Шесть утра в подмосковном городке — это время синих теней и молочного тумана, который лениво ползет по засыпающим клумбам. Вероника проснулась не от будильника и не от привычного солнечного луча, бьющего прямо в левый глаз. Ее разбудила жажда — сухая, колючая, заставившая горло сжаться.
Она приподнялась на локте, стараясь не потревожить спящего рядом Павла. Муж дышал ровно, мерно, как человек с абсолютно чистой совестью и оплаченными налогами. Его плечо, высунувшееся из-под байкового одеяла, казалось Веронике надежным утесом, за которым она пряталась последние двенадцать лет. Она улыбнулась одними уголками губ: «Моя скала».
Босиком, стараясь не скрипеть старым паркетом (Павел всё обещал его перестелить, да руки не доходили — то работа в проектном бюро, то дача, то рыбалка с тестем), Вероника вышла в коридор. Дом дышал привычными запахами: лавандовым кондиционером для белья, вчерашним яблочным пирогом и едва уловимым ароматом мужского одеколона.
У самой двери кухни она замерла. Из-за приоткрытой двери лился неяркий свет вытяжки, и слышался приглушенный шепот.
Вероника застыла. Грабители? Но почему тогда пахнет свежезаваренным кофе? Она прижалась плечом к косяку, и сердце ее ухнуло куда-то в район желудка.
— Да пойми ты, мать, я больше не могу, — голос Павла звучал глухо, с надрывом, который он никогда не позволял себе при ней. — Я как в коконе. Она же святая. Ни слова против, ни взгляда косого. Я домой иду как на каторгу, потому что знаю: сейчас меня встретят улыбкой, горячим ужином и вопросом «как дела на работе». А мне выть хочется от этой правильности!
Вероника почувствовала, как пальцы на ногах начали неметь. Вторым голосом была свекровь, Анна Ильинична. Она жила в соседнем подъезде и, судя по всему, зашла по привычке «на ранний чаёк», благо ключи у нее были.
— Пашенька, тише ты, разбудишь, — зашипела Анна Ильинична. — Верочка — золото. Таких жен сейчас со свечой не найдешь. Дом полная чаша, дети пристроены, ты всегда обстиран, наглажен. Чего тебе не хватает, ирод?
— Остроты мне не хватает, мама! — Павел со стуком поставил чашку на стол. — Я вчера ту сумку, ну, которую она просила на годовщину, специально не купил. Сказал, что денег нет. Думал, ну хоть сейчас сорвется, выскажет мне, что я неудачник, что обещал и не сделал. А она? «Ничего страшного, Пашенька, мне и старая нравится, главное — что мы вместе». Ты понимаешь? Она меня душит своей добротой. Я смотрю на нее и чувствую себя последним гадом. Я уже три месяца… — он запнулся, и в кухне повисла звенящая тишина.
Вероника перестала дышать. Вода, за которой она пришла, теперь казалась ей ядом, который она уже выпила.
— Что «три месяца»? — в голосе Анны Ильиничны послышался страх. — Пашка, не смей. Только не говори мне…
— Три месяца я специально задерживаюсь. Просто сижу в парке на лавке. Или в машине у гаражей. Жду, когда она уснет. Потому что не могу больше играть в эту идеальную семью. Мне кажется, если я сейчас уйду, она и тогда скажет: «Иди, дорогой, я тебе шарфик повяжу, на улице холодно». Это же не жизнь, мама. Это гербарий. Красиво, сухо и мертвечиной пахнет.
Свекровь тяжело вздохнула. Слышно было, как заскрипел стул.
— Глупый ты. Любовь — это когда тихо. А когда громко — это пожар, от него только пепел остается. Ты думаешь, та твоя… как её… Леночка из отдела кадров, будет тебе пироги печь, когда у тебя спину прихватит?
— При чем тут Леночка? — раздраженно бросил Павел. — При том, что с ней я живой. Я могу быть злым, могу быть глупым. А с Верой я — памятник идеальному мужу. Я решил, мама. Завтра, после ее дня рождения, я скажу. Хватит. Пусть найдет себе такого же святого, как сама. А я хочу просто дышать.
Вероника медленно, по миллиметру, отступила назад. Пятки коснулись холодного линолеума коридора. Она не помнила, как вернулась в спальню. Легла, натянула одеяло до самого подбородка и закрыла глаза.
Внутри было пусто. Не было ни слез, ни ярости, ни желания ворваться в кухню и разбить все чашки. Было только странное, отстраненное удивление. Значит, её любовь была для него удавкой? Её забота — клеткой?
Она вспомнила, как вчера тщательно выбирала рецепт крема для праздничного торта. Как радовалась, что купила ему новые рубашки, которые так подходят к его глазам.
«Гербарий», — эхом отозвалось в голове.
За окном окончательно рассвело. Небо окрасилось в тревожный розовый цвет. Вероника слушала, как на кухне хлопнула дверь — Анна Ильинична ушла. Затем послышались шаги Павла. Он вошел в спальню тихо-тихо, как вор. Вероника заставила себя дышать ровно, имитируя глубокий сон.
Он лег рядом. Она кожей чувствовала исходящий от него холод и запах того самого кофе. Раньше этот запах означал уютное утро. Теперь он пах предательством.
Павел осторожно коснулся её плеча, поправил одеяло — привычный жест, который еще пять минут назад она сочла бы проявлением нежности. Сейчас она поняла: это была привычка дрессировщика, проверяющего, крепко ли спит зверь в клетке.
«Завтра, после дня рождения», — пронеслось у неё в мыслях.
Завтра ей исполнится тридцать пять. И это будет первый день рождения, когда она не подаст ему завтрак в постель.
Вероника открыла глаза и уставилась в потолок. Тень от люстры напоминала огромного паука. Она вдруг поняла, что больше не хочет пить. Жажда прошла. На её место пришла ледяная, прозрачная ясность.
Если он хочет увидеть её «живой», если его тошнит от её совершенства — что ж. Она всегда была отличницей. И этот урок она тоже выучит на «пятерку». Только результат ему вряд ли понравится.
Вероника повернулась на бок, спиной к мужу, и впервые за много лет не загадала ничего хорошего на завтрашний день. Она просто ждала, когда наступит финал этой долгой, приторно-сладкой пьесы.
Утро дня рождения обычно начиналось в этой семье как по нотам. Вероника вставала в половине седьмого, чтобы к пробуждению Павла дом наполнился ароматом корицы и свежемолотого арабики. Она пекла его любимые блинчики с творожным кремом, надевала чистый, накрахмаленный фартук с вышивкой и встречала мужа лучезарной улыбкой. «С днем рождения меня, любимая», — говорил он, целуя её в макушку. И она верила, что это и есть счастье.
Но в это утро всё пошло не по сценарию.
Будильник прозвенел в 7:00. Вероника открыла глаза, глядя в серый потолок. Рядом зашевелился Павел. Он привычно протянул руку, ожидая, что жена уже упорхнула на кухню «творить магию». Его ладонь наткнулась на холодную ткань её ночной сорочки.
— Вера? Ты чего? Проспала? — голос Павла был хриплым, удивленным.
Вероника медленно повернулась к нему. В её глазах не было привычного обожания. Была лишь тихая, зеркальная гладь.
— Нет, Паша. Я просто не хочу вставать.
Она потянулась, заложив руки за голову, и демонстративно уставилась в окно. Павел замер. Такого начала дня за двенадцать лет брака не случалось ни разу. Даже когда она болела гриппом с температурой под сорок, она умудрялась организовать завтрак через службу доставки.
— А... ну да, — он неловко кашлянул. — У тебя же праздник. Отдыхай, конечно. Я сам... я сейчас что-нибудь придумаю.
Он поднялся, натянул халат и вышел. Вероника слышала, как на кухне что-то упало — видимо, крышка от чайника. Потом воцарилась тишина. Павел не умел пользоваться кофемашиной. Точнее, он умел, но за годы «святости» жены напрочь забыл, куда засыпать зерна и куда заливать воду.
Через двадцать минут он вернулся. В руках у него был поднос. Зрелище было жалким: подгоревший тост, на котором сиротливо лежал кусок сыра, и кружка растворимого кофе — он нашел банку, которую Вероника держала «на всякий случай» для сантехников.
— Вот, Верочка. С днем рождения. Ты извини, я не так мастерски, как ты...
Вероника села в кровати. Она взяла тост, откусила кусочек и поморщилась.
— Подгорело, Паш. И кофе горький.
Павел застыл с протянутой рукой. В его глазах мелькнуло искреннее изумление, смешанное с обидой. Обычно в таких ситуациях Вероника говорила: «Ой, какой ты молодец, так трогательно! Это самый вкусный завтрак в мире!»
— Ну... я старался, — буркнул он.
— Стараться и сделать хорошо — разные вещи, — спокойно ответила она, отставляя поднос на тумбочку. — Ладно, иди в душ. Мне нужно собраться.
Весь день Павел вел себя как человек, наступивший на мину, которая почему-то не взорвалась сразу, а начала подозрительно тикать. Он ждал привычной суеты: Вероника должна была бегать со шваброй, готовить пять видов закусок для гостей (вечером ждали его родителей и её сестру), проверять, идеально ли отглажена скатерть.
Вместо этого Вероника ушла. Просто надела свое самое нарядное платье — то самое, изумрудное, которое он называл «слишком вызывающим» — и ушла, бросив через плечо:
— Я в салон. Буду к вечеру. Зайди в магазин, купи нарезку, овощи и вино. Готовить я сегодня не буду. Закажем пиццу.
— Пиццу? — Павел едва не выронил телефон. — Мама придет... Твоя сестра любит твой фирменный жюльен... Вера, ты в порядке?
— В полном, — она ослепительно улыбнулась. — Просто я поняла, что гербарии не едят жюльен. Они питаются солнечным светом. А я хочу пиццу с пепперони.
Она закрыла дверь, оставив мужа посреди пустой квартиры, которая вдруг показалась ему холодной и чужой.
Вероника шла по улице, и весенний ветер бил ей в лицо. Ей было страшно? О да. Глубоко внутри маленькая девочка, привыкшая быть «хорошей», рыдала от ужаса. Но взрослая женщина, которая подслушала разговор на кухне, чувствовала странное, пьянящее освобождение. Если её доброта была для него каторгой, значит, пришло время увольнения.
В салоне она попросила подстричь её. Коротко. Каре, которое открывало шею. Павел ненавидел короткие стрижки, он всегда говорил, что длинные волосы — это признак женственности.
«А я не хочу быть признаком, — думала она, глядя на падающие на пол каштановые пряди. — Я хочу быть человеком».
К шести вечера в квартире собрались гости. Анна Ильинична пришла первой, с огромным букетом хризантем и выражением лица «я несу мир в этот грешный дом». Она замерла в прихожей, увидев невестку.
— Верочка... Деточка... Ты что с собой сделала? Зачем волосы? И почему... — она принюхалась, — почему пахнет не пирогами, а картоном?
— Это коробки из-под пиццы, Анна Ильинична, — Вероника легко поцеловала свекровь в щеку. — Проходите в комнату. Там на столе нарезка и пластиковые тарелки. Я решила, что не хочу сегодня мыть гору посуды.
Павел сидел в углу дивана, бледный и потерянный. Он не узнавал свою жену. Эта женщина в ярком платье, с дерзкой стрижкой и бокалом вина в руке, которая смеялась над шутками её сестры и не вскакивала каждые пять минут, чтобы подложить гостям добавки, была ему незнакома.
— Паш, ты чего такой кислый? — Вероника подошла к нему, приобняв за плечи. — Тебе не нравится пицца? Ты же говорил маме, что тебе хочется «остроты». Вот, тут много халапеньо. Ешь, не стесняйся.
Павел поднял на нее глаза. В них читался страх. Он понял. Он всё понял по этому одному слову — «острота». Она слышала.
Гости чувствовали неладное. Сестра Вероники, Светлана, единственная, кто довольно уплетал пиццу, хитро поглядывала на зятя. Она всегда считала, что Вера слишком «растворилась» в муже, и нынешнее преображение ей явно импонировало.
— Ну, за именинницу! — провозгласил тесть, пытаясь разрядить обстановку.
— Знаете, — вдруг сказала Вероника, когда все подняли бокалы. — Я хочу поблагодарить Павла. За честность. За то, что он открыл мне глаза на то, как скучно быть идеальной. Мы ведь двенадцать лет жили как в аптеке — всё по рецепту, всё стерильно.
Она повернулась к мужу. Тот сжал бокал так, что костяшки пальцев побелели.
— И я решила сделать тебе подарок на свой день рождения, Паш. Я тебя освобождаю. Тебе ведь было душно? Ты хотел «жизни»? Пожалуйста. Я больше не буду «святой». Я больше не буду твоим гербарием. С завтрашнего дня ты можешь приходить домой когда хочешь. Можешь не есть мои ужины. Можешь даже завести пять Леночек из отдела кадров. Мне всё равно.
В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как в соседней квартире работает телевизор. Анна Ильинична охнула и прижала руку к груди.
— Верочка, что ты такое говоришь... Паша, скажи ей!
Павел открыл рот, но не смог произнести ни слова. Он смотрел на жену и видел в ней не удобную, привычную «Верочку», а красивую, холодную и бесконечно далекую женщину. И в этот момент он вдруг с ужасающей ясностью осознал: «жизнь», которой он так жаждал, началась. Но в этой жизни он оказался совершенно не нужен.
— Я пойду провожу гостей, — спокойно сказала Вероника. — А ты, Паш, подумай. Завтра ты хотел со мной поговорить? Ну так вот, я готова. Давай поговорим прямо сейчас. Или ты предпочитаешь подождать до утра, как и планировал?
Она стояла перед ним, прямая и гордая. И в этот момент Павел понял, что его «святая» жена была куда сильнее, чем он мог себе представить. И что разрушить «кокон» было легко, но выжить в мире без её любви будет почти невозможно.
Тишина, воцарившаяся в гостиной после ухода гостей, была не той уютной тишиной, к которой Павел привык за двенадцать лет. Это была пустота операционной после неудачной процедуры. Анна Ильинична уходила последней, бросая на сына взгляды, полные немого укора и паники, а на Веронику — с суеверным страхом, будто та внезапно заговорила на мертвом языке.
Вероника методично собирала пустые коробки из-под пиццы. Она делала это без злобы, без надрыва. Просто приводила пространство в порядок.
— Вера, — позвал Павел. Его голос надломился. — Вера, подожди. Давай присядем.
— Зачем, Паш? — она даже не обернулась. — Чтобы ты объяснил мне, что я всё не так поняла? Что «острота» — это метафора, а Леночка из отдела кадров — это просто коллега, с которой ты обсуждаешь годовые отчеты? Не надо. Я ценю твое красноречие, но сегодня я слишком устала от декораций.
Она выпрямилась, держа в руках стопку картона. Короткие волосы открывали тонкую шею, и Павлу вдруг нестерпимо захотелось коснуться этой ложбинки между ключицами, как он делал раньше. Но он почувствовал: если он сейчас протянет руку, он наткнется на невидимое стекло.
— Ты подслушивала, — это не был упрек, скорее констатация катастрофы.
— Я пришла попить воды, — Вероника наконец посмотрела на него. — Шесть утра. Самое честное время, правда? Когда маски еще лежат на тумбочках, а души не успели причесаться. Знаешь, что было самым обидным, Паша? Не Леночка. И даже не то, что ты три месяца сидел в машине, лишь бы не заходить домой.
— А что? — прошептал он.
— То, что ты назвал мою любовь «мертвечиной». Я строила этот дом по кирпичику. Я создавала для тебя мир, где тебе не будет больно, где тебя всегда поймут и примут любым. Я думала, это тыл. А оказалось — это карцер. Ты сидел в нем и ждал амнистии. Ну что ж, Паша. Амнистия подписана. Ты свободен.
Она вышла на кухню, и он услышал, как хлопнула крышка мусорного бака. Павел закрыл лицо руками. Всё, о чем он мечтал в те тоскливые вечера на лавке в парке — свобода, отсутствие обязательств, возможность быть «собой», — теперь навалилось на него тяжелой, ледяной глыбой. Он хотел выйти из тени «идеальной жены», но не учел, что вне этой тени он просто замерзнет.
Он пошел за ней на кухню. Вероника стояла у окна, глядя на огни ночного города.
— Я не уйду, — сказал он твердо. — Я был идиотом. Зажравшимся, скучающим идиотом, который с жиру бесится. Вера, я только сейчас понял... когда ты там, в комнате, сказала про «освобождение»... у меня сердце будто в тиски зажали. Мне не нужна свобода без тебя.
Вероника медленно повернулась. В свете кухонной лампы её лицо казалось бледным, почти прозрачным.
— Паша, любовь — это не тиски. И не страховой полис. Ты сказал маме, что тебе со мной «скучно». Что я слишком правильная. Хорошо. Давай представим, что я изменюсь. Я перестану печь пироги, начну закатывать истерики, заводить сомнительных друзей и тратить все деньги на ерунду. Ты этого хочешь? «Живой» женщины, которая будет бить посуду?
— Я хочу тебя, — он сделал шаг к ней. — Любую. Ту, которая слышит, и ту, которая молчит. Вера, я совершил ошибку. Я обесценил то, что имел, просто потому, что оно давалось мне даром.
— В том-то и дело, Паш. Тебе это давалось даром, а мне это стоило огромного труда. Быть «святой» — это работа 24 на 7. И я от неё уволилась. Сегодня мой первый выходной за двенадцать лет. И мне он чертовски нравится.
Павел замолчал. Он понял, что привычные инструменты — извинения, цветы, обещания — здесь не сработают. Вероника не была обижена. Обиду можно залечить. Она была перерождена.
— И что теперь? — спросил он. — Развод?
Вероника долго молчала, перебирая пальцами край столешницы.
— Не знаю. Раньше я бы сказала «ни за что». А сейчас... Сейчас я хочу просто пожить. Одна. В этой квартире или в другой — неважно. Мне нужно понять, кто я такая без твоего завтрака, без твоих рубашек и без твоей мамы.
— Вера...
— Послушай меня, Павел. Ты хотел «остроты»? Вот она. Самая острая приправа в мире — неопределенность. Ты хотел «жизни»? Живи. Снимай квартиру, встречайся с кем хочешь. Или оставайся здесь, а я уеду к сестре. Нам обоим нужно выйти из этого гербария.
— Ты меня не прощаешь?
Вероника подошла к нему вплотную. Впервые за вечер она коснулась его руки — коротко, почти невесомо.
— Прощение — это тоже часть «старой Веры». А новая Вера просто констатирует факт: мы сломались. И если мы когда-нибудь захотим склеить эту вазу, нам придется делать это из совсем других осколков. И не факт, что получится ваза. Может, выйдет просто куча битого стекла.
Она развернулась и пошла в спальню. Павел остался стоять на кухне, где всё еще пахло его невкусным утренним кофе и дорогой пиццей. Он посмотрел на свои руки — те самые, которыми он вчера не хотел обнимать «слишком идеальную» жену.
В ту ночь они спали в разных комнатах. Павел — на диване в гостиной, мучимый кошмарами и осознанием собственной глупости. Вероника — в большой кровати, впервые за много лет не прислушиваясь к его дыханию.
Утром он проснулся от того, что в доме было тихо. Ни шума кофемашины, ни лязга сковородок. Он заглянул в спальню — постель была аккуратно заправлена, но Вероники не было. На тумбочке лежала записка:
«Уехала к Свете на неделю. Ключи от гаража на полке. В холодильнике ничего нет — ты ведь хотел научиться добывать еду сам. С днем рождения меня еще раз. Кажется, я наконец-то его отпраздновала».
Павел сел на край кровати. На полу лежал срезанный локон её волос, который она случайно пропустила, когда убиралась после парикмахерской. Он поднял его, намотал на палец. Волос был мягким, живым и пах лавандой.
Он вдруг ясно понял: она не вернется к прежней роли. Никогда. И если он хочет быть рядом с этой новой, незнакомой и опасной женщиной, ему придется самому стать «идеальным» — не для неё, а для самого себя. Чтобы она когда-нибудь захотела вернуться не к «скале», а к человеку.
За окном проснулся город. Москва шумела, спешила, жила своей суетливой жизнью. Павел встал, подошел к плите и впервые за двенадцать лет поставил чайник сам. Без подсказок. Без страховки.
Это была не мелодрама с гарантированным хэппи-эндом. Это была реальность, где за каждым «долго и счастливо» стоит тПредрассветная тишина пяти утра была нарушена странным шорохом. Маша, вышедшая на кухню за глотком воды, замерла у порога: обрывки слов, доносившиеся изнутриихий шепот в шесть утра, который может разрушить всё или — если хватит мудрости — стать началом чего-то настоящего.
