выживания сильнее гордости.
Он уже взялся за дверную ручку, когда она выкрикнула ему в спину:
— Ты сломаешь меня, султан? Добьешься моего падения?
Султан Ахмед обернулся. В полумраке его глаза блеснули:
— Нет, герцогиня. Я не ломаю драгоценности. Я лишь меняю оправу. И однажды ты сама удивишься, глядя в зеркало и видя там не европейскую герцогиню, а женщину, достойную моего дворца. Ах да, кажется теперь твое имя Махпери. Не Маргарита ты отныне, а Махпери...
Дверь захлопнулась.
Маргарита сползла по стене, закрыв лицо руками. За окнами дворца шумел Стамбул — чужой, враждебный, но такой живой. И где-то в глубине души, там, где страх встречался с любопытством, она уже знала: он прав. Выживают только те, кто принимает новые правила игры.
Воздух в гареме дрожал от музыки и аромата цветочных масел. Сегодня Топкапы праздновал просто потому, что Валиде-султан решила: дворцу нужна жизнь. Служанки сновали с подносами, уставленными шербетом и рахат-лукумом, в углу играли музыканты, а молодые наложницы, сверкая обнаженными щиколотками, танцевали под звон цимбал.
Валиде-султан восседала на возвышении, наблюдая за происходящим с величавым спокойствием. Но глаза ее, видевшие сотни таких праздников, зорко следили за каждым уголком зала.
Бану-хатун стояла поодаль недовольная все еще тем, что падишах привез новую наложницу. Эметуллах султан жестом подозвала ее к себе, и улыбка на лице молодой женщины слегка померкла.
— Подойди, Бану, — голос Валиде звучал ласково, но стальные нотки в нем заставили Бану ускорить шаг.
— Валиде-султан, праздник чудесен!
— Я знаю, где ты была позавчера, — перебила Валиде, не повышая голоса. Взгляд ее скользнул по лицу Бану, как лезвие кинжала. — Ты ходила новой пленнице. К герцогине.
Бану побелела, но нашла в себе силы кивнуть:
— Я хотела… познакомиться. Узнать, что за женщина удостоилась гнева повелителя и его… интереса.
Валиде медленно поставила чашу с шербетом на низкий столик. Музыка играла, девушки смеялись, но для Бану мир сузился до двух глаз пожилой женщины, в которых горел холодный огонь власти.
— Ты хотела удовлетворить свое любопытство, — поправила Валиде султан. — Или, может быть, проверить, насколько опасна новая игрушка повелителя?
— Нет, что вы, я лишь…
— Молчи, — тихо, но властно оборвала ее Валиде султан. — Я не закончила.
Она подалась вперед, и Бану невольно склонила голову, чувствуя тяжесть царственного гнева.
— Эта женщина — не просто пленница. Она — вызов. Европейская гордость, запертая в клетке. Повелитель еще не решил, что с ней делать, но он уже решил, что она останется здесь. Надолго. Возможно, навсегда.
Валиде султан выдержала паузу, давая словам улечься в сознании Бану.
— Поэтому слушай меня внимательно, хатун. Я не потерплю никаких проблем. Ни интриг против нее, ни попыток подружиться с ней, ни выяснения отношений. Она — собственность султана, и трогать ее без спроса — трогать собственность повелителя.
— Я понимаю, Валиде-султан, я лишь проявила участие…
— Участие? — усмехнулась Валиде султан. — В гареме нет участия, девочка. Здесь есть выживание. И если твое «участие» приведет к ссоре, к слезам, к тому, что султан будет отвлечен от государственных дел вашими разборками…
Валиде султан замолчала, и в этом молчании повисла угроза тяжелее любого крика.
— То что? — еле слышно спросила Бану.
— То ты отправишься в Старый дворец, — отчеканила Валиде султан. — Будешь доживать свой век среди забытых наложниц и пауков. Будешь вспоминать этот праздник, эту музыку и этот разговор, сидя у окна и глядя, как по Босфору плывут корабли в тот мир, откуда тебя изгнали.
Бану затрясло. Старый дворец был синонимом смерти при жизни — ссылки для провинившихся, куда отправлялись доживать свой век те, кого перестали замечать.
— Я все поняла, Валиде-султан. Клянусь, я не приближусь к ней без позволения. Я буду тише воды, ниже травы.
Валиде султан откинулась на подушки, и лицо ее вновь обрело выражение благодушной старухи, наслаждающейся праздником.
— Вот и умница. А теперь иди, поешь шербета. Вон, какие красивые дыни привезли из Египта. И улыбайся. Сегодня праздник.
Бану поклонилась и попятилась, чувствуя спиной взгляд, прожигающий тонкую ткань ее шальвар. Только отойдя на безопасное расстояние, она позволила себе выдохнуть.
В центре зала девушки кружились в танце. Музыка играла громче прежнего. А Валиде-султан, пригубив шербет, проводила взглядом удаляющуюся Бану. Бану хатун присев за столик к остальным девушкам, подумала: «Выживешь ли ты, европейская роза, в этом змеином гнезде? Или сожрут тебя раньше, чем султан наиграется?»
Праздник продолжался.