В нашей деревне ходила одна история. Её рассказывали шёпотом на кухне, когда ветер гудел в печной трубе. Говорили, что это случилось с нашим Фёдором, крепким мужиком, который любил выпить.
Дело было осенью, в распутицу. Съездил Федор в соседнюю деревню, помочь другу сруб ставить. Помог, конечно. Ну а после работы, сами понимаете, самогончик, закуска, разговоры. Хозяин и говорит:
— Оставайся, Федя, ночь-то черная, как смоль, семь километров до дому, да еще через пасеки идти…
А наш Федор махнул рукой:
— Я, брат, дорогу в потёмках носом чую!
Натянул тулуп и побрёл в кромешную тьму.
Шёл он, шёл, уже и деревня позади осталась, только редкие огоньки пасечников вдалеке мигали. Ветер свистел в голых ветлах, под ногами хлюпала грязь. И вдруг — тишина. Ветер стих. И сквозь эту мёртвую тишину донёсся до него звонкий смех, да такой весёлый, заливистый, что аж сердце ёкнуло. Глянул Федор — а в одном из дальних домиков, том, что с краю пасеки стоял, окна так и пылают, будто внутри полдень. Музыка лилась, топот плясок, голоса пели — не на русский, а на какой-то странный, витиеватый лад. Марийская свадьба, понял Федор. У них, знаете, гуляют всем миром, в вышитых рубахах да платьях, песни старинные.
А в голове у него самогон ещё играл.
Эх, думает, дай загляну! Гостю лишнему на свадьбе всегда рады.
Не долго думая, толкнул калитку и вошёл.
Шум, жар, духота ударили в лицо. Народу — тьма! Все в ярких нарядах, лица румяные, улыбчивые.
Его сразу заметили, обступили, кричат:
— Гость пришёл! Садись за стол!
Усадили на почётное место. Еды — горы: пироги дымящиеся, мясо, брага сладкая в кувшинах. Плясал Федор до упаду, песни подпевал, хоть слов и не понимал. Веселье было шумное, искреннее… и только одно его коробило. Ни разу за весь вечер не услышал он привычного «Господи, благослови» или «С Богом». Никто иконы в красном углу не искал, за здоровье молодых не молился. Смех был слишком громким, а глаза у некоторых гостей — слишком блестящими, будто стеклянными.
Но хмель да радушие хозяев всё заглушали. И вот под утро, когда гулянье пошло на спад, подходит к Федору старый мариец, весь в узорах, и подаёт свёрток.
—Вот тебе, гость дорогой, подарок свадебный. Рубаха. Прими её — и будь как свой.
Развернул Федор свёрток — рубаха белая, тонкая, шитая замысловатыми узорами. Красивая до жути.
— Примерь-ка сейчас, — настаивает старик, а в глазах у него искорки прыгают. — Прямо здесь. Не откладывай.
Федор, уже на автомате, вздохнул и пробормотал своё привычное, с детства: «Господи, помилуй…» — и начал натягивать рубаху через голову.
Мир взорвался.
Яркий свет, музыка, жар — всё исчезло, будто ножом обрезало. Его обдало ледяным ветром и запахом прелой листвы и гнили. В ушах стояла оглушительная тишина. Федор замер, не понимая, где он. Оказалось, стоит он на шатком деревянном стуле посреди совершенно пустой, заброшенной избы. Стены голые, окна выбиты, сквозь щели в потолке видно свинцовое небо. А в руках он сжимал не рубаху… а толстую, скользкую от сырости верёвку, петля которой уже была накинута ему на шею. Ещё мгновение — и он бы спрыгнул со стула в вечность.
С криком сорвался он с подставки, падая на гнилой пол. Дрожащими руками сдёрнул с шеи удавку. В свете утреннего рассвета, пробивавшегося в окно, он разглядел вокруг на полу следы — не человеческие, а какие-то спутанные, будто от козлиных ног. А рядом с опрокинутым стулом валялся комок слежавшегося, старого навоза. Тот самый «свадебный пирог».
С тех пор Федор навсегда завязал и с выпивкой, и с ночными дорогами. А на вопрос, что же его спасло в ту ночь, только крестился и тихо говорил:
— Слово одно. Всего одно слово…
Вот и думайте теперь, байки это всё или нет. Но с той поры в нашей деревне, если что-то покажется, тень мелькнет не та или звук странный донесётся — первым делом не глаза протирают, а руку ко лбу подносят. На всякий случай.
Дорогие читатели, пожалуйста, ставьте палец вверх, если вам понравился рассказ, мне как автору, важно понимать, что моё творчество нравиться читателям и это очень мотивирует. С любовью и уважением, ваша Ника Элеонора❤️