Мне вспомнился один эпизод из детства. Это не просто картинка из прошлого, а, наверное, самый первый мой осознанный поступок в жизни. Мне тогда было пять лет.
Я хорошо помню тот вечер. Зима, январь, за окнами темно и морозно, а у нас дома шумно и душно. Родители сидят за столом, вокруг гости, все кричат, смеются, а отец с дядей Сашей поют блатные песни. Мама тогда родила братика, и сегодня праздник — «обмывание». На столе стоит бутылка водки, тарелки с солеными огурцами и картошкой. Я сидела на полу, перебирала старые открытки, но краем уха слушала взрослых.
Они никак не могли решить, как назвать моего брата. Предлагали то Вова, то Серёжа. Спорили громко, перебивая друг друга. Папа был уже сильно пьяный, глаза блестели, и он стучал кулаком по столу, доказывая, что имя должно быть «мужским».
Я подошла к отцу, потянула его за рукав рубашки и сказала: — Пап, а давай назовём его Русланом. Он посмотрел на меня мутным, но удивлённым взглядом, как будто только сейчас заметил, что я тут. Потом как-то сразу согласно кивнул. — А чё, Руслан — это по-нашему! — гаркнул он. — Быть по сему! Руслан!
Так моего брата назвали Русланом. Я тогда ужасно гордилась, думала, что это я придумала, и теперь он немножечко мой.
Но гордость длилась недолго. Чем больше пили, тем злее становились разговоры. Папа с дядей Сашей заспорили о чём-то, сначала просто кричали, а потом отец вскочил. Лицо у него стало красным, злым, чужим. Он схватил тяжёлый деревянный стул и, не целясь, запустил его в дядю Сашу. Тот увернулся. Стул со всего маху влетел в окно.
Звук был страшный — грохот, звон стекла, визг женщин. И в ту же секунду в комнату ворвался мороз. Резкий, колючий, он мгновенно заполнил всю комнату, заставил шторы колыхнуться. Стало холодно моментально.
Мама бросилась к отцу, пыталась его успокоить, схватить за руки. Но куда там. Он стал ещё злее, оттолкнул её, начал орать матом, пинать ногой все что попадалось на пути. Все гости шарахнулись по углам, кто-то начал одеваться, кто-то плакал.
В этой суматохе про Руслана забыли все. Даже мама. Я подошла к его кроватке. Она была старая, деревянная, с высокими бортиками, ее кто-то принес из соседей.
Малыш лежал на спинке, сморщил крошечное личико и заплакал. Тоненько, жалобно, как котёнок. Ему ведь тоже было холодно.
Я не знала, что делать. Взрослые дрались и не обращали на нас внимания. Тогда я действовала инстинктивно. Я стащила с дивана пуховое одеяло и накрыла им братика, подоткнула края. Потом увидела на кресле старое покрывало. Я взяла его и соорудила над кроваткой шалаш. Просто перекинула покрывало через спинку кровати, чтобы получилась крыша, а края затолкала под матрасик.
Внутри было темно и не так дуло. Я сама залезла туда, в эту кроватку-шалаш. Она была как раз мне по росту, если свернуться калачиком. Я легла рядышком с Русланом, обняла его через одеяло и прошептала: — Тихо, маленький. Я здесь.
В доме было очень холодно, из разбитого окна тянуло ледяным сквозняком. А в нашем шалаше было тепло. Вдвоём ведь всегда теплее.
Я не помню, когда закончилась драка. Помню только, что в какой-то момент родители и все гости куда-то ушли. Наверное, разбежались или побежали искать еще бутылку. Остались только мы вдвоём. Мама перед уходом, видимо, опомнилась — затолкала в дыру окна большую подушку. Стало сразу намного теплее. И тихо.
Я лежала в темноте, прислушивалась к сопению братика и смотрела на него. Он был такой маленький, беззащитный и родной. Я гладила его по голове через одеяло и радовалась. Радовалась, что теперь он есть, и что его зовут так, как придумала я. И именно тогда, в той холодной комнате, в самодельном шалаше, я дала себе обещание. Я тогда была совсем ребёнком, но это обещание было очень взрослым. Я пообещала себе, что сделаю всё возможное, чтобы моему братику всегда было хорошо. Чтобы его никто не обижал. Чтобы у него была защита.
Я буду его беречь. Всегда!