Дождь барабанил по стеклам старенького такси, размывая огни вечернего города в яркие, дрожащие пятна. Люба смотрела в окно, но видела лишь свое отражение: уставшие, но счастливо блестящие карие глаза, выбившаяся из строгой прически прядь русых волос, легкая полуулыбка на губах. На коленях она бережно придерживала картонную коробку с еще теплым вишневым пирогом из той самой пекарни на углу, которую так любил ее Паша.
Ее командировка на образовательную конференцию в другой город отменилась в самый последний момент — главный спикер заболел, и мероприятие перенесли. Люба могла бы остаться в гостинице, выспаться, погулять по незнакомым улочкам, но сердце непреклонно тянуло домой. К нему. К ее Пашке, с которым они были вместе уже целых двенадцать лет.
Двенадцать лет... Цифра казалась одновременно и огромной, и пугающе маленькой. В последнее время их брак стал напоминать заезженную пластинку. Утренний кофе на бегу, дежурный поцелуй в щеку, вечера перед телевизором, где каждый смотрел в свой смартфон. Романтика уступила место быту, страсть растворилась в квитанциях за коммуналку и списках продуктов. Паша все чаще задерживался на своей работе в архитектурном бюро, ссылался на усталость, стал молчаливым и каким-то чужим. Люба списывала это на кризис среднего возраста. Она читала в женских журналах, что у мужчин после сорока бывает такой период: им кажется, что жизнь проходит мимо, они замыкаются в себе. «Ему просто нужна поддержка и немного тепла», — говорила она себе, покупая этот пирог.
Она решила, что этот внезапно подаренный судьбой свободный вечер станет их маленьким ренессансом. Она не стала ему звонить. Хотела увидеть, как вытянутся его лицо от удивления, как он улыбнется своей фирменной, чуть кривоватой улыбкой, отложит чертежи и скажет: «Любашка, как же здорово, что ты вернулась». Они заварят чай с чабрецом, отрежут по куску пирога, заберутся с ногами на диван и будут просто болтать, как раньше. До рассвета.
Такси остановилось у их родной пятиэтажки, утопающей в мокрой весенней сирени. Люба расплатилась с водителем и, накинув капюшон плаща, побежала к подъезду. Вдохнув сырой, пахнущий озоном и землей воздух, она почувствовала невероятный прилив нежности.
Старая металлическая дверь подъезда привычно скрипнула. Люба поднималась по ступенькам на третий этаж, стараясь ступать как можно тише. В голове она уже репетировала свое появление: «Сюрприз! А кто тут соскучился по жене?».
Вот и их дверь. Обитая коричневой кожей, с маленькой царапиной возле глазка — память о том дне, когда они заносили новый шкаф. Люба достала ключи. Руки слегка дрожали от радостного предвкушения. Она аккуратно, чтобы не звякнуть связкой, вставила ключ в замочную скважину. Два тихих оборота. Щелчок. Дверь поддалась.
В прихожей было темно, но из гостиной падал мягкий, приглушенный свет. Люба тихонько прикрыла за собой дверь, стараясь не хлопнуть. И тут же замерла.
Первое, что ударило по чувствам — это запах. В их доме всегда пахло свежестью, немного лавандой (Люба любила такие саше для белья) и Пашиным древесным одеколоном. Но сейчас в воздухе густо висел чужой, душно-сладкий, тяжелый аромат дорогих женских духов с нотками ванили и жасмина. Люба инстинктивно втянула носом воздух, и сердце в груди сделало болезненный кувырок, пропустив удар.
Она опустила взгляд. На коврике у двери, рядом с Пашиными домашними тапочками, небрежно сброшенными в угол, стояли они. Элегантные, вызывающе-красные женские туфли на высоченной шпильке. Узкие, с изящным ремешком. Это не были туфли соседки, забежавшей за солью. Это не были туфли родственницы. Это были туфли женщины, которая пришла сюда явно не для того, чтобы обсуждать погоду.
Коробка с вишневым пирогом вдруг стала невыносимо тяжелой. Пальцы Любы побелели, вцепившись в картон. В квартире играла музыка. Тихий, обволакивающий джаз. Паша никогда не слушал джаз один. Он предпочитал старый рок или новости по телевизору.
Люба сделала шаг. Пол под ногами предательски не скрипнул — Паша сам недавно перестилал ламинат, гордясь своей работой. Она сняла свои мокрые туфли, оставшись в капроновых колготках, и бесшумно двинулась по коридору в сторону гостиной. Каждый шаг давался так, словно она шла по дну океана, преодолевая тонны воды. В висках стучала кровь. «Только бы показалось. Только бы это была его сестра, приехавшая проездом. Только бы...» — молилась она про себя, хотя прекрасно понимала всю абсурдность этих мыслей. У его сестры был сорок первый размер ноги, а эти красные лодочки были от силы тридцать седьмого.
Она приблизилась к полуоткрытой двери гостиной. Оттуда донесся смех. Женский, заливистый, грудной смех. И вслед за ним — голос Паши. Но не тот усталый, глухой голос, которым он разговаривал с Любой последние полгода. Это был бархатный, воркующий тон молодого влюбленного мужчины. Тон, от которого у Любы когда-то подкашивались ноги.
— ...ты же знаешь, я давно хотел это сделать, — говорил Паша. Раздался звон хрусталя. Они пили вино. Из тех самых бокалов, которые Люба берегла для годовщины.
— А как же твоя... командировочная? — женский голос был с легкой хрипотцой, уверенный и наглый. — Не нагрянет?
— Люба? Исключено, — Паша легкомысленно усмехнулся. — Она в Самаре до пятницы. У нее там семинары, графики. Да и если бы была здесь... Она ложится спать в десять. Жизнь с ней, малыш, давно стала похожа на чтение инструкции к микроволновке. Все правильно, предсказуемо и... невыносимо скучно.
Эти слова ударили Любу наотмашь. Сильнее, чем пощечина. Инструкция к микроволновке... Значит, вот кем она стала для него? Женщиной, которая гладит ему рубашки, готовит диетические супы из-за его гастрита, копит деньги на их совместный отпуск в Крыму, выслушивает его жалобы на начальство... Скучной. Правильной.
Не в силах больше сдерживаться, Люба чуть отодвинула дверь.
На их диване, том самом, где они с Пашей любили валяться по воскресеньям, сидела молодая женщина. На вид ей было не больше двадцати восьми. Густые темные волосы рассыпаны по плечам, идеальный макияж, облегающее черное платье. Она закинула ногу на ногу, покачивая бокалом. А перед ней, на коленях — да, именно на коленях! — стоял ее Паша. На нем была рубашка, которую Люба подарила ему на Новый год. Он бережно, с невероятной нежностью целовал пальцы этой незнакомки. На журнальном столике горели свечи. Те самые, из ИКЕИ, которые Люба купила "на всякий случай".
Комната поплыла перед глазами. Дышать стало нечем. Воздух, пропитанный этим мерзким ванильным парфюмом, обжигал легкие.
Люба застыла. Время остановилось. Она должна была что-то сделать: ворваться в комнату, закричать, бросить в них этот чертов вишневый пирог, устроить скандал, выцарапать глаза этой девице. Но тело ее не слушалось. Оцепеневшая, раздавленная, она просто стояла в тени коридора и смотрела, как рушится ее жизнь, рассыпаясь на тысячи мелких, острых осколков, ранящих самое сердце.
Вдруг Паша поднял глаза в сторону прихожей. Его улыбка медленно сползла с лица, а в глазах появился первобытный ужас. Он увидел ее.
Паша побледнел так стремительно, словно из него в одну секунду выкачали всю кровь. Он попытался неловко вскочить с колен, задев журнальный столик. Одна из свечей опасно накренилась, капнув горячим воском на полированную поверхность, но он даже не заметил этого.
— Люба… — выдохнул он. Ее имя прозвучало жалко, надтреснуто, как звук лопнувшей струны. В его глазах метался панический, жалкий страх пойманного с поличным воришки.
Брюнетка на диване недовольно поморщилась, словно ее отвлекли от чего-то крайне важного, и медленно повернула голову. Ее взгляд, скользнув по промокшему плащу Любы, колготкам и зажатой в руках картонной коробке, на мгновение дрогнул, но тут же сменился откровенным раздражением. Она не выглядела ни испуганной, ни пристыженной. Скорее, раздосадованной тем, что ее комфортный вечер так бездарно прервали.
— Паш, это что, шутка? — протянула она своим хрипловатым голосом, лениво поправляя тонкую бретельку черного платья. — Ты же сказал, она в Самаре до пятницы.
Эти слова, произнесенные с такой будничной наглостью в ее, Любином, доме, подействовали как ледяной душ. Странно, но первоначальное оцепенение внезапно спало. На его место пришла пугающая, звенящая ясность. Люба не чувствовала ни обжигающего гнева, ни желания кричать, бить посуду или рвать на этой чужой женщине ее идеальные волосы. Внутри образовалась абсолютная, звенящая пустота, края которой были смазаны липкой, удушливой брезгливостью. Словно она случайно наступила босой ногой на что-то мерзкое в темноте.
Люба сделала шаг вперед, выходя из тени коридора в свет гостиной.
— Любаша, послушай, это совсем не то… — Паша сделал шаг к ней, протягивая руки, словно пытаясь успокоить дикое животное. — Я все объясню. Это просто глупость, ошибка…
— Инструкция к микроволновке? — голос Любы прозвучал неестественно ровно и тихо. Она сама удивилась тому, как твердо звучат ее слова. — Надо же, как поэтично, Паш. А я и не знала, что ты у нас скрытый талант.
Паша осекся, поняв, что она слышала их разговор. Его плечи поникли. Он стоял посреди комнаты, в той самой подаренной ею рубашке, растерянный, жалкий, внезапно постаревший. Двенадцать лет брака. Двенадцать лет они строили этот дом, выбирали эти обои, копили на этот дурацкий диван, на котором сейчас развалилась девица, недовольно постукивающая пальцами по хрустальному бокалу.
Люба перевела взгляд на коробку в своих руках. Вишневый пирог. Она везла его через весь город, прижимая к себе, чтобы он не остыл. Какая же она дура. Какая непроходимая, наивная дура.
Не говоря больше ни слова, она медленно подошла к невысокому комоду у двери и аккуратно поставила коробку на деревянную поверхность.
— Приятного аппетита, — бросила она, глядя прямо в глаза мужу. — К вину, наверное, не подойдет, но к утреннему кофе — в самый раз. Если, конечно, инструкция позволит вам его сварить.
Она резко развернулась. В прихожей, стараясь не смотреть на вызывающие красные шпильки, Люба влезла в свои влажные туфли, даже не застегивая ремешки.
— Люба, стой! Куда ты на ночь глядя?! На улице ливень! — Паша бросился за ней в коридор, пытаясь схватить за рукав плаща.
— Не трогай меня, — она дернула плечом с такой силой, что он отшатнулся. В ее голосе наконец-то прорезался металл. — Никогда больше ко мне не прикасайся.
Она распахнула входную дверь и выскочила на лестничную клетку. Дверь захлопнулась за ней с тяжелым, глухим стуком, отрезая ее от прошлой жизни.
Люба бежала по ступеням вниз, не разбирая дороги. Слезы, которые она так отчаянно сдерживала там, в квартире, теперь хлынули неудержимым потоком. Она выскочила из подъезда прямо под проливной дождь. Весенний ливень не щадил никого: он мгновенно промочил ее плащ насквозь, смешал слезы с каплями воды на лице, прибил ко лбу волосы. Но Любе было все равно. Она шла по темным улицам, шлепая по лужам, и задыхалась от рыданий, которые рвались из груди диким, звериным воем.
Вся ее жизнь оказалась декорацией. Картонным домиком, который рухнул от легкого дуновения чужих духов. Как он мог? Как он мог привести ее в их дом? В их постель? Пить из их бокалов? Эта мысль казалась самой невыносимой, самой грязной. Предательство совершилось не где-то в безликом гостиничном номере, а на ее территории, там, где она чувствовала себя в безопасности.
Она шла, пока не заныли ноги от неудобных туфель. Город вокруг жил своей ночной жизнью: проносились машины, светились витрины круглосуточных магазинов, где-то вдалеке смеялась молодежь. А мир Любы сузился до размеров звенящей от боли грудной клетки.
Остановившись под козырьком автобусной остановки, она дрожащими, закоченевшими пальцами достала из сумочки телефон. Экран высветил двадцать пропущенных от Паши. Она смахнула уведомления и открыла контакты. Был только один человек в этом городе, к которому она могла пойти в таком виде в час ночи.
Гудки тянулись мучительно долго. Наконец на том конце раздался сонный, недовольный голос:
— Любаня? Ты время видела? Ты же должна быть в Самаре… Что случилось?
— Нин… — голос Любы сорвался на всхлип. — Нин, я приехала. А там… там женщина. У нас дома. Нин, мне некуда идти.
На том конце провода повисла секундная тишина. Сонливость Нины как рукой сняло.
— Так. Отставить панику. Ты где сейчас? — голос подруги стал командирским, резким и собранным.
— На остановке… возле аптеки на Садовой.
— Стой там и никуда не уходи. Я вызываю тебе такси, номер машины скину смской. Жду.
Через сорок минут Люба сидела на уютной, пропахшей корицей и кофе кухне Нины. На ней был безразмерный пушистый халат подруги, а мокрые ноги были спрятаны в теплые шерстяные носки. Нина, растрепанная, в пижаме с забавными пандами, суетилась у плиты. Она молча налила в большую кружку обжигающе-горячий чай с лимоном, щедро плеснула туда коньяка из пузатой бутылки и поставила перед Любой.
— Пей. Как лекарство, залпом, — велела она, садясь напротив и подпирая щеку рукой.
Люба сделала судорожный глоток. Горячая жидкость обожгла горло, разливаясь по замерзшему телу спасительным теплом. И только здесь, на этой безопасной кухне, под сочувствующим, но твердым взглядом лучшей подруги, Любу прорвало по-настоящему. Она плакала горько, безутешно, оплакивая свои иллюзии, свою разрушенную семью, свои двенадцать лет, отданных человеку, который назвал ее «инструкцией».
Нина не перебивала. Она просто гладила ее по вздрагивающей спине и изредка подливала в чай коньяк.
— Поплачь, девочка, поплачь, — тихо приговаривала Нина, когда рыдания Любы начали стихать, сменяясь икотой и тяжелыми вздохами. — Гнойник должен прорваться. А завтра… завтра мы будем думать, как тебе жить дальше. Потому что жизнь на этом, поверь мне, не заканчивается. Она только берет разбег.
Люба смотрела в окно. Дождь постепенно стихал. За темными стеклами угадывались первые, робкие признаки рассвета. Ночь, расколовшая ее жизнь на «до» и «после», заканчивалась. Впереди было утро, которое Люба пока совершенно не представляла.
Утро ворвалось на кухню Нины вместе с пронзительным, почти режущим глаза солнечным светом. Дождь, смывший прошлую жизнь Любы, закончился, оставив после себя лишь вымытые до блеска крыши домов и лужи, в которых отражалось пронзительно-голубое небо.
Люба открыла глаза. Голова гудела свинцовой тяжестью, веки опухли от слез, а во рту стоял горький привкус вчерашнего коньяка и разрушенных надежд. Первые несколько секунд она не могла понять, где находится, укрытая чужим клетчатым пледом на жестковатом кухонном диванчике. А потом воспоминания обрушились на нее безжалостной лавиной. Красные туфли. Чужой смех. «Инструкция к микроволновке».
Она застонала и накрыла голову подушкой, желая спрятаться от этого жестокого утра. Но тут же почувствовала запах свежесваренного кофе и услышала бодрый голос Нины:
— Просыпайся, страдалица. Солнце уже высоко, а у нас с тобой план действий, расписанный по минутам.
Люба заставила себя сесть. На столе перед ней появилась дымящаяся чашка кофе и тарелка с сырниками. Нина, уже одетая в строгий рабочий костюм, выглядела собранной и решительной — полная противоположность растерянной Любе.
— Мой телефон… — прохрипела Люба, озираясь по сторонам.
— Твой телефон, дорогая моя, разрывался до трех часов ночи, пока я его не выключила, — спокойно ответила подруга, присаживаясь напротив. — И прежде чем ты его включишь, я хочу, чтобы ты посмотрела мне в глаза и сказала: ты собираешься возвращаться в этот цирк?
Люба посмотрела на свои руки. На безымянном пальце правой руки тускло блестело золотое кольцо. Двенадцать лет оно было символом ее стабильности, ее гордостью, ее любовью. Сейчас оно казалось чужеродным предметом, кандалами, которые тянули ее на дно.
Слова Паши эхом звучали в голове. Он не просто изменил ей. Он обесценил все, чем она жила, все, что она для него делала. Он превратил ее заботу в скуку, а ее преданность — в предсказуемость.
— Нет, — твердо сказала Люба, и сама удивилась тому, как ровно прозвучал ее голос. Слезы кончились. Внутри осталась только звенящая, холодная пустота, которую теперь предстояло чем-то заполнить. — Я не вернусь.
— Вот и умница, — кивнула Нина, пододвигая к ней сырники. — Ешь. В одиннадцать часов твой благоверный должен быть на планерке в своем бюро. У тебя будет ровно два часа, чтобы собрать самые необходимые вещи. Я поеду с тобой. Никаких разговоров, никаких выяснений отношений. Забираешь одежду, документы, ноутбук — и уходим. Поживешь пока у меня, а там решим.
Квартира встретила их зловещей тишиной. Тот самый душно-сладкий аромат чужих духов уже выветрился, уступив место привычному запаху лаванды, но Любе казалось, что стены все еще хранят отголоски вчерашнего женского смеха.
Она старалась не смотреть на диван в гостиной. На журнальном столике больше не было свечей и бокалов — Паша, видимо, попытался замести следы, устроив ночную уборку. Коробки с вишневым пирогом на комоде тоже не оказалось. Люба криво усмехнулась. Выбросил? Или, может, они все-таки съели его на завтрак? Эта мысль больше не причиняла острой боли, она вызывала лишь глухое раздражение.
Сборы прошли как в тумане. Люба методично складывала в чемоданы свою жизнь: платья, туфли, косметику, любимую чашку с нарисованным котом, стопку книг по педагогике. Она не взяла ни одной совместной фотографии, ни одного подарка от Паши. Когда два больших чемодана были застегнуты, она остановилась перед зеркалом в прихожей.
Из зазеркалья на нее смотрела уставшая, побледневшая женщина с потухшим взглядом. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице ни грамма косметики, строгий серый свитер. «Правильная и невыносимо скучная», — вспомнила она.
Люба медленно сняла с пальца обручальное кольцо. На коже остался светлый, нетронутый загаром след — тонкая полоска кожи, которая много лет не видела солнца. Она положила золотой ободок на тумбочку рядом с ключами от квартиры. Металл звякнул о дерево, ставя финальную, жирную точку в истории длиной в двенадцать лет.
— Готова? — тихо спросила Нина, берясь за ручку одного из чемоданов.
— Да, — Люба сделала глубокий вдох. — Пошли.
Дверь захлопнулась. На этот раз — навсегда.
Прошло полгода.
Октябрь раскрасил город в золотые и багровые тона. Воздух стал прозрачным, колким и пах опавшей листвой и жареными каштанами.
Люба сидела за столиком уютного уличного кафе, укутавшись в мягкий терракотовый палантин, и смотрела на прохожих. Перед ней стояла чашка ароматного рафа с корицей и лежал новенький блокнот, исписанный мелким, аккуратным почерком.
Развод дался ей нелегко. Не в юридическом плане — детей у них не было, а совместную квартиру они продали, разделив деньги поровну. Тяжело было морально. Паша прошел все стадии: от жалких мольб и стояния на коленях у подъезда Нины с букетами роз, до глухой агрессии и обвинений в том, что она «разрушила семью из-за пустяка». Он пытался давить на жалость, говорил, что та девица ничего для него не значила, что это был просто минутный порыв. Но каждый раз, когда он начинал говорить, Люба вспоминала его тон и слова об инструкции. Этот барьер он пробить так и не смог.
В конце концов, в душном коридоре ЗАГСа, получив на руки свидетельство о расторжении брака, он зло бросил ей в лицо:
— Ты еще пожалеешь! Кому ты нужна, такая правильная, в свои тридцать пять?
Тогда эти слова больно кольнули, но сейчас Люба лишь с улыбкой вспоминала ту сцену.
Она изменилась. И дело было не только в новой, модной стрижке, которая удивительно шла к ее карим глазам, и не в ярком пальто, сменившем унылые серые куртки. Изменилось что-то внутри. Словно из нее вынули жесткий корсет, который она носила все эти годы, пытаясь быть идеальной женой.
Оказалось, что жизнь без Паши не остановилась. Она переехала в светлую, снятую на свои деньги однушку, где все было устроено только по ее вкусу. Никаких диетических супов — она с удовольствием экспериментировала с тайской кухней. Никаких вечеров в тишине — она включала джаз (да, она заново открыла для себя эту музыку, и теперь она не ассоциировалась с изменой) и танцевала, готовя ужин.
А самое главное — та отмененная командировка стала катализатором ее профессионального роста. Опираясь на опыт, полученный на образовательных конференциях, и свою многолетнюю практику, Люба ушла из скучного методического центра. Она рискнула и вместе с коллегой открыла частную студию подготовки к школе и творческого развития для детей. Оказалось, что ее «скучность» и «правильность» — это потрясающие организаторские способности, ответственность и умение находить подход к самым сложным малышам. Дело пошло в гору, отбоя от родителей не было, и Люба впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему реализованной.
К кафе быстрым шагом подошла Нина. Она плюхнулась на стул напротив, бросив на стол ключи от машины.
— Ну, мать, ты цветешь и пахнешь! — заявила подруга, оглядывая Любу. — Выглядишь потрясающе. Как прошли вчерашние мастер-классы у малышни?
— Идеально, — Люба тепло улыбнулась, отпивая кофе. — Дети в восторге, родители просят дополнительные группы. Я как раз сидела и составляла расписание на ноябрь.
— Слушай, — Нина хитро прищурилась, — а помнишь того симпатичного папу девочки из старшей группы? Который все порывался помочь тебе донести коробки с красками? Он еще спрашивал, свободна ли ты в эту пятницу.
Люба рассмеялась — искренне, легко, запрокинув голову.
— Помню, Нин. Симпатичный. И очень вежливый.
— И? Ты пойдешь с ним на свидание?
Люба посмотрела на свою правую руку. Бледный след от обручального кольца давно исчез, сровнявшись с остальным тоном кожи. Прошлое больше не болело, оно стало просто опытом. Страницей, которую она перевернула.
— Знаешь, — задумчиво произнесла Люба, переводя взгляд на золотую листву деревьев, — может быть, и пойду. Но только если мы пойдем пить кофе, а не покупать микроволновку.
Она лукаво подмигнула Нине, закрыла свой блокнот и подставила лицо теплым лучам осеннего солнца. Жизнь, как и говорила подруга, не закончилась. Она только брала свой настоящий разбег.
