Утром Нина Ивановна проснулась раньше будильника. Лежала с открытыми глазами, смотрела в высокий потолок старой сталинки и слушала, как за стеной сосед сверлит перфоратором. Ремонт у них который месяц. Пыльно, шумно, но жаловаться не пойдешь — люди дело делают.
Семьдесят лет.
Цифра крутилась в голове, не помещалась, казалась чужой. Вчера ещё было пятьдесят, потом шестьдесят — и вот. Внучка Аленка вчера звонила из Питера, голосом щебетала: «Бабуль, с юбилеем, я тебе открытку подписала, дойдет через недельку, наверное». Дочка Лена в Вотсапе написала: «Мам, с праздником!». И смайлик с тортиком.
Сын должен был приехать сегодня. Обещал. Димка. Сорок пять лет ему уже, а всё Димка. Нина Ивановна встала, накинула халат, прошлепала на кухню. Поставила чайник, достала из холодильника остатки вчерашнего салата, но есть не хотелось. Смотрела в окно на серый московский двор, на голые ветки тополей, на бабку с тележкой, которая тащилась к помойке.
Надо стол накрывать. Хоть и не ждет она гостей толпой. Лена с мужем обещали подъехать к вечеру, Дима сказал — после обеда. Соседка тетя Рая забежит на чай, ну и хватит.
Нина Ивановна достала из серванта праздничный сервиз «Кобальтовая сетка». Ещё мамин. Мама берегла его для особых случаев, а теперь он просто стоит, пылится. Красивые чашки с золотым ободком, тарелки тонкие, почти прозрачные. Раз в год достает, протрет и обратно. Сегодня можно и достать.
Она накрыла стол белой скатертью, той самой, с ришелье, которую привезла из Риги ещё в восьмидесятом. Аккуратно расставила тарелки, разложила приборы. В хрустальную вазочку насыпала конфеты «Мишка на Севере», Димкины любимые. В детстве он их уплетал за обе щеки, а потом ковырял ложкой, выискивая, где орех побольше.
Вспомнила — и защемило сердце. Маленький Димка, вихрастый, в коротких штанишках, бежит к ней с букетом одуванчиков. «Мама, смотри, это тебе!». А она тогда на кухне картошку жарила, отмахнулась: «Отойди, Дима, горячим брызнет». И одуванчики эти так и остались на табуретке, завяли.
Эх, жизнь.
В дверь позвонили ровно в час. Нина Ивановна поправила волосы, одернула кофту, надетую специально для сегодняшнего дня — синюю, с брошкой, которую муж когда-то подарил. Открыла.
На пороге стоял Димка. Один. Без жены, без детей. В руках — букет хризантем из ларька у метро, дешевый, в целлофане.
- Мам, привет, - он чмокнул её в щеку, сунул цветы. - С юбилеем.
- Проходи, сынок, - засуетилась Нина Ивановна. - Раздевайся, проходи на кухню. Я там стол накрыла.
Димка прошел, мельком глянул на сервиз, на хрусталь, на салфетки. Сел на табуретку, положил локти на стол. Молчит.
- Ты как? - спросила Нина Ивановна, ставя чайник. - Работа как?
- Нормально, - буркнул Димка. - Работа как работа.
- А Света? Дети?
- Света ушла, - сказал он без выражения. - К матери уехала.
Нина Ивановна замерла с чайником в руках.
- Как ушла? Когда? Дим, ты чего молчал?
- А что говорить? - он дернул плечом. - Дела семейные. Не лезь.
Она поставила чайник на плиту, села напротив. Сердце колотилось где-то в горле. Вот так. Сын пришел на её годовщина сообщить, что семья разваливается. Или не сообщить, а просто так, между прочим.
- Дим, может, всё наладится? - осторожно спросила она. - Вы же столько лет вместе...
- Мам, отстань, - отрезал он. - Ничего не наладится. Я устал. От всего устал. От работы, от неё, от детей, от жизни.
Он замолчал, уставившись в одну точку на скатерти. Нина Ивановна смотрела на его седые виски, на глубокие морщины у рта, на мешки под глазами. Сын. Маленький её мальчик. А выглядит старше своих лет.
- Ты поешь, - сказала она тихо. - Я пирожков напекла. С капустой, как ты любишь.
Она пододвинула к нему тарелку с пирожками, домашними, румяными. Димка машинально взял один, откусил, прожевал. Лицо его оставалось каменным.
- Мам, - сказал он вдруг, глядя ей прямо в глаза. - А ты зачем меня родила?
У Нины Ивановны руки похолодели. Она смотрела на сына и не узнавала его. Чужой человек сидел за её праздничным столом, на её лучшей скатерти, и спрашивал такое.
- Дима... - выдохнула тихо. - Что ты говоришь?
- Я серьёзно, - голос его был ровным, почти спокойным. - Вот зачем? Чтобы я всю жизнь мучился? Чтобы работу эту дурацкую искал? Чтобы бабы от меня уходили? Чтобы я сидел тут с тобой и делал вид, что у нас семья?
- Дима! - вскрикнула Нина Ивановна.
- Что «Дима»? - он встал из-за стола, заходил по маленькой кухне. - Ты меня родила, а дальше что? Отец ушел, когда мне пять было. Ты на трёх работах пахала, я рос сам по себе. В школе били, ты не знала. В армии чуть не спился, ты не знала. Женился на дуре, ты молчала. А теперь сидишь тут, скатерку постелила, сервиз достала. Думаешь, конфетами всё заешь?
Нина Ивановна молчала. В ушах шумело. Слова сына били наотмашь, каждый звук — как пощёчина. Она смотрела на «Мишек на Севере» в хрустальной вазочке и вспоминала, как покупала их в Елисеевском, специально для него, думала — обрадуется.
- Дима, прости, - сказала она тихо. - Я не знала... Я старалась...
- Старалась она, - усмехнулся Димка. - Все вы стараетесь. А жить нам с этим. Я Светке в глаза смотреть не могу, потому что я такой же, как отец. Тоже уйду, тоже брошу. Гены у меня такие, твои гены.
Он сел обратно, уронил голову на руки. Плечи его вздрагивали. Нина Ивановна смотрела на седой затылок сына и чувствовала, как внутри неё что-то обрывается, падает в пустоту.
Так они сидели долго. За стеной сверлил сосед, на лестничной клетке хлопнула дверь, где-то лаяла собака. Обычная жизнь за окном, обычный день. А у неё на кухне рушился мир.
Нина Ивановна встала, подошла к серванту. Достала с верхней полки старую обувную коробку, перевязанную бечевкой. Поставила на стол перед сыном.
- Это тебе, - сказала она.
Димка поднял голову, посмотрел на коробку мутными глазами.
- Что это?
- Развяжи.
Он развязал бечевку, снял крышку. В коробке лежали стопки писем, пожелтевших конвертов, открыток. И толстая тетрадь в дерматиновом переплете.
- Что это? - повторил Димка.
- Письма отца, - сказала Нина Ивановна. - Он мне писал каждый месяц. Всю жизнь. Даже после развода. Я тебе не говорила, думала, зачем? А тетрадь — это мой дневник. Я его вела, пока ты маленький был.
Димка взял в руки верхний конверт. На штемпеле — 1978 год.
- Читай, - сказала Нина Ивановна. - Там всё написано. Почему он ушел. Почему я одна тебя растила. Почему на трёх работах пахала. И почему я тебя родила.
Она вышла из кухни, прошла в комнату, села в своё кресло у окна. За стеклом всё так же серо и тоскливо, но ей вдруг стало легче дышать. Сорок лет носила в себе эту коробку. Сорок лет ждала момента.
Через час Димка вышел из кухни. В руках держал одно письмо, самое верхнее. Подошел, сел на корточки перед её креслом, взял за руку.
- Мам, - голос его охрип. - Я не знал. Прости меня.
- За что, сынок? - погладила она его по голове.
- За всё. За слова эти. За дурость. За жизнь.
Она молчала, только гладила его седые волосы. Как в детстве, когда он болел и она сидела у кроватки, боялась отойти.
- Мам, - сказал Димка. - А можно я это себе оставлю? Письма. И дневник.
- Тебе и оставила, - ответила Нина Ивановна. - Для того и берегла.
Вечером приехала Лена с мужем, привезли торт и цветы. Димка сидел с ними, разливал чай по «Кобальтовой сетке», даже улыбался. А когда уходил, обнял мать крепко-крепко и шепнул в ухо:
- Я к тебе завтра зайду. Ладно?
- Заходи, сынок, - ответила она. - Заходи.
Закрыв за ним дверь, Нина Ивановна прошла на кухню, убрала остатки еды, сложила посуду в раковину. На столе осталась только хрустальная вазочка с конфетами. Она взяла одну, развернула фантик, откусила.
«Мишка на Севере». Вкус детства. Вкус жизни.