Паша поправил на плече лямку термосумки и еще раз сверил адрес в навигаторе. Старая Кинешма — город холмов и купеческих амбиций — встретила его запахом мокрой речной тины и цветущей сирени. Дом №14 по Набережной улице выделялся среди соседей: добротный, из красного кирпича, с панорамной верандой, выходящей прямо на Волгу. Паша нажал на кнопку звонка и замер, потому что за дверью не просто спорили. Там шел бой.
— Да как ты смеешь вообще накладывать себе стерлядь?! — визгливый женский голос прорезал тишину вечера. — Это рыба для моих гостей, для маминых подруг! Ты тут на правах приживалки, Аллочка, так что жуй свои овощи и не отсвечивай.
Паша переступил с ноги на ногу. Ему было неловко, но заказ «Делюкс» из ресторана «Волжские зори» за пять тысяч рублей сам себя не доставит. Он кашлянул и нажал на звонок повторно, более настойчиво.
— Обойдешься объедками, нищенка! — рявкнул тот же голос, и вслед за этим раздался звон керамики о пол.
Дверь распахнулась так резко, что Паша едва успел отступить. На пороге стояла женщина лет тридцати пяти. Лицо её было бледным, как свежий творог, а глаза — сухими и какими-то застывшими. Она не плакала, но Паша заметил, как у неё мелко дрожит подбородок. Это была Алла.
Знаете, что самое унизительное? Не когда на тебя орут. А когда на тебя орут при свидетелях, которые в этот момент увлеченно разглядывают свои ногти.
— Ваш заказ... рыба на гриле и закуски, — Паша протянул чек. — Оплата прошла.
Алла молча кивнула и взяла пакеты. Из глубины дома, из просторной гостиной, где за столом сидело человек десять, донесся вальяжный голос:
— Аллочка, ну чего ты там застряла? Принеси курьеру чаевые, не позорь наш дом. Ой, хотя откуда у тебя деньги, ты же у Вадика на сигареты выпрашиваешь. Оксана, дай молодому человеку полтинник.
В дверях появилась Оксана — высокая, статная женщина в шелковом платье, которое явно стоило дороже, чем её манеры. Она смерила Пашу презрительным взглядом и выудила из крошечного ридикюля помятую купюру.
— Держи, милок. Иди, не задерживай. У нас тут серьезные люди собрались.
Алла в этот момент обернулась. Она посмотрела на Пашу, и тот вдруг почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал это лицо. Он видел его три года назад в Москва-Сити, на сорок пятом этаже, когда Алла Викторовна, ведущий стратег крупнейшего digital-агентства, разносила в пух и прах рекламную кампанию федерального ритейлера. Тогда он был стажером и боялся её до икоты. Что она делает здесь, в Кинешме, в этом доме, где её называют нищенкой?
Мир — это не шар. Мир — это очень тесная комната, где ты обязательно столкнешься с тем, кому когда-то подписывал заявление на отпуск.
— Спасибо, — тихо сказала Алла, глядя Паше прямо в глаза.
Она не подала вида, что узнала его. Но Паша увидел, как она на секунду сжала пакет с рыбой так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она развернулась и пошла вглубь дома, а Оксана захлопнула дверь прямо перед носом курьера.
Алла шла через гостиную, чувствуя на себе взгляды Риммы Павловны и её подруг. Свекровь сегодня была в ударе — в новом жемчужном ожерелье, которое Алла купила ей на прошлый день рождения (через Вадима, конечно, чтобы «не обижать мать подачками»). Римма Павловна поджала губы, когда невестка поставила пакеты на край стола.
— Аллочка, ну что ты как неродная. Оксана права, сегодня юбилей Оксаниного мужа, мы должны соответствовать. Ты бы переоделась, что ли... Это платье тебя совсем не красит.
Алла посмотрела на своё платье. Обычный хлопок, удобный для работы за ноутбуком. Она действительно сегодня не наряжалась. Она работала до шести вечера, закрывая тендер на семь миллионов, пока Оксана с матерью выбирали в кондитерской самый дорогой торт.
— Вадим, — Алла перевела взгляд на мужа.
Вадим сидел во главе стола, чуть ссутулившись. Он был хорошим человеком. По-настоящему добрым. Тем самым Вадиком, который три года назад вытащил её из депрессии после выгорания в Москве, привез в родную Кинешму и сказал: «Дыши. Просто живи. Я заработаю на хлеб, а ты просто смотри на Волгу». И она смотрела. И жила. И постепенно начала работать на удаленке, зарабатывая в десять раз больше него, но скрывая это, чтобы не ранить его мужское эго. Все деньги она откладывала на «их» общий дом.
Самое страшное — это не когда тебя предают враги. Самое страшное — когда тебя не защищают те, ради кого ты свернул свои горы и сложил их в их карман.
— Алл, ну правда, — Вадим не поднял глаз от тарелки. — Сестра сегодня на взводе, у неё проблемы на работе... Давай не будем нагнетать. Присядь вон там, с края. Я тебе положу чего-нибудь.
Оксана тут же перехватила его руку с сервировочной вилкой.
— Нет, Вадик. Рыба на гриле — это деликатес, её на всех не хватит. Я заказала ровно по порциям на гостей. Алла может поесть салат, там много капусты, очень полезно для цвета лица.
Оксана вырвала тарелку, которую Алла успела пододвинуть к себе, и демонстративно переставила её к своему мужу.
— Кушай, котик. А ты, дорогая, — она повернулась к Алле с ядовитой улыбкой, — могла бы и сама на такой стол заработать. Но куда уж тебе, «контент-менеджеру». Картинки в интернет выкладываешь? Смех, да и только.
В гостиной повисла тишина. Слышно было, как на веранде бьется о стекло тяжелый майский жук. Алла медленно встала. Её тело среагировало раньше сознания — желудок скрутило тугим узлом, а в кончиках пальцев закололо тысячи иголок.
Иногда, чтобы увидеть дно, нужно, чтобы тебе в лицо выплеснули не воду, а осознание того, что ты сам это дно оплатил.
— Знаешь, Оксана, — голос Аллы звучал странно ровно. — Ты права. Я действительно много работаю в интернете. И иногда это дает очень интересные результаты. Например, доступ к базам данных.
— Чего? — Оксана фыркнула, поправляя прическу. — Ты мне тут не умничай. Иди на кухню, там посуды гора. Мама, скажи ей!
Римма Павловна вздохнула, потирая жемчуг на шее.
— Аллочка, не делай сцену. Оксана сегодня именинница, в некотором роде... её муж — главный гость. Это их семейный дом, их правила.
— Их семейный дом? — Алла повторила это так, будто пробовала слово на вкус. — Понятно.
Она развернулась и вышла из комнаты. Вадим что-то крикнул ей вслед, но она не обернулась. Она поднялась на второй этаж, в маленькую комнату, которую все называли «кладовкой», а она — кабинетом. Там стоял её MacBook — вещь, которая стоила больше, чем весь гардероб Оксаны.
Алла села за стол. Пальцы сами набрали адрес сайта Росреестра. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Неделю назад она получила уведомление о том, что её сделка прошла регистрацию. Свекровь Римма Павловна, запутавшаяся в кредитах, которые она брала, чтобы покрыть долги «успешной» дочери Оксаны, втайне от всех продала дом Алле. Условие было одно: «Вадику не говори, Алла, он расстроится, что я такая дура, а Оксана... Оксана меня съест».
Алла ввела кадастровый номер. Страница подгружалась медленно. Интернет в Кинешме иногда напоминал ленивую речную баржу.
— 19 минут, — прошептала Алла, глядя на часы в углу экрана. — Именно столько нужно, чтобы выписка пришла на почту после оплаты срочного запроса.
Хотела сказать Вадиму: «Твоя сестра только что выставила меня из дома, который я выкупила у твоей матери, чтобы вы все не оказались на улице». Не сказала. Он бы не понял. Он все еще думал, что они — одна семья.
Она нажала кнопку «Оплатить». Система приняла платеж. Отсчет пошел. 19 минут до того момента, когда она вернется вниз и посмотрит, как Оксана будет доедать свою рыбу в доме, который ей больше не принадлежит ни на сантиметр.
Алла откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно. Волга текла серая, тяжелая. На веранде стоял старый глиняный кувшин с трещиной — Римма Павловна всегда хотела его выбросить, а Алла склеила и посадила туда петунии.
— Нищенка, — горько усмехнулась Алла.
Она вспомнила свой банковский счет. Она вспомнила Пашу-курьера, который три года назад смотрел на неё снизу вверх.
В дверь кабинета робко постучали. Это был Вадим.
— Алл, ну ты чего... Оксана извинится, я поговорю с ней. Просто она нервничает, у неё банк арестовал счета за те микрозаймы... Мама переживает. Спустись, пожалуйста. Без тебя за столом как-то не так.
Алла посмотрела на мужа. В этот момент она видела в нем не защитника, а маленького мальчика, который пытается закрыть ладошками дыры в тонущей лодке.
— Осталось семнадцать минут, Вадик, — сказала она. — Иди вниз. Я сейчас спущусь. И принесу подарок для твоей сестры. Самый лучший подарок в её жизни.
Вадим нахмурился, хотел что-то спросить, но передумал и ушел. Алла заметила, что её руки больше не дрожат. Странно. Обычно в такие моменты её трясло так, что она не могла удержать ручку. А сейчас — холод. Чистый, прозрачный холод, как вода в Волге в ноябре.
Она открыла почту. Письмо от системы ЕГРН уже висело в «непрочитанных».
Жалела ли она их в этот момент? Самое стыдное — нет. Самое стыдное — она чувствовала предвкушение. Как в детстве, когда знала, что в большой коробке под елкой лежит именно то, о чем ты просил Деда Мороза, но все вокруг думают, что там пусто.
Алла нажала «Печать». Принтер зажужжал, выплевывая листы, пахнущие горячей краской.
Лист бумаги был еще теплым, когда Алла прижала его к груди. В кабинете пахло озоном и старой пылью. На часах — 19 минут с момента её ухода. Время вышло. Каждая секунда этого ожидания была как капля воды, падающая на темя — медленно, методично, сводя с ума.
Алла подошла к зеркалу. Она ожидала увидеть там ту самую «нищенку», о которой кричала Оксана, но на неё смотрела женщина с очень прямой спиной и взглядом человека, который только что заминировал здание и держит палец на кнопке.
Знаете, что самое странное? В такие моменты ты не чувствуешь триумфа. Ты чувствуешь колоссальную, свинцовую усталость, как будто ты только что в одиночку разгрузила вагон с углем, и этот уголь — твоя собственная жизнь.
Она вспомнила лицо Риммы Павловны неделю назад. Свекровь тогда пришла к ней в «кладовку», пряча глаза.
— Аллочка, выручай... Оксана опять встряла. Решила «масштабировать бизнес», взяла под залог дома деньги у каких-то страшных людей под дикий процент. Сказала — через месяц вернет, а там... там уже коллекторы звонят. Мне страшно, Аллочка. Если Вадик узнает — он её не простит, а меня... меня в дом престарелых сдаст.
Алла тогда не стала читать нотации. Она просто открыла свой «секретный» счет, на который три года капали гонорары за консультации московских брендов. Суммы там были такие, что можно было купить три таких дома в Кинешме и еще осталось бы на катер. Она поставила условие: договор купли-продажи. Честный, официальный. Свекровь получает деньги, гасит долги дочери, а дом переходит Алле. Вадиму решили не говорить — Алла хотела дождаться момента, когда муж сам поймет, в какую яму его тянет «успешная» сестрица.
Момент настал раньше, чем она планировала. Прямо над тарелкой со стерлядью.
Алла начала спускаться по лестнице. Шаги её были бесшумными, но каждый из них отдавался гулом в висках.
— О, явилась! — Оксана уже сидела на месте Аллы, весело смеясь и разливая вино. — Посуду помыла? Или ты там в своем интернете искала рецепт, как прожить на три рубля в месяц?
Гости, разомлевшие от еды, дружно загыгыкали. Вадим сидел, уставившись в свою тарелку. Он даже не поднял головы. Алла заметила, что его плечи как-то жалко опустились. Ей стало его жаль. А потом — противно от этой жалости.
Желудок сжался в тугой комок, когда она увидела, как муж пододвигает Оксане лучший кусок рыбы — тот самый, который он обещал ей пять минут назад. Тело предало её раньше, чем мозг успел обработать обиду: её начало мелко бить в ознобе.
В этот момент в дверь снова позвонили. Громко, требовательно.
— Да что же это такое! — Оксана вскочила. — Алла, иди открой! Наверное, еще соус везут, я дозаказывала.
Алла не двинулась с места. Она стояла у входа в гостиную, сжимая в руках свернутый в трубку лист бумаги. Вадим, вздохнув, сам пошел открывать.
На пороге стоял Паша. Тот самый курьер. Только теперь на нем не было кепки, и он выглядел еще более растерянным, чем раньше.
— Простите, — голос Паши донесся из прихожей. — Я тут это... терминал забыл. И мне из ресторана позвонили, говорят, транзакция по этой карте не прошла. Ошибка «недостаточно средств».
В гостиной стало тихо. Очень тихо. Было слышно, как на кухне капает кран, который Вадим обещал починить еще в прошлом месяце.
— Как это — недостаточно? — Оксана выплыла в коридор, пылая лицом. — Молодой человек, вы что-то путаете! У меня золотая карта!
— У вас карта заблокирована, — твердо сказал Паша. Он прошел за Вадимом в гостиную, ища глазами Аллу. — Ой, Алла Викторовна!
Гости за столом замерли с вилками в руках. Муж Оксаны, тучный мужчина в расстегнутой на животе рубашке, недоуменно моргнул.
— Какая еще Викторовна? — Оксана перешла на визг. — Это приживалка моего брата! Курьер, ты бредишь? Забирай свой терминал и проваливай, я завтра с твоим начальством разберусь!
Паша выпрямился. Он больше не выглядел как испуганный стажер. Он смотрел на Оксану так, как смотрят на нелепое насекомое.
— Это вы, дама, кажется, бредите, — сказал он громко, на всю комнату. — Я три года работал под началом Аллы Викторовны в Москве. Весь рынок знает, кто такая Алла Смирнова. Если бы не она, половина ваших любимых брендов сейчас бы в переходах торговала. А вы... вы на неё орете из-за куска рыбы? Которую, кстати, она же, судя по всему, и оплатит, потому что у вас на счету зеро.
Хотела крикнуть: — Уходи, Паша, не позорь меня еще больше перед этими людьми! — Но вместо этого просто закрыла глаза. Справедливость, пришедшая от чужого человека, оказалась на вкус как полынь.
— Алла? — Вадим наконец-то посмотрел на жену. В его глазах читался первобытный ужас. — О чем он говорит? Какая Москва? Какие бренды? Ты же сказала... ты сказала, что просто ведешь группы в соцсетях за копейки.
— Она всё врет! — Оксана подскочила к Алле, пытаясь вырвать лист бумаги у неё из рук. — Она его подкупила! Это заговор! Вадик, выгони её! Выгони её сейчас же из моего дома! Это дом наших родителей! Мама, скажи ей!
Римма Павловна, бледная как полотно, сидела на стуле, вцепившись в скатерть. Она молчала. Она знала, что сейчас произойдет.
Алла медленно развернула лист бумаги.
— 19 минут назад, Оксана, я распечатала вот это. Свежая выписка из реестра. Ты так часто кричала про «дом родителей», что, видимо, забыла заглянуть в документы. Или просто не хотела знать правду.
Алла сделала шаг вперед и положила лист на стол, прямо поверх тарелки со стерлядью, которую так берегла золовка.
— Читай, — тихо сказала Алла. — Читай по слогам, если юридический язык для тебя слишком сложен.
Оксана схватила бумагу. Её глаза бегали по строчкам. Гости начали перешептываться, кто-то встал, делая вид, что ему срочно нужно позвонить.
— Не может быть... — прошептала Оксана. Её голос вдруг стал тонким, как надтреснутая струна. — Мама? Что это? Почему тут имя Аллы? Почему собственник — Смирнова Алла Викторовна?
Оксана подняла голову. Её лицо, еще минуту назад надменное и красивое, теперь напоминало маску из дешевого хоррора. Пятна стыда проступили на шее.
— Ты... ты продала ей дом? — Оксана повернулась к матери. — Ты продала наше гнездо этой... этой SMM-щице?!
Римма Павловна вдруг встала. Спина её, обычно согбенная, выпрямилась. Она посмотрела на дочь с такой горечью, что даже Оксана поперхнулась следующим ругательством.
— Я спасла его, Оксана, — сказала свекровь. — Я спасла его от тебя. От твоих долгов, от твоих вранья, от твоих «бриллиантовых идей». Если бы не Алла, завтра бы здесь стояли приставы. А мы бы с тобой и Вадиком шли на вокзал.
— Но это же мой дом! — Оксана ударила кулаком по столу. Посуда жалобно звякнула. — Я здесь выросла! Вадик, сделай что-нибудь! Она обманула мать! Она манипулировала ей!
Вадим подошел к столу, взял выписку, долго смотрел на неё. Потом перевел взгляд на Аллу.
— Алл... откуда у тебя такие деньги? — спросил он тихо. — Зачем ты это сделала за моей спиной?
— За твоей спиной? — Алла горько усмехнулась. — Вадик, я три года пыталась достучаться до тебя. Я говорила: твоя сестра тянет из нас жилы. Она берет кредиты на твое имя, она заставляет мать закладывать вещи. Ты отвечал: «Она же родная кровь, Аллочка, потерпи». Ну вот, я потерпела. Ровно до того момента, пока эта «родная кровь» не вырвала у меня тарелку и не назвала нищенкой в моем же доме.
Заметила, что руки больше не трясутся. Странно — обычно в такие моменты я теряю сознание. А сейчас... сейчас я просто хочу, чтобы они все ушли. Включая Вадима.
— Алла Викторовна, — Паша все еще стоял в дверях, наблюдая за сценой с плохо скрываемым восторгом. — Я это... терминал возьму? А рыбу вы оплатите?
— Да, Паша, — Алла достала из кармана телефон. — Давай терминал. Я оплачу всё. И рыбу, и торт, и это позорище.
Она приложила телефон к терминалу. Раздался бодрый «писк» — подтверждение оплаты. Оксана смотрела на терминал так, будто он только что выстрелил ей в сердце.
— А теперь, — Алла повернулась к золовке, — у тебя есть ровно девятнадцать минут, чтобы собрать свои вещи. Те самые, которые ты купила на деньги из «маминого» кредита.
— Ты не посмеешь! — Оксана задохнулась от ярости. — Вадик!
— Она посмеет, — отрезал Вадим. Он вдруг посмотрел на сестру так, как никогда раньше. — Знаешь, Оксана... Я ведь тоже знал про долги. Но я боялся признаться Алле, что я такой слабак. А она... она просто всё решила. Без шума. Пока ты тут жрала стерлядь и унижала её. Уходи.
Оксана замерла. Она искала поддержки у мужа, у подруг матери, но все они внезапно стали очень заняты — кто-то искал куртку, кто-то внимательно изучал рисунок на обоях.
В комнате повисла тишина. Было слышно, как на веранде снова ударился о стекло майский жук. Бум. Бум. Бум. Как метроном, отсчитывающий конец их семейной идиллии.
Паша молча кивнул Алле и вышел, прикрыв за собой дверь. Алла осталась стоять посреди гостиной. Лист из Росреестра так и лежал на тарелке, пропитываясь жиром от недоеденной рыбы.
Девятнадцать минут — это очень много, если ты ждешь спасения, и катастрофически мало, если тебе нужно упаковать в чемоданы десятилетие вранья. Оксана металась по второму этажу. Было слышно, как хлопают дверцы шкафов и как она выкрикивает проклятия, перемежая их рыданиями. Её муж, совершенно потерянный, стаскивал вниз коробки, которые Алла когда-то аккуратно сложила в гараже «на всякий случай». Случай наступил.
Гости испарились. В гостиной пахло остывшим жиром, дорогим парфюмом Оксаны и чем-то еще — так пахнет воздух перед сильной грозой, когда озон буквально жжет ноздри.
Я стояла у окна и смотрела на Волгу. Знаете, что делают тысячи женщин, когда их мир только что взорвался? Они начинают механически прибираться. Я взяла ту самую тарелку с реестром, выкинула объедки в ведро и начала тереть фарфор губкой. Тщательно. До скрипа.
— Алл, — Вадим подошел сзади, но не рискнул коснуться её плеча. — Почему ты не сказала мне про деньги? Про агентство? Я ведь... я ведь думал, мы начинаем здесь всё с нуля. Как равные.
Алла не оборачивалась. Она методично ополаскивала тарелку под струей ледяной воды.
Обнаружила, что дышу ровно. Совсем ровно. Впервые за те три года, что мы прожили в Кинешме, у меня не сжималось горло от каждого окрика его сестры.
— Равные, Вадик? — Алла наконец выключила кран и повернулась к мужу. — Равные — это когда оба защищают свой дом. А не когда один строит стены, а второй позволяет своей родственнице вынимать из этих стен кирпичи. Ты хотел быть «хорошим для всех». Но в итоге ты стал никем для меня.
— Я просто не хотел скандалов, — Вадим опустил глаза. — Мама так просила...
— Мама продала мне дом, чтобы вы не пошли по миру, — отрезала Алла. — И это была самая честная сделка в моей жизни.
Хотела сказать ему: «А ты помнишь, как обещал, что я здесь буду в безопасности? Что никто больше не посмеет меня обесценивать?» — но не сказала. Зачем? Он и так видел это обещание, растоптанное каблуками Оксаны.
Сверху донесся грохот. Оксана спускалась, волоча за собой огромный чемодан. Она остановилась на последней ступеньке, глядя на Аллу с такой ненавистью, что, казалось, стены должны были обуглиться.
— Ты думаешь, ты победила? — прошипела золовка. — Ты купила стены, но ты никогда не купишь нашу семью. Ты так и останешься здесь одна, в своем кирпичном склепе. Вадик, пошли! Мама, ты с нами?
Римма Павловна, сидевшая в углу, медленно подняла голову. Она посмотрела на дочь, потом на Аллу. В её глазах не было злости. Только бесконечная, вековая усталость.
— Нет, Оксана, — тихо сказала свекровь. — Я остаюсь. Я хочу пожить там, где меня не заставляют врать собственному сыну. Иди, доченька. Тебе пора учиться платить по своим счетам.
Это был удар посильнее реестра. Оксана открыла рот, закрыла его, подхватила чемодан и вылетела из дома, хлопнув дверью так, что в глиняном кувшине на веранде, кажется, прибавилось трещин. Её муж понуро последовал за ней.
Вадим стоял посреди комнаты, переводя взгляд с матери на жену.
— Я помогу им устроиться... на первое время, — выдавил он. — У Оксаны же ничего нет.
— Конечно, помоги, — кивнула Алла. — Ты ведь хороший брат, Вадик.
Самое стыдное — в тот момент я не чувствовала жалости к нему. Я чувствовала брезгливость. Как будто увидела на чистом полу грязный след от ботинка, который никак не получается оттереть.
Цена этой свободы оказалась высокой. В ту ночь Алла спала одна в огромном доме, который теперь принадлежал ей полностью. Тишина не была ласковой. Она была тяжелой, как мокрое одеяло. Вадим не вернулся ни к полуночи, ни к утру. Он выбрал свою «родную кровь», не понимая, что эта кровь давно превратилась в яд.
Прошел год.
Кинешма всё так же встречала май запахом сирени. Алла сидела на веранде, листая отчеты в ноутбуке. Теперь она не скрывала свою работу — на её имя было зарегистрировано собственное SMM-агентство, и половина города мечтала попасть к ней на консультацию.
Римма Павловна возилась в саду. Она похудела, осунулась, но в её движениях появилась какая-то новая, спокойная грация. Они жили вдвоем. Вадим заходил раз в неделю — тихий, постаревший, с вечными жалобами на Оксану, которая теперь тянула деньги из него. Алла слушала его молча, наливая чай.
Иногда я ненавидела не его — а себя. За то, что так долго верила, что заслуживаю именно такого отношения. Что покупала любовь, оплачивая чужие грехи. Это неудобная правда, которую я храню в себе.
На веранде стоял тот самый старый глиняный кувшин с трещиной. В начале рассказа он казался Алле символом её брака — разбитого, склеенного, но готового развалиться от любого толчка. Теперь в нем буйно цвели петунии. Трещина никуда не делась, но она больше не пугала.
Кстати — это, может, не важно, но я тогда узнала, что Паша, тот курьер, открыл в городе свою доставку. Он часто заезжает к нам без заказа. Просто привозит рыбу и говорит: «Алла Викторовна, вы — лучший босс, который у меня был».
В кармане завибрировал телефон. Видеозвонок. На экране появилось лицо сына — он уже совсем взрослый, учится в Москве, на том самом факультете, о котором она когда-то мечтала.
— Мам, привет! — Сын улыбался, за его спиной шумел большой город. — Слушай, я тут подработку нашел, первые деньги получил. Хочу тебе подарок прислать. Тебе что-нибудь нужно?
Алла посмотрела на Волгу, на Римму Павловну, на старый кувшин.
— Нет, родной, — голос её был ровным и теплым. — У меня всё есть. Главное — звони почаще.
Она положила телефон на стол и закрыла ноутбук. Вечерело. Тишина в доме была прозрачной и легкой.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
