Иван чай. Повесть часть 2
I.
Они поженились в январе.
Январь в Сибири — это не месяц. Это испытание. Это когда воздух становится твёрдым и колет лёгкие изнутри, когда ресницы смерзаются на выдохе, а сугробы стоят по обе стороны дороги выше человеческого роста — белые стены, коридор, по которому идёшь и не знаешь, что за поворотом. Жениться в январе в Сибири — это либо безумие, либо такая любовь, которой всё равно, какой месяц на календаре.
У них было и то, и другое.
Перед свадьбой разносили приглашения. Друзей у Бориса в посёлке уже появилось немало — он жил здесь не так давно, перебравшись из Казахстана, но умел располагать к себе не словами, а делом. Починил кому-то забор — друг. Помог завести трактор в тридцатиградусный мороз — друг навеки. Так и обрастал людьми, молча, как дерево обрастает кольцами.
И в каждом доме, куда они заходили с приглашением, их встречали одинаково: сало и самогон. Стопочку за молодых. Закусите, закусите. Ещё одну, на посошок. А это за здоровье. А это чтоб жизнь сладкая была.
Оксана не умела пить. Это было известно всем, включая её саму, но почему-то каждый раз она об этом забывала — ровно до того момента, когда земля начинала покачиваться, а ноги переставали слушаться.
В тот вечер Борис не уберёг.
Он и сам выпил — не так, чтобы много, но достаточно, чтобы не заметить вовремя, как жена — ещё не жена, невеста — перешла ту границу, за которой человек перестаёт управлять собственным телом. Когда заметил, было поздно. Оксана шла по улице, как моряк по палубе в шторм — широко расставляя ноги и хватаясь за воздух. Потом перестала идти и начала падать. Сугробы принимали её мягко, как перина, и она каждый раз удивлялась — почему земля такая тёплая? Почему так хочется остаться лежать?
Борис тащил её на себе. Большой, сильный мужик, он закинул свою маленькую невесту на плечо, как мешок картошки, и понёс. Она болтала ногами, что-то говорила — потом утверждала, что помнила всё, хотя, говорят, пьяные ничего не помнят. Помнят, ещё как.
До дома он не дотянул. Дотащил до сестры своей, уложил на кровать — Оксана реакцию золовки не запомнила, наверное, пряталась за широкую Борину спину — и пошёл с отчётом к её родителям.
Что сказала Галина — можно только догадываться. Мама умела молчать так, что от этого молчания хотелось провалиться сквозь пол, через подпол, через мёрзлую землю — до самого центра Земли, где, говорят, жарко. Наверное, не спала всю ночь. Как, впрочем, и Оксана — но по другой причине.
Тебе достался такой трофей, Боря.
А ты и не жаловался.
II
Свадьбу играли, как положено — шумно, людно, с гармонью и «горько», с дракой на крыльце между чьими-то дальними родственниками и примирением через двадцать минут за той же бутылкой, из-за которой подрались. Илья, тот самый Илья, что сватал их друг другу на дне рождения Валентины, сидел за столом с видом человека, лично ответственного за счастье молодых, и произносил тосты один длиннее другого. Валентина плакала — от радости, от водки, от того, что так положено на свадьбах.
Галина сидела прямая, строгая, красивая. Смотрела на дочь так, будто отправляла на во@ну. Может, так оно и было — отдать дочь замуж в двадцать два года за мужика, которого знаешь четыре месяца, — это ведь тоже своего рода во@на. С неизвестным исходом.
Но Галина видела главное: как он на неё смотрит. Как подаёт ей пальто. Как придвигает стул. Как наливает чай — сначала ей, потом себе. Всегда. Мелочи, по которым умная женщина читает мужчину, как книгу.
Она промолчала. Значит — одобрила.
III
Первый год — самый трудный. Так говорят. Врут.
Самый трудный — каждый. Потому что жизнь в деревне не делится на трудные и лёгкие годы. Она делится на сезоны, и в каждом сезоне свой набор забот, от которых нельзя отказаться, нельзя отложить на потом, нельзя перепоручить кому-то другому.
Весна — огород. Пахать, боронить, сажать. Картошка — главная валюта, основа основ. Без картошки в деревне не жизнь, а недоразумение. Морковь, свёкла, капуста, лук, чеснок, огурцы, помидоры в теплице, зелень. Всё своё. Из магазина — только соль, сахар, мука да спички.
Лето — покос. Сено для коровы, для бычков, для тёлок. Борис косил сам, на своём тракторе, том самом Т-40, который стоял в гараже, как член семьи. Оксану брал с собой — но не работать. Ягоды собирать да по лесу гулять. Она обижалась поначалу — что я, не могу грабли в руках держать? Могла. Но он не давал. Для него она была маленькой. Всегда. Даже когда стала матерью троих детей, даже когда научилась управляться с хозяйством не хуже любой деревенской бабы — для него она оставалась малым дитём, которое нужно беречь.
Осень — заготовки. Картошку выкопать, в подпол спустить. Капусту заквасить — бочками, не банками. Огурцы засолить. Помидоры закатать. Варенье наварить — из той самой черники, которую Оксана так и не научилась собирать, не заблудившись в двух соснах. Мясо — забой по первым морозам. Свиней держали, бычков откармливали на продажу и на мясо. Борис делал всё сам, звал соседей только на подмогу, когда бычок попадался упрямый.
Зима — дрова, печка, скотина. Корова не знает, что на дворе минус сорок. Корова знает, что её нужно доить в пять утра и в пять вечера, и ей всё равно, что у тебя температура, что ты не спал, что у тебя болит спина от вчерашних дров. Корову доил Борис. Сам. Каждый день. Утром и вечером. Оксана пыталась — он не давал. Не потому что не доверял, а потому что считал это своим делом. Мужским. Хотя во всех остальных дворах доили бабы, и мужики над ним посмеивались. Он не обращал внимания. У него было собственное представление о том, как должно быть, и чужие представления его не интересовали.
Корова Зорька — первая их корова — была существом характерным. Молока давала много, но доиться позволяла только Борису. Стоило Оксане подойти с ведром, Зорька начинала переступать ногами, мотать головой и всем своим коровьим видом выражать глубочайшее презрение. Борис разговаривал с ней во время дойки — тихо, ровно, как с ребёнком. О чём — Оксана не знала. Подслушивать было неловко. Но однажды, проходя мимо стайки, услышала: «...а потом я ей говорю, ну что ты, солнце, не балуй...» — и поняла, что муж обсуждает с коровой их семейные дела.
IV
В феврале девяносто четвёртого родился Юрка.
Борис ждал сына так, как ждут поезд на маленькой станции — стоя на перроне, вглядываясь в горизонт, не шевелясь, не отвлекаясь. Оксана рожала в районной больнице — тех самых ста километрах от дома — и Борис гнал по зимней дороге так, что машина стонала на каждом повороте. Успел. Сидел в коридоре, мял шапку в руках и вставал каждый раз, когда открывалась дверь. Любая дверь. Даже в туалет.
Когда вынесли показать — красного, сморщенного, орущего — Борис посмотрел на сына долгим взглядом и сказал:
— Юрий.
Хотели назвать Ильёй — в честь того самого Ильи, что свёл их вместе. Но Борис решил иначе, и когда Борис решал — спорить было бесполезно. Не потому что он давил или настаивал. Просто произносил имя так, будто оно уже было написано в каком-то небесном документе, и он лишь зачитывал вслух.
Юрий. Юрка. Юрочка.
С Юркой на руках Борис ходил по дому, как медведь с медвежонком — осторожно, боясь сломать, боясь уронить, боясь дышать слишком громко. Этот мужик, который ворочал тракторные запчасти голыми руками, который гнул железо, как пластилин, — он держал младенца так, будто тот был сделан из хрусталя.
Оксана смотрела и плакала. От усталости, от гормонов, от счастья, от того, что всё это — настоящее. Муж, сын, дом. Настоящее.
V
Через три года, в девяносто седьмом, родилась Ульяна.
Дочь. Борис хотел дочь, хотя никогда в этом не признавался. Оксана знала — по тому, как он перебирал детские вещи на рынке, задерживаясь у платьиц. По тому, как смотрел на чужих девочек в посёлке — не умильно, а изучающе, будто примерялся. По тому, как однажды ночью, когда думал, что Оксана спит, положил руку на её живот и прошептал что-то такое тихое, что она не расслышала слов, но расслышала интонацию. Просьбу.
Ульяна родилась — и Борис пропал. Не в том смысле, что исчез. В том смысле, что перестал существовать отдельно от дочери. Юрка ревновал — трёхлетний, он не понимал, почему папка, который всегда был его, вдруг стал общим. Оксана разрывалась между двумя детьми, мужем, коровой, курами, гусями, огородом и детским садом, куда каждое утро шла на работу.
Детский сад. Её детский сад. Её дети — не только свои, но и чужие. Двадцать пять карапузов, каждый со своим характером, каждый со своими соплями, каждый со своим способом довести воспитательницу до белого каления. Оксана любила их всех — яростно, шумно, по-своему. Она не была тихой воспитательницей, которая читает сказки ровным голосом. Она была громкой. Она пела, кричала, смеялась, топала ногами, показывала спектакли в лицах, рисовала на стенах (потом перекрашивала), и дети её обожали — той особенной детской любовью, которая выражается в том, что тебе несут дохлых жуков в качестве подарка.
Утром — садик. Вечером — дом. А дом — это не четыре стены. Дом — это вселенная, в которой всё крутится без остановки.
VI
Борис строил.
Он строил всегда. Это было не занятие и не хобби — это было состояние. Как дыхание. Как сердцебиение. Остановись он строить — и, казалось, остановится всё.
Сначала — дом. Подлатать, подправить, утеплить. Потом — стайка для скотины. Потом — сарай. Потом — летняя кухня с печкой, на которой Оксана варила варенье в тазах, а потом они оба лежали на полу рядом с этой печкой и разговаривали — о важном и неважном, о детях и деньгах, о том, что забор надо перебрать, и о том, что звёзды сегодня особенно яркие.
Потом — гараж. Гараж был отдельной главой. Отдельной поэмой. Борис проектировал его так, как архитектор проектирует собор — с расчётами, чертежами, бессонными ночами над бумагой. Гараж должен был вместить всё самое любимое, а любимого у Бориса было много, и всё оно было железным.
Вдоль стен — стеллажи. Огромные, до потолка, сваренные из металлического уголка. На средних полках — станки разных мастей и калибров: деревообрабатывающий, сверлильный, заточной, фрезерный. В углу — токарный, огромный, тяжёлый, как якорь. Сверху — канистры: металлические, пластмассовые, маленькие и большие. Ящички с болтами, гайками, шурупами, шайбами, шплинтами и прочей мелочью, рассортированной по размерам с точностью, которой позавидовал бы аптекарь. Чтобы попасть на верхний ярус, нужна была лесенка. Внизу — ящики с тракторными запчастями, на «вдруг пригодятся». Пригождались всегда.
Посередине — трон. Трактор Т-40. Синий, пузатый, с характером старого генерала — капризный, но верный. Борису он достался от тестя, привёл в порядок своими руками и с тех пор не расставался. Трактор был не машиной. Трактор был другом, собеседником, делом жизни. Борис разговаривал с ним, как с Зорькой, — тихо, серьёзно, на равных.
С потолка спускалась лебёдка — огромная, на цепях, способная поднять двигатель целиком. Борис установил её сам, один, и Оксана до сих пор не понимала, как это физически возможно — затащить на потолок махину весом в центнер без посторонней помощи. Но он сделал. Он всегда делал.
Трактор постоянно преобразовывался. Борис изобретал к нему приставки, навески, прицепные устройства — бороны, рыхлилки, копалки, лопаты для чистки снега разных конфигураций, ковши, грабли. Потом появился экскаватор — не настоящий, приставка к трактору, но работавшая не хуже настоящего. Потом — дровокол. Потом ещё что-то, чему Оксана не знала названия, потому что никогда не запоминала всего, что изобретал её муженёк. Он горел. Постоянно. Одно заканчивал — начинал другое. Железа в гараже было столько, что Оксана искренне не понимала, как полы выдерживают.
Мужики со всего посёлка приходили в гараж, как в клуб. Курили, смотрели, советовали, мешались под ногами. Борис терпел — до тех пор, пока не появлялась Оксана. При одном её взгляде все несанкционированные посетители вылетали из гаража, как воробьи из-под крыши. Её боялись. Маленькую, громкую, с глазами, которые в момент гнева становились такими, что даже Зорька, наверное, попятилась бы.
Борис в такие моменты молча улыбался в усы.
VII
Хозяйство росло, как тесто на дрожжах.
Корова — это только начало. За Зорькой пришла вторая, потом бычки на откорм. Телята рождались весной, и Юрка с Ульяной носились вокруг них, пытаясь погладить, пока мокрые телячьи морды тыкались им в ладони в поисках молока.
Куры. Куриное царство жило своей жизнью — шумной, склочной, с ежедневными разборками за место на насесте. Петух — рыжий, наглый, с глазами маленького тирана — клевал всех, кроме Бориса. Бориса он уважал. Или боялся. Или и то, и другое.
Гуси. Гуси — это отдельная история. Гуси — это армия. Они ходили строем, орали хором и нападали на всё живое, что казалось им подозрительным. А подозрительным им казалось всё. Оксана гусей не любила, гуси отвечали ей взаимностью. Борис гусей уважал — за характер.
Свиньи. Две свиноматки и выводок поросят каждую весну. Поросята были единственными существами в хозяйстве, которые вызывали у Оксаны безоговорочную нежность — розовые, тёплые, с пятачками, похожими на кнопки. Она могла сидеть у загона и смотреть на них часами, пока Борис не окликал её — ужинать, мол, пора.
Всё это нужно было кормить, поить, чистить, лечить, выгуливать. Всё это нужно было делать каждый день, без выходных, без отпусков, без больничных. Корова не знает слова «воскресенье». Свинья не понимает концепцию «праздничный день». Курица несёт яйца по своему расписанию, а не по твоему.
Борис делал основное. Всегда. Доил, кормил, чистил стайку, колол дрова, топил печь, чинил забор, варил, строгал, пилил. Оксана готовила, стирала, убирала в доме, воспитывала детей — своих и садовских — и следила за тем, чтобы муж не забывал есть. Потому что Борис, увлёкшись очередным изобретением в гараже, мог не есть сутками, и только урчание в животе — или Оксанин крик «Борис, обедать!» — возвращало его в реальность.
Во дворе у них всегда было начищено, выметено и сложено по полочкам-стопочкам. Каждый инструмент на своём месте, каждая доска в своей стопке, каждое ведро на своём гвозде. Порядок был Борисов — военный, абсолютный, не допускающий возражений. В доме такого порядка не было. В доме был Оксанин порядок — творческий, то есть понятный только ей самой. Борис не лез. Дом — её территория. Двор и гараж — его.
Но когда нужно было побелить потолок, покрасить стены, поклеить обои — делал он. Не потому что Оксана не умела. Просто потому что для него она была малым дитём. Всегда.
VIII
Вечерами, когда дети засыпали, когда скотина была накормлена и заперта, когда печка гудела ровно и тепло, — они сидели на кухне. Пили чай. Молчали. Или не молчали — ругались из-за ерунды, отправляли друг друга в матерное путешествие и через пять минут снова дружили. Они не умели дуться долго. Максимум пять минут. Это было их правило, неписаное, но железное, крепче любого железа в гараже.
Они были очень разными. Он — молчун, работяга, человек дела. Она — громкая, эмоциональная, человек слова. Он строил. Она разрушала — тишину, скуку, привычный порядок вещей. Он был фундаментом. Она — ветром. И вместе они были домом, в котором всегда горел свет.
Тёплых слов друг другу говорили мало. До смешного мало. Может, всегда были заняты. Может, не умели. Может, думали — успеется. Потом. Завтра. На пенсии. Когда дети вырастут. Когда достроим. Когда докосим. Когда...
Однажды, за много лет до конца, Оксана отправила мужу смс на День влюблённых. Три слова: «Я тебя люблю». Сказала коллеге Ольге: «Сейчас мне муж позвонит». И засмеялась. Через минуту телефон зазвонил.
— Что случилось? — спросил Борис встревоженным голосом. — У тебя всё хорошо?
Оксана обиделась. Потом поняла. Потом смеялась с Ольгой до слёз.
Он не умел говорить «люблю». Он умел делать. Доить корову в пять утра, чтобы она спала. Чистить двор, чтобы ей было красиво. Не пускать на покос, чтобы не уставала. Держать на руках, когда плакала. Молчать, когда орала. Ждать, когда остынет.
Это и была любовь. Просто они оба поняли это слишком поздно.
IX
В ноябре две тысячи седьмого родился Степан.
Юрке было четырнадцать, Ульяне — десять. Они уже были самостоятельными, уже помогали по хозяйству, уже имели свои секреты, о которых родители не знали. Например, о том, как однажды залезли на крышу сарая со стороны двора, потом на сеновал. Юра слез по забору на задах — и забор упал вместе с ним. Целая стена досок — на тринадцатилетнего пацана. Они не знали, что отец ремонтировал забор и доски были плохо закреплены. Ульяна стояла на крыше и орала, а Юра, торча из-под забора одной головой, спокойно проводил инструктаж — как слезть, как подойти, как приподнять край, чтобы он мог выбраться. Она приподняла. Он выбрался. Родителям — ни слова. Партизаны.
Оксана узнала об этом только через много лет, от дочери. И ужаснулась. И засмеялась. И ужаснулась снова.
А тогда, в две тысячи седьмом, дом наполнился новым криком, новыми бессонными ночами, новым счастьем. Степан — Стёпка — был поздним ребёнком, нежданным и оттого особенно дорогим. Борису было тридцать девять. Оксане — тридцать шесть. Они уже знали, как это — растить детей. Знали, что будет трудно. Знали, что будет прекрасно. Знали, что будет всё сразу.
Стёпка рос, и дом рос вместе с ним. Борис пристраивал, надстраивал, переделывал. Трактор в гараже обрастал новыми приспособлениями. Куры неслись. Гуси орали. Корова давала молоко. Свиньи хрюкали. Дети смеялись.
Жизнь шла.
Она шла так, как идёт река — не спрашивая разрешения, не останавливаясь, не оглядываясь. И казалось, что так будет всегда. Что Борис всегда будет строить. Что Оксана всегда будет кричать «Борис, обедать!». Что дети всегда будут маленькими. Что забор всегда будет стоять.
Казалось.
Но река не течёт вечно в одном направлении. Иногда она поворачивает. Иногда — обрывается водопадом. И ты стоишь на краю и не знаешь — лететь или держаться.
Оксана всегда выбирала — держаться.
Продолжение следует
#повесть #иванчай #любовь #сибирь #деревенскаяжизнь #бейнапоражение
