Марина любила свою квартиру так, как любят долгожданное дитя. Каждый сантиметр этой светлой «двушки» на окраине города был выстрадан: три года жесткой экономии, бесконечные подработки учителем рисования и, наконец, ипотека, которую она закрыла сама еще до встречи с Вадимом. Для неё это был не просто бетонный коробок, а крепость, где пахло лавандовым кондиционером и свежесваренным кофе.
Субботнее утро обещало быть идеальным. Вадим ушел в гараж, а Марина предвкушала тишину, чтение книги и, возможно, неспешную пересадку орхидей. Но звонок в дверь — резкий, требовательный, серийный — разрезал тишину как скальпель.
На пороге стояла свекровь, Антонина Петровна, в своем неизменном парадном берете. За её спиной, как тени, маячили двое: племянник Вадима, восемнадцатилетний Игорек с засаленным рюкзаком, и его мать, двоюродная сестра мужа — Люся, женщина масштабная и вечно чем-то обиженная на мироздание. У ног гостей сиротливо примостились три огромных полосатых баула и клетка с облезлым попугаем.
— А вот и мы! — провозгласила Антонина Петровна, отодвигая опешившую Марину плечом и по-хозяйски проходя в коридор. — Марин, чего стоишь, как не родная? Помоги Люсе сумку занести, у неё спина слабая.
Марина застыла, всё ещё сжимая в руке кухонное полотенце.
— Антонина Петровна? Люся? А что происходит? Вадим не говорил, что вы приедете.
— Ой, да ладно тебе, — махнула рукой Люся, уже стягивая тесные туфли и беззастенчиво бросая их прямо посреди узкого коридора. — Вадик сказал, что ты всегда рада гостям. А нам деваться некуда. Игорьку в университет надо документы подавать, а у нас в поселке что? Тоска одна. Вот и решили: пусть поживет у вас годик-другой, пока на ноги не встанет. Ну и я присмотрю за ним первое время, а то город большой, соблазны...
Марина почувствовала, как внутри начинает закипать холодное, пока еще вежливое негодование.
— Погодите. Пожить? Игорьку? У нас?
Она обвела взглядом баулы, которые уже перегораживали проход к ванной. В клетке истошно закричал попугай: «Жрать давай! Жрать давай!».
— С какой это стати вы решили поселиться в моей квартире? — наконец четко и раздельно произнесла Марина, глядя прямо в глаза свекрови.
В коридоре повисла театральная пауза. Антонина Петровна медленно сняла берет, пригладила седые букляшки и прижала руку к груди, там, где по её сценариям обычно располагалось «больное сердце».
— Как это — «в моей»? — преувеличенно тихо спросила свекровь. — Марина, ты разве забыла, что ты жена Вадима? А жена и муж — это одна сатана. Значит, и квартира общая. А Вадик — это мой сын. Родная кровь! Неужели ты думаешь, что я позволю своему племяннику по общежитиям с тараканами мыкаться, когда у родного дяди хоромы простаивают?
— Квартира куплена мной до брака, — напомнила Марина, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И «хоромы» у нас — это спальня и моя мастерская, которая по совместительству гостиная. Где вы собираетесь здесь размещаться впятером?
— Ой, Марин, не начинай, — Люся уже просочилась на кухню и гремела чайником. — В тесноте, да не в обиде. Игорек в твоей этой комнате с картинками ляжет, на диване. Ему стол нужен, заниматься. А я с Антониной Петровной в спальне как-нибудь устроюсь, Вадик на полу поспит или на раскладушке, он у нас неприхотливый. Мы уже всё распределили.
Марина вошла на кухню. Люся уже открыла холодильник и с интересом изучала содержимое.
— Колбаска «Докторская»? Слабенько. Игорек у меня мясо любит, надо будет завтра на рынок за говядиной сходить. Марин, ты запиши, что купить надо.
— Никто никуда не пойдет, — Марина отобрала у Люси палку колбасы и захлопнула холодильник. — Сейчас я позвоню Вадиму, и мы решим, в какую гостиницу вы поедете.
— В гостиницу? — взвизгнула Антонина Петровна, входя на кухню и картинно опираясь на косяк. — Родную мать — в гостиницу? Ты слышишь, Люся? Вот она, благодарность за то, что я сына ей такого вырастила! Золотого парня!
В этот момент входная дверь открылась, и на пороге появился Вадим. Увидев столпотворение в коридоре, он сначала обрадовался, но, встретив ледяной взгляд жены, осекся.
— О, мам, Люська! Приехали уже? А я думал, вы завтра...
— Вадик! — Марина вышла к нему. — Объясни мне, пожалуйста, почему твои родственники уверены, что они переезжают к нам на неопределенный срок?
Вадим замялся, пряча глаза. Он был человеком добрым, но катастрофически бесхребетным, когда дело касалось матери.
— Марин... ну, ситуация такая. У Игорька шанс в жизни, понимаешь? Ты же сама всегда за образование. А мама... ну, она просто соскучилась. Поживут недельку, осмотрятся...
— Недельку? — перебила Люся. — Вадик, ты же говорил, до конца учебы!
Марина посмотрела на мужа. В этот момент она увидела его как будто через увеличительное стекло: его неловкую улыбку, его попытку угодить всем сразу и его полное нежелание защищать их личное пространство.
— Значит так, — Марина глубоко вдохнула. — Сегодня суббота. Я разрешаю вам остаться до завтрашнего утра. Исключительно из уважения к возрасту Антонины Петровны. Завтра в двенадцать часов Игорь едет в общежитие, а вы, дамы — на вокзал. Или в гостиницу. Вадим, это твоя задача — устроить их. В моей мастерской никто жить не будет. Там стоят мои холсты и подрамники.
— А я их на балкон вынес, — подал голос Игорек, жуя яблоко, которое успел стащить со стола. — Мешались.
Сердце Марины пропустило удар. На балконе было влажно после ночного дождя, а там стоял неоконченный портрет её отца.
Она рванулась к балконной двери. Холсты действительно стояли в углу, наваленные друг на друга. Краска на одном из них, еще не просохшая до конца, смазалась.
Марина медленно повернулась к присутствующим. В её глазах больше не было вежливости. Там была сталь.
— Вон, — тихо сказала она.
— Что ты сказала? — прищурилась свекровь.
— Вон из моей квартиры. Все трое. И ты, Вадим, если сейчас же не выставишь их за дверь — уходи вместе с ними.
— Мариночка, ну не кипятись... — начал Вадим, делая шаг к ней.
— Один. Два... — начала считать Марина.
Она еще не знала, что этот визит станет началом конца её брака, но в ту секунду она твердо решила: её крепость больше не будет проходным двором для тех, кто не ценит её труд и её душу.
В воздухе пахло грозой, хотя за окном продолжало сиять обманчиво ласковое майское солнце. Вадим замер между женой и матерью, как между двумя тектоническими плитами, готовыми вот-вот сойтись в сокрушительном столкновении.
— Марин, ну ты чего? — Вадим попытался выдавить примирительную улыбку, которая сейчас выглядела скорее как жалкая гримаса. — Из-за пары картинок такой скандал? Игорек не хотел, он просто помочь пытался, место освободить...
— Место? — Марина почувствовала, как внутри всё заледенело. — В моей мастерской? Где каждый тюбик краски стоит как половина твоего обеда в офисе? Вадим, ты слышишь себя? Они ворвались в мой дом, выкинули мои вещи на сырой балкон и уже делят полки в моем холодильнике.
Антонина Петровна, почуяв, что сын колеблется, тут же включила «тяжелую артиллерию». Она осела на колченогую табуретку в прихожей, схватилась за воротник своей кофты и начала часто-часто дышать.
— Вадик... Вадичка... воздуха мне... — прохрипела она. — Видишь? Вот она, сноха твоя любимая. Мать родную на улицу гонит, как собаку шелудивую. И всё из-за мазни своей! Сердце... капли мои... где сумка?
Люся, проявив завидную для её комплекции прыть, подскочила к матери, начала обмахивать её журналом «Огородник» и сверкать глазами на Марину.
— Довела человека! Довольна? Ты, Марина, черствая, как сухарь прошлогодний. У нас в семье так не принято. Мы друг за друга горой! А ты... городская фифа, только о своих рамках да кисточках и думаешь.
Игорек, не обращая внимания на драму, уже нашел в шкафу пачку печенья и с хрустом поглощал его, прислонившись к косяку.
Марина смотрела на этот балаган и вдруг почувствовала странную отстраненность. Словно она была зрителем в дешевом провинциальном театре, где актеры переигрывают, а декорации вот-вот рухнут. Она поняла: если сейчас даст слабину — её жизнь превратится в этот бесконечный сериал с запахом корвалола и жареных котлет на всю квартиру.
— Вадим, — сказала она ледяным тоном. — У тебя пять минут. Либо ты вызываешь им такси до вокзала и оплачиваешь гостиницу, либо я вызываю полицию и оформляю заявление о незаконном проникновении в жилое помещение. Документы на квартиру на моё имя лежат в сейфе. Подтвердить, что эти люди здесь не прописаны — дело пяти минут.
— Полицию?! — взвизгнула Люся. — На родную тетку и бабушку?! Вадик, ты слышишь? Она нас в тюрьму хочет упечь!
Вадим покраснел до корней волос. Ему было невыносимо стыдно перед соседями, перед матерью, но больше всего — перед самим собой. Он надеялся, что Марина поворчит и смирится, как смирялась раньше, когда он забывал про годовщины или тратил общие деньги на запчасти для своей старой «Лады». Но сейчас он видел перед собой другую женщину.
— Марин, ну зачем так официально... — пробормотал он. — Давай до завтра подождем. Маме и правда нехорошо. Ну куда она сейчас? Ночь на дворе почти... ну, вечер.
Марина молча достала телефон и начала набирать номер. Пальцы её не дрожали.
— Стой! — Вадим перехватил её руку. — Ладно. Ладно! Мам, Люся... придется поехать. Я... я сниму вам номер. Тут недалеко есть «Турист», вполне прилично.
— В гостиницу? — Антонина Петровна мгновенно «исцелилась». Она встала с табуретки, поправила берет и посмотрела на сына с такой глубокой обидой, в которой читалось проклятие до седьмого колена. — Ну что ж, сын. Иди на поводу у своей... — она не договорила, но взгляд, брошенный на Марину, был красноречивее любого слова. — Пойдемте, Люся, Игорек. Нас здесь не ждут. Здесь не семья, здесь бухгалтерия.
Начался долгий, шумный процесс сборов. Баулы снова загромоздили коридор. Попугай в клетке орал: «Караул! Грабят!», добавляя абсурда в происходящее. Вадим, суетясь, помогал вытаскивать сумки в подъезд, не смея поднять глаз на жену.
Когда дверь за последним «гостем» закрылась, в квартире наступила звенящая, давящая тишина. Марина прошла на балкон. Она осторожно подняла холсты. К счастью, повреждения были не фатальными, но портрет отца требовал серьезной реставрации. Уголок подрамника разбух от влаги.
Она села на маленький складной стульчик прямо там, среди своих красок, и закрыла глаза. Ей хотелось плакать, но слез не было. Было только опустошение.
Через час вернулся Вадим. Он прошел на кухню, долго гремел чайником, потом робко заглянул на балкон.
— Устроил я их. Дорого, конечно, за два номера... Мама плакала. Люська сказала, что ноги её в нашем доме больше не будет.
— Это лучшая новость за сегодня, — отозвалась Марина, не открывая глаз.
— Марин, ну зачем ты так? Они же простые люди. Ну, не понимают они твоих этих... тонкостей с искусством. Для них семья — это когда все вместе, в куче. Мать хотела как лучше.
— Как лучше для кого, Вадим? — она открыла глаза и посмотрела на него. — Для Игорька, который будет спать на моем диване и заливать колой мои наброски? Для твоей матери, которая будет учить меня варить борщ в три часа ночи? Или для Люси, которая считает, что мой холодильник — это её личная кладовая? Ты хоть раз за всё это время подумал обо мне? О том, что я прихожу с работы уставшая, что мне нужно пространство, чтобы дышать?
— Я думал, мы справимся... — буркнул он.
— «Мы»? — горько усмехнулась она. — Справляюсь здесь только я. Я заработала на эту квартиру. Я плачу налоги и коммуналку. А ты просто пришел на всё готовое и решил, что можешь распоряжаться моим имуществом, чтобы прослыть «хорошим сыном» в глазах своей родни. Знаешь, как это называется? Это называется паразитизм за чужой счет.
Вадим вспыхнул. Его задело слово «паразитизм».
— Ах так? Значит, я здесь никто? Квартирант на птичьих правах? Значит, когда я тебе кран чиню или полки вешаю — я муж, а когда моей маме помощь нужна — я паразит?
— Полки и краны — это быт, Вадим. А привести табор без предупреждения и выкинуть мои работы на дождь — это неуважение. Если ты не видишь разницы, то нам действительно не о чем говорить.
Вадим сорвал с крючка свою куртку.
— Знаешь что? Поживи-ка ты в своей стерильной чистоте одна. Посмотрим, как тебе будет весело с твоими картинами разговаривать. Я к маме поеду. Ей сейчас поддержка нужна, а не твои нотации.
Он хлопнул дверью так, что задрожали стекла в серванте.
Марина осталась одна. Она медленно прошла в комнату, которую Люся уже успела «обжить»: на столе лежали крошки от печенья, на диване — грязная кепка Игорька. Она брезгливо подняла кепку двумя пальцами и бросила её в стиральную машину.
Она думала, что почувствует облегчение, но вместо этого пришла тревога. Марина знала характер свекрови. Антонина Петровна просто так не сдастся. Она привыкла побеждать. И Вадим в её руках был послушным пластилином.
Вечером телефон Марины взорвался от сообщений. Писали все: дальние родственники из Саратова, троюродные сестры, о которых она не слышала годами. Содержание было примерно одинаковым: «Как ты могла? Пожилого человека на улицу! Вадик такой золотой, а ты...».
Марина выключила телефон. Она налила себе бокал сухого вина и села перед испорченным портретом отца. Отец на картине смотрел на неё с легкой прищуринкой, словно спрашивал: «Ну что, дочка, выстоишь?».
— Выстою, пап, — прошептала она.
Но она еще не знала, что на следующее утро Антонина Петровна решит сменить тактику. Если не удалось взять крепость штурмом, она решила взять её измором.
Утром в дверь снова позвонили. На этот раз звонок был тихим, жалобным. Марина посмотрела в глазок. На лестничной площадке стоял Вадим. У него был потерянный вид и огромный букет её любимых белых хризантем. Но за его спиной Марина увидела край знакомого полосатого баула.
Внутри у неё всё сжалось. Битва только начиналась.
Марина не спешила открывать. Она смотрела в глазок на это нелепое зрелище: муж с цветами, а за его спиной — тень «вражеского обоза». Хризантемы выглядели как венок на похоронах их доверия.
Она повернула ключ. Вадим попытался ввалиться внутрь с виноватой улыбкой, но Марина преградила путь, упершись рукой в косяк.
— Цветы в вазу, баул — на лестницу, — отрезала она. — Вадим, я предупреждала.
— Марин, подожди! — он заговорил быстро, захлебываясь словами. — Маме плохо, совсем плохо. Ночью вызывали скорую в гостиницу. Врачи сказали — предынфарктное. Ей нельзя волноваться, ей нужен уход, домашний бульон... Люся уехала, не выдержала твоего приема, забрала Игорька. Но маму я бросить не могу! Она же одна в чужом городе, в казенном номере!
Марина усмехнулась. «Предынфарктное состояние» у Антонины Петровны случалось аккурат тогда, когда мир отказывался вращаться вокруг её персоны.
— И где же она? — спросила Марина, заглядывая за спину мужа.
— Внизу, в такси сидит. Ждет моего слова. Марин, ну неужели ты такая каменная? Это же моя мать! Дай ей просто отлежаться пару дней, пока кризис не минует. Я сам за ней ходить буду, ты её и не заметишь.
Марина отошла в сторону, пропуская его. Вадим радостно затащил сумку. Он не заметил, что взгляд жены стал пугающе спокойным. Это было спокойствие человека, который принял окончательное решение.
Через десять минут в квартиру «внесли» Антонину Петровну. Она не шла — её буквально волок на себе Вадим. Свекровь стонала, прижимала платочек к губам и выглядела так, будто собирается испустить дух прямо на придверном коврике. Её уложили в спальне на кровать Марины.
— Водички... святой... — прошептала старушка, едва коснувшись подушки.
Марина принесла стакан обычной фильтрованной воды.
— Пейте, Антонина Петровна. И послушайте меня внимательно. Раз уж вы серьезно больны, я вызвала вам частного кардиолога. Настоящего. Он приедет через час с переносным ЭКГ. Если подтвердится хоть малейшая угроза сердцу — мы немедленно госпитализируем вас в платную клинику. Я сама оплачу первую неделю. Там за вами будет профессиональный уход.
Лицо «умирающей» на мгновение дрогнуло. В глазах свекрови промелькнула паника. Платная клиника с настоящими врачами не входила в её планы — там ведь нельзя командовать снохой и проверять, чисто ли вытерта пыль на шкафу.
— Не надо врачей... — подала голос свекровь. — Мне просто покой нужен. Родные стены лечат...
— Это мои стены, Антонина Петровна, — мягко заметила Марина. — И они вас явно не лечат, раз вам тут вчера так поплохело. Вадим, иди на кухню, нам надо поговорить.
На кухне Марина достала из ящика папку с документами. Она положила её перед мужем, который уже начал суетиться с заваркой чая.
— Что это? — Вадим нахмурился.
— Это наше свидетельство о браке. А рядом — бланк заявления о разводе. Я его уже заполнила, осталась твоя подпись.
Вадим выронил ложку. Она со звоном ударилась о кафель.
— Ты с ума сошла? Из-за чего? Из-за того, что я мать привез подлечить?
— Нет, Вадим. Из-за того, что ты предал наш дом. Ты позволил им обесценить мой труд, моё искусство и моё право на частную жизнь. Ты привел их сюда обманом, зная, что я против. Ты выбрал роль «хорошего сына» за счет моего ресурса. Я больше не чувствую себя здесь хозяйкой. А раз так — владей этим местом сам.
— В смысле? — не понял он.
— Я уезжаю. Сейчас. К подруге, в отель — неважно. Квартира остается тебе и твоей маме. На месяц. Я даю тебе месяц, чтобы ты нашел ей жилье, устроил Игорька и осознал, готов ли ты быть мужем, а не просто придатком к маминому берету. Если через месяц здесь всё еще будет пахнуть чужими котлетами и корвалолом — документы на развод отправятся в ЗАГС, а ты получишь судебное уведомление о выселении. Квартира, напомню, моя.
Вадим смотрел на неё, и в его глазах медленно проступал ужас. Он вдруг понял, что Марина не шутит. Она не кричала, не била посуду — она просто вычеркивала его из своей реальности.
— Но как же... я же не справлюсь один! Она капризничает, ей диета нужна, лекарства по часам...
— Вот и проявишь сыновнюю любовь в полной мере. Удачи, Вадик.
Марина прошла в мастерскую. Она быстро собрала самое необходимое: ноутбук, планшет для эскизов, смену белья и — самое главное — тот самый портрет отца. Она бережно упаковала его в чехол.
Когда она выходила из комнаты, из спальни донесся бодрый голос Антонины Петровны:
— Вадик! Ну где ты там застрял? Скажи этой своей, пусть подушку мне сменит, эта слишком жесткая! И окно закрой, дует!
Марина остановилась у двери спальни. Свекровь сидела на кровати, вполне ровно и бодро, изучая содержимое прикроватной тумбочки Марины.
— Подушку вам сменит Вадим, Антонина Петровна, — сказала Марина. — Как и всё остальное. Всего доброго.
Она вышла из квартиры, не оборачиваясь. Тяжелая железная дверь захлопнулась, отсекая звуки начинающейся семейной перепалки — Вадим уже начал что-то испуганно объяснять матери.
Прошло три недели. Марина жила в небольшой студии, которую сняла на время. Это были странные, но удивительно продуктивные дни. В тишине она закончила реставрацию портрета и начала новую серию работ — «Стены». Они были о границах, о силе и о том, как важно вовремя сказать «нет».
Телефон она не включала первую неделю. Когда же решилась — на неё посыпался град пропущенных. От Вадима. Сначала гневных, потом умоляющих, и, наконец, тихих.
«Марина, они уехали. Мама обиделась на меня так, как никогда в жизни. Люська назвала меня предателем, потому что я отказался оплачивать Игорьку съемную квартиру. Я... я неделю прожил с ними один. Марин, я чуть с ума не сошел. Я только сейчас понял, как ты это терпела все эти годы — их визиты, их советы, их беспардонность. Прости меня. Я всё вычистил. Я вызвал клининг. Пожалуйста, вернись».
Марина сидела в кафе, глядя на экран. Она чувствовала облегчение, но не ту радостную эйфорию, которую ожидала. Что-то надломилось. Она поняла, что любит Вадима, но больше не может доверять его способности защищать их мир.
Она вернулась в квартиру в субботу. Вадим ждал её на пороге. Он выглядел осунувшимся, с темными кругами под глазами — видать, «уход за больной матерью» дался ему непросто. Квартира сияла чистотой. Пахло не едой, а свежестью и воском для мебели.
— Привет, — тихо сказал он.
— Привет.
Она прошла в свою мастерскую. Все вещи были на местах. На мольберте стоял чистый холст.
— Они больше не приедут без твоего согласия, — Вадим подошел со спины, но не решался обнять. — Я сменил замки, Марин. Ключи только у нас. Я поговорил с мамой. Сказал, что если она хочет видеть сына — она должна уважать мою жену. Было много крика, слез... но я выстоял.
Марина повернулась к нему.
— Вадим, одной смены замков мало. Нужно сменить что-то внутри. Я не хочу быть мегерой, которая запрещает общаться с родней. Я просто хочу, чтобы мой дом был моим.
— Я понял, — он опустил голову. — Правда понял. Когда я остался с ними один на один, я увидел нас твоими глазами. Это было страшно.
Марина вздохнула и прислонилась лбом к его плечу. Она решила дать им шанс. Один. Последний.
— Ладно, — прошептала она. — Но попугая я в этот дом больше не впущу. Даже на час.
Вадим слабо усмехнулся и наконец обнял её.
— Попугая я лично отвез Люське. Он по дороге выучил новое слово.
— Какое?
— «Границы», — ответил Вадим, и в его голосе впервые за долгое время послышалась твердость мужчины, который наконец-то повзрослел.
Вечер опустился на город, укрывая светлую квартиру тишиной. Марина знала, что впереди еще будут звонки от свекрови и попытки Люси «прощупать почву», но теперь она была не одна. Теперь у её крепости было два защитника.
