Экран телефона вспыхнул в темноте ванной, где я пряталась под предлогом «застирать Тимкины колготки». Пуш-уведомление от приложения, которое Дмитрий считал безобидным симулятором фермы, на самом деле было зашифрованным каналом связи.
«Объект 214 покинул офис. Встреча через 20 минут. Ждём подтверждения аналитики».
Я быстро смахнула уведомление. Сердце привычно кольнуло — не от страха, а от этой вечной двойной игры. В этой квартире, пахнущей старой пудрой Зинаиды Павловны и дешёвым освежителем «Морской бриз», я была Мариной — тихой, безответной невесткой, которая «пилит ноготки» соседкам и вечно виновата в том, что её сын Тимка до сих пор плохо говорит в свои четыре года.
— Мариночка, ты там утонула в тазу или как? — Голос свекрови, дребезжащий и острый, как зазубренный нож, прорезал дверь. — Тимка опять раскидал свои кубики. Ты хоть понимаешь, что он у тебя социально дезориентирован? Весь в твою породу, такой же… тугодум.
Я сжала края раковины. Костяшки пальцев побелели.
Спокойно. Ещё немного. Проект «Березники» почти завершён.
— Иду, Зинаида Павловна, — отозвалась я, стараясь, чтобы голос звучал привычно-тускло.
Выйдя из ванной, я наткнулась на мужа. Дмитрий сидел за столом и сосредоточенно жевал бутерброд с докторской колбасой. Он даже не поднял глаз. Дима был из тех мужчин, которые в любой непонятной ситуации превращаются в деталь интерьера. Когда его мать в очередной раз «воспитывала» меня, он внезапно обнаруживал безумно интересные новости в телефоне или пятно на скатерти.
Я посмотрела на своё отражение в дверце старого серванта. Бледная женщина с пучком на затылке, в растянутой футболке. Типичная «серая мышь», которую жалеют на кассе в «Пятёрочке», когда она высчитывает мелочь на детский йогурт. Никто бы не узнал во мне лучшего аналитика агентства «Аргус», способного выпотрошить офшорный счёт за три часа.
— Дима, Тимке нужны занятия с логопедом в центре «Радуга», — сказала я, проходя мимо него. — Я отложила пять тысяч из тех, что заработала на маникюре на этой неделе…
— Пять тысяч? — Свекровь, возникшая из облака кухонного пара, победоносно выхватила из-под салфетки на комоде мою заначку. — На логопеда? На этого… обузу? Мариночка, ты совсем с ума сошла. У Димы ботинки прохудились! Сын работает, кормит вас, дармоедов, а ты хочешь выбросить деньги на то, что природой не заложено? Тимка твой — дефектный. Смирись.
— Он не дефектный, — я почувствовала, как в затылке начинает пульсировать ярость. — Ему просто нужна помощь. И это мои деньги, Зинаида Павловна. Я их заработала.
— Твои? — Свекровь мелко, обидно рассмеялась. — В этом доме нет ничего твоего. Ты пришла сюда с одним чемоданом и пузом. Ты спишь на простынях, которые я покупала, ешь из моих тарелок. Дима, ну хоть ты ей скажи!
Дмитрий вздохнул, наконец отложив бутерброд.
— Марин, ну мама права в чём-то. Она же добра желает. Ты вечно всё преувеличиваешь. Тимка просто ленивый. А маме на операцию по катаракте копить надо. Давай не будем устраивать сцены на ровном месте. Тебе кажется, что к тебе цепляются, а на самом деле мы просто семья.
Я заметила, что мои пальцы сами собой сжались в кулак, впиваясь ногтями в ладони. Боли я не почувствовала — только ледяной холод, разливающийся по венам. Это был классический газлайтинг, сцена #452 в моей жизни. «Тебе кажется», «ты всё выдумываешь», «мы тебя любим».
Вечер обещал быть долгим. Зинаида Павловна сегодня была в ударе — она отмечала приезд своей сестры, которую ждали к ужину. На столе красовалась сырная тарелка — моя гордость, купленная на те самые «лишние» деньги, чтобы хоть раз почувствовать себя человеком. Бри, горгонзола, пармезан…
— Что это за тухлятина? — Свекровь брезгливо ткнула пальцем в кусок бри. — Мало того, что ты деньги транжиришь, так ещё и всякую гадость в дом тащишь! Ты этим хочешь мою сестру отравить?
— Это дорогой сыр, — тихо сказала я. — Он такой и должен быть.
— Дорогой? Для кого дорогой? Для нищенки вроде тебя? — Зинаида Павловна вдруг схватила тарелку и швырнула её в раковину. Сыр разлетелся на куски, смешиваясь с грязной водой и остатками жира. — Видеть этого не хочу! И тебя видеть не хочу. Ты — паразит на теле моего сына. И ребёнок твой — такой же балласт.
Тимка, сидевший в углу с кубиками, вздрогнул и начал тихо всхлипывать. Он всегда чувствовал её крик.
— Твой ребёнок — обуза, пошла вон! — взвизгнула свекровь, окончательно теряя человеческий облик. — Дима, выставляй её! Хватит! Я больше не могу дышать с ней одним воздухом!
Дмитрий встал. Я ждала, что он скажет: «Мама, успокойся». Я ждала, что он хотя бы обнимет сына.
Вместо этого он подошёл к вешалке и снял мою куртку.
— Марин… ну видишь, до чего ты мать довела? Сходи к подруге, пересиди. Маме надо успокоиться.
— К какой подруге, Дима? — я посмотрела ему прямо в глаза. — На улице ливень. Время девять вечера. У меня на руках ребёнок.
— Ну, в гостиницу сходи. У тебя же были там какие-то копейки с ногтей, — он протянул мне куртку. В его глазах не было злости. Там была только бесконечная, липкая трусость.
Я поняла, что это всё. Ложный выход, который я строила себе все эти месяцы — надежда на то, что Дима «очнётся» — рухнул.
— Хорошо, — сказала я. Голос был удивительно ровным. — Тимка, иди ко мне.
Я надела на сына промокший ещё с дневной прогулки дождевик. Свои вещи собирать не стала — в этой квартире не было ничего, что стоило бы спасать. Кроме ключа в кармане куртки.
Это был старый, потемневший серебряный ключ. Бабушка говорила, что он открывает дверь в «лучшее завтра». Я всегда считала это сказкой, но сейчас сжала его так, что металл обжёг кожу.
Зинаида Павловна буквально выпихнула меня в спину. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком.
Я оказалась на лестничной клетке. Темно, пахнет куревом и сыростью. За окном подъезда бушевал настоящий березниковский шторм. Ливень стеной, ветер гнул тополя до земли.
Я достала телефон. Экран был залит каплями моих слёз, которые я даже не заметила.
Вызвать такси? В такой ливень ожидание будет час.
Я нажала на «Ферму». Перешла в раздел экстренной связи.
«Протокол "Иерихон". Точка сбора — мой адрес. Время пошло».
Я вышла на крыльцо. Ледяная вода мгновенно пропитала кроссовки. Тимка прижался к моей ноге, пряча лицо от ветра.
— Мама, мы гулять? — спросил он тихо.
— Нет, малыш. Мы ждём карету.
Я посмотрела на часы. 21:02.
Я хотела крикнуть в закрытую дверь: «Вы даже не представляете, на кого вы сейчас подняли руку!» Но промолчала. В нашем деле анонимность — это жизнь. Но сегодня я решила, что с меня хватит быть анонимной жертвой.
Спустя пять минут из окна третьего этажа высунулась Зинаида Павловна. Она, видимо, решила проверить, убралась ли я с глаз долой. Увидев меня под козырьком подъезда, она мерзко хихикнула и крикнула, перекрывая шум дождя:
— Стой-стой, мокни! Может, мозги промоет, дура! Никто за тобой не приедет, кому ты нужна с таким прицепом!
Я не ответила. Я смотрела на пустую дорогу.
До развязки оставалось 13 минут.
Дождь в Березниках не шёл — он нападал. Тяжёлые, ледяные струи вбивали пыль в асфальт, превращая всё вокруг в серое, хлюпающее месиво. Я прижала Тимку к себе сильнее, накрывая его полами своей тонкой куртки.
Холод вцепился в лодыжки. Мои кроссовки, купленные на распродаже «для образа», сдались сразу. Я чувствовала, как вода заполняет пространство между пальцами, вытягивая остатки тепла. Тимка задрожал. Он не плакал — в свои четыре года мой сын научился молчать, когда случалось что-то по-настоящему страшное. Он просто вцепился в мою футболку маленькими кулачками, и я чувствовала ритм его испуганного сердца.
Я стояла под козырьком, который едва защищал от косого ветра, и понимала: прямо сейчас я уничтожаю свою карьеру. Протокол «Иерихон» — это крайняя мера. Это признание провала глубокого внедрения. Я должна была вести «Объект 214» ещё месяц, дождаться передачи документов по приватизации порта. Но сейчас, глядя на синие губы сына, я понимала, что выбор сделан. Я выбрала быть матерью, а не «эффективным инструментом». И эта цена — моя будущая пенсия, репутация и, возможно, свобода — казалась мне сейчас ничтожной.
Окно на третьем этаже снова распахнулось. Зинаида Павловна, накинув на плечи пуховую шаль, выставила наружу своё торжествующее лицо.
— Всё стоишь, великомученица? — её голос долетал сквозь стену дождя, противный и визгливый. — Димка уже чай пьёт с бергамотом. А ты постой, подумай, как мать родную не уважать. Ребёнка ей жалко! Если бы было жалко, на коленях бы приползла и тарелку вылизала, которую разбила!
Я не подняла головы.
Хотела сказать: «Эту тарелку разбили вы, Зинаида Павловна». Но зачем? Спорить с ней было всё равно что пытаться договориться с оползнем. Она не слышала фактов, она слышала только свою власть.
В подъезде лязгнула дверь. Сердце предательски ёкнуло — неужели Дима? Неужели в нём осталось хоть каплю мужского?
На крыльцо вышел мой муж. Он не сделал ни шага в сторону дождя. Остался в сухой зоне, пряча руки в карманы домашних брюк.
— Марин, ну кончай ты это, — сказал он, морщась от холодных брызг. — Мама сказала, если ты сейчас поднимешься и извинишься перед ней и тётей Любой, которая вот-вот приедет, она позволит тебе переночевать в кладовке. На раскладушке. Тимку покормит. Пошли, а? Ну чего ты добиваешься? Кому ты что доказываешь? Ты же видишь — ты никто. У тебя никого нет, кроме нас.
Я обнаружила, что дышу ровно и глубоко. Обычно в такие моменты у меня начиналась тахикардия, пальцы немели от унижения. Но сейчас… желудок не сжался. Наоборот, пришло странное, кристальное спокойствие. Я посмотрела на Дмитрия так, как смотрят на сломанный тостер — с досадой, что когда-то считала эту вещь полезной.
— Уходи домой, Дима, — сказала я. — Ты промокнешь. Мама будет ругаться.
— Дура ты, — бросил он, и в его голосе прозвучало искреннее разочарование. — Сама виновата, что ребёнок заболеет. Я пытался.
Дверь подъезда закрылась. Щёлкнул замок. Нас вычеркнули из списка живых.
Тимка начал кашлять. Глухо, надрывно. Каждая его судорога отдавалась в моей спине острой болью. Я посмотрела на часы в телефоне. Оставалось шесть минут до прибытия группы.
В окнах напротив загорались и гасли огни. Обычная жизнь Березников. Люди варили пельмени, смотрели ток-шоу, ругались из-за немытой посуды. Никто не знал, что на зачуханной остановке у дома №12 по улице Мира сейчас решается судьба расследования государственного масштаба.
Зинаида Павловна снова высунулась из окна. Она теперь была не одна — рядом маячила фигура её сестры, Любови Павловны. Обе женщины, как в партере театра, наблюдали за моим позором.
— Гляди, Люба, — орала свекровь, не стесняясь соседей. — Вот она, гордость наша! Стоит, обтекает. А я ей говорила: ты без нас с голоду подохнешь. Сын твой — обуза, кому он нужен, кроме бабки? Даже отец от него отказался! Стой-стой, скоро таксисты мимо ездить начнут, может, кто и подберёт из жалости!
Я закрыла глаза.
Ветер вдруг стих на мгновение. Стало слышно, как вода бежит по водосточной трубе — ритмичный, успокаивающий звук. Я почувствовала запах мокрой коры тополя и старого асфальта. В этот миг я поняла одну важную вещь: мне больше не нужно притворяться. Мне не нужно играть роль маникюрши Марины, которая боится лишний раз попросить на молоко. Эта роль мертва. И я испытывала к ней… почти нежность. Прощай, Марина. Ты была слишком терпеливой.
В конце улицы, разрезая мглу мощными ксеноновыми лучами, показалась машина. Она шла быстро, уверенно, игнорируя ямы и лужи, в которых тонули обычные легковушки.
Машина была чёрной. Огромной. Ослепительно чистой, несмотря на грязь вокруг. Она скользила по нашей разбитой улице, как инопланетный корабль. Зинаида Павловна наверху замолчала. Я видела, как она вцепилась в подоконник, подавшись вперёд.
Это был не просто автомобиль. Это был бронированный лимузин с правительственными номерами серии ААА. В Березниках такие машины видели только по телевизору, когда приезжали проверяющие из Москвы.
Машина плавно затормозила ровно напротив нашего крыльца. Прямо в огромную лужу, из которой минуту назад Дмитрий брезгливо отшатывался. Грязевая волна окатила бордюр, но я даже не шелохнулась.
Двигатель работал почти бесшумно — низкое, властное урчание хищника.
Зинаида Павловна в окне буквально вывалилась наружу, её рот открылся в немом вопросе. Она ждала, что из машины выйдет полиция. Или что лимузин просто проедет мимо, ошибившись адресом.
Но дверь лимузина открылась.
Из салона, пахнущего дорогой кожей и сигарами, вышел человек. Высокий, в безупречном пальто, которое стоило как вся квартира Зинаиды Павловны вместе с мебелью. Он не стал раскрывать зонт. Он шагнул прямо в дождь, подставив лицо ливню.
Это был Виктор Павлович Беркут. Глава того самого холдинга, который держал на плаву весь регион. Тот самый человек, на которого Зинаида Павловна молилась, чей портрет в местной газете она вырезала и хранила под стеклом серванта, мечтая, чтобы Диму хотя бы охранником взяли в его офис.
Он подошёл ко мне. Его лицо, обычно жесткое и непроницаемое, сейчас выражало крайнюю степень ярости. Но эта ярость была направлена не на меня.
— Марина Александровна… — Его голос перекрыл шум шторма. — Вы с ума сошли. Почему вы в таком виде? Почему вы не вызвали борт?
Я посмотрела на него, чувствуя, как с моих волос стекают ледяные капли.
— Легенда скомпрометирована, Виктор Павлович. Пришлось уходить в экстренном режиме.
Беркут перевёл взгляд на промокшего Тимку. Его челюсти сжались так, что на скулах заиграли желваки.
— Кто это сделал? — спросил он тихо, и от этого голоса у меня по спине пробежал настоящий мороз. — Кто выставил вас с ребёнком на улицу в такую погоду?
Я медленно подняла руку и указала на окно третьего этажа.
Там, за стеклом, замерли две тени. Зинаида Павловна стояла, прижав ладони к щекам. Она узнала его. Она не могла не узнать своего бога.
Виктор Павлович медленно поднял голову. Он посмотрел прямо в глаза моей свекрови. В этот момент его взгляд был страшнее любого приговора. Затем он повернулся к машине и сам — лично — распахнул заднюю дверь лимузина, приглашая нас внутрь.
— Прошу вас, Марина. Тимка, запрыгивай, там тепло.
Я шагнула с холодного бетона на мягкий ворс ковра в салоне. Оглянулась в последний раз на темный провал подъезда, где за дверью прятался мой муж.
— Марин! — раздался сдавленный крик сверху. Это был Дмитрий. Он выскочил на балкон, прямо в трусах и майке. — Марин, ты куда?! Что происходит?! Подожди!
Я не ответила. Дверь лимузина закрылась с глухим, дорогим щелчком, отрезая нас от этого мира нищеты, страха и вечных извинений.
Внутри лимузина царила оглушительная, вакуумная тишина. Ливень за бронированными стёклами превратился в немое кино — я видела, как по стеклу стекают потоки воды, но не слышала ни капли. Тимка замер на кожаном сиденье, широко открытыми глазами глядя на подсвеченный бар и мониторы. Виктор Павлович молча накинул на плечи сына свой кашемировый шарф.
— Пейте, Марина Александровна. Это горячий чай. С шиповником, — Беркут протянул мне термос, встроенный в подлокотник.
Мои руки коснулись тёплого металла, и только тогда я почувствовала, как меня бьёт крупная, конвульсивная дрожь. Это был не холод. Это выходила «Марина» — та самая тихая женщина, которая три года терпела попрёки за лишний кусок сыра и немытый пол.
Я поднесла стакан к губам и обнаружила, что мои зубы не стучат о край. Странно. Минуту назад на крыльце я думала, что никогда не согреюсь, а сейчас внутри меня словно включили мощный обогреватель. Горло не перехватило спазмом, хотя я ждала, что сейчас расплачусь. Вместо этого я сделала глубокий, спокойный глоток.
— Спасибо, Виктор Павлович. Простите за срыв операции. Я подам рапорт о добровольной отставке завтра утром.
Беркут коротко усмехнулся, глядя в окно на удаляющийся силуэт хрущёвки, где в окне третьего этажа всё ещё горел свет.
— Отставка? Марина, вы только что за 18 минут сделали то, чего мои юристы не могли добиться полгода. Вы вышли из игры в тот самый момент, когда «Объект 214» — ваш драгоценный супруг — решил переписать долю в портовом терминале на свою мать. Вы ведь знали это?
— Знала, — я закрыла глаза. — Поэтому и не уходила раньше. Ждала транзакции.
— И вы дождались. Она прошла сегодня в 20:45. А в 21:00 вас выставили за дверь. Иронично, не правда ли? — Беркут постучал пальцами по колену. — Зинаида Павловна теперь владелица активов на сорок миллионов евро. Правда, она об этом ещё не знает. Как не знает и того, что все эти активы арестованы пять минут назад по запросу Следственного комитета.
Я посмотрела на Тимку. Он уснул, пригревшись в дорогом кашемире. Его лицо, обычно напряжённое и бледное, разгладилось.
Знаете, что в такие моменты чувствуешь на самом деле? Не торжество. Не крик «так вам и надо!». Ты чувствуешь только бесконечную, высасывающую душу усталость. Как будто ты долго-долго тащил в гору мешок с битым стеклом, и вот мешок порвался. И ты стоишь, смотришь на эти осколки и думаешь: «И зачем всё это было?»
Лимузин мягко остановился у входа в лучший отель города. Нас уже ждали.
Прошло два дня. Березники обсуждали только одно: как к дому обычной пенсионерки Зинаиды Павловны подъехал правительственный кортеж, и как она сама, в бигуди и домашнем халате, выходила к следователям, прижимая к груди коробку с документами.
Дмитрий звонил мне сорок восемь раз. Я не блокировала номер — я просто смотрела, как экран вспыхивает и гаснет. На сорок девятый раз я взяла трубку.
— Марин… Мариш, ты где? — голос мужа был неузнаваем. Он заикался, в трубке слышался какой-то шум, похожий на плач его матери. — Тут такое… Тут полиция. Говорят, какая-то проверка по порту. Маму допрашивают. Марин, ты же с Беркутом уехала! Ты же его знаешь! Позвони ему, скажи, что это ошибка! Мы же семья, Марин… Я же тебя люблю, ну погорячились мы в тот вечер, ну с кем не бывает? Дождь этот проклятый…
Я слушала его и вдруг поняла самое стыдное. Всё это время — все три года — я ненавидела не их. Я ненавидела себя. За то, что мне было удобно играть роль жертвы. Быть «хорошей», быть «терпилой» было проще, чем признаться, что я заигралась в работу и позволила этим ничтожествам калечить психику моего сына. Я использовала их как прикрытие для своей карьеры, а они использовали меня как грушу для битья. Мы стоили друг друга.
— Дима, — перебила я его скулёж. — Помнишь, что твоя мать сказала Тимке? Что он обуза.
— Ну она старая женщина, Марин! Сорвалось у неё!
— У неё сорвалось, а ты промолчал. А теперь сорвётся у меня. Виктор Павлович не принимает звонков от родственников фигурантов уголовных дел. А ты, Дима… ты даже не фигурант. Ты просто свидетель, который скоро станет безработным. Ипотеку за квартиру, кстати, Беркут выкупил вчера. Так что у вас есть ровно 48 часов, чтобы собрать вещи. Дождя, кажется, не обещают.
Я нажала отбой. Пальцы были холодными, но сердце билось ровно.
Кульминация случилась в кабинете Беркута через неделю. Я пришла за документами об окончании контракта. Виктор Павлович сидел в своём кресле, массивном, как трон. Напротив него, на краешке стула, сидела Зинаида Павловна. Она выглядела постаревшей на двадцать лет. Её знаменитая пуховая шаль съехала набок, лицо было серым.
Дмитрий стоял у окна, сжимая в руках какую-то папку. Когда я вошла, он дернулся, сделал шаг ко мне, но охрана у двери мягко, но непреклонно преградила ему путь.
— Марина Александровна, — Беркут кивнул мне. — Ваши «родственники» очень просили о встрече. Утверждают, что вы — их единственный шанс на спасение.
Зинаида Павловна вдруг сползла со стула. Прямо на колени. Здесь, в кабинете из красного дерева, на ковре стоимостью в пять её квартир, она выглядела жалко.
— Мариночка… Доченька… Прости меня, старую дуру! — запричитала она, и из её глаз потекли настоящие, горькие слёзы страха. — Не знала я! Если бы я знала, что ты такая… важная! Да я бы Тимку на руках носила! Я же его люблю, внучок мой единственный! Скажи господину Беркуту, что мы ни при чём! Дима же просто подписывал, что ему давали! Мы люди маленькие!
Я смотрела на неё сверху вниз. И не чувствовала ничего. Совсем ничего. Ни удовлетворения от того, что она теперь там, где хотела видеть меня — на коленях. Ни жалости.
— Зинаида Павловна, встаньте. Вы пачкаете ковёр, — сказала я. Мой голос звучал как сухой лист, упавший на асфальт. — Тимка вам больше не обуза. Мы переезжаем.
Я повернулась к Дмитрию.
— Дима, документы о разводе подписаны. Алименты будут вычитаться из твоего пособия по безработице. Это справедливо.
— Марин, ты же несерьёзно? — Дмитрий смотрел на меня с какой-то детской обидой. — Ты же была моей женой. Мы же спали в одной кровати…
Я вспомнила те ночи, когда я лежала спиной к нему, слушая, как он храпит, зная, что в соседней комнате его мать учит моего сына ненавидеть себя.
— Мы не были семьёй, Дима. Мы были сокамерниками. И мой срок закончился восемнадцать минут спустя после того, как вы закрыли за мной дверь.
Три месяца спустя.
Новая квартира в лучшем ЖК города встречала меня запахом свежей краски и чистоты. Здесь не было старой пудры и «Морского бриза». Здесь пахло новой жизнью.
Тимка носился по огромному коридору на своём новом самокате. Он начал заниматься в частном центре, и вчера впервые чётко сказал: «Мама, смотри, я лечу!». Я стояла у панорамного окна, глядя на Каму, которая несла свои воды вдаль, равнодушная к людским драмам.
На подоконнике лежала небольшая пластиковая карточка — электронный ключ от нашего нового дома.
Я достала из кармана тот самый старый серебряный ключ, который сжимала в кулаке под дождём. Тот, что остался от бабушки. Я долго вертела его в руках, рассматривая потемневший металл. Он больше ничего не открывал. Все двери, в которые он подходил, были заколочены или снесены.
Я подошла к мусорному ведру и на мгновение замерла.
Хотела сказать себе: «Никогда больше не позволяй так с собой обращаться». Но не сказала. Я просто разжала пальцы.
Металл тихо звякнул о дно ведра.
Тишина.
Я выпрямила спину. Впервые за четыре года у меня ничего не болело.
Свобода стоила дорого. Но она того стоила.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
