Кухня в квартире Савельевых всегда пахла уютом: немного ванилью, немного свежемолотым кофе и совсем чуть-чуть — старыми книгами. Елена Петровна, женщина с мягким взглядом и удивительно прямой осанкой, расставляла тарелки к ужину. Она знала каждый шаг своего мужа, Бориса, по звуку в прихожей. Вот он снял туфли, вот зашуршал плащом, вот замер у зеркала.
Но сегодня шаги были другими. Тяжелыми, словно он нес на плечах не портфель, а мешок с камнями.
— Лена, нам нужно поговорить, — сказал он, не заходя на кухню.
Елена замерла с половником в руке. Эта фраза в русских мелодрамах обычно предшествует либо диагнозу, либо признанию. Она медленно повернулась. Борис стоял в дверном проеме — седой, статный, в своем любимом сером пиджаке, который она сама выбирала ему на прошлый юбилей.
— Садись, Боря. Остынет же всё, — тихо произнесла она, чувствуя, как внутри всё начинает медленно леденеть.
— Я не буду есть. Я ухожу, Лена.
Он выпалил это быстро, как будто боялся, что слова застрянут в горле. Елена осторожно положила половник на подставку. Она не закричала, не уронила тарелку. Она просто посмотрела на него так, словно видела впервые.
— К кому? — только и спросила она.
— Её зовут Алина. Ей двадцать восемь. Она... она другая, Лена. С ней я чувствую, что еще живу, а не просто доживаю. Понимаешь?
Елена понимала. Она понимала, что Алина, скорее всего, не знает, что у Бориса по утрам ноет левое колено. Она не знает, что он терпеть не может пенку на молоке и всегда теряет второй носок, если его не положить в специальную корзинку. Она видит в нем «солидного мужчину», а Елена видела в нем мальчика, который когда-то принес ей первый букет обледенелых мимоз.
— Тридцать пять лет, Боря, — спокойно сказала она, присаживаясь напротив. — Мы же только-только дачу достроили. Розы я там посадила... те, что ты любишь, чайные.
— Дачу оставь себе. Квартиру тоже делить не будем, я не подлец. Я заберу только свои вещи и машину. Мне... мне нужно начать с чистого листа.
Борис выглядел решительным, но в глубине его глаз мелькало что-то похожее на панику. Он ждал истерики. Он ждал, что она начнет напоминать ему о гипертонии, о детях, о внуке Димке, который ждет деда на рыбалку. Он приготовил целую речь о том, что «сердцу не прикажешь».
Но Елена Петровна лишь кивнула.
— Хорошо. Если ты считаешь, что там тебе будет лучше... я не стану тебя держать. Только один вопрос, Боря. Ты уверен, что она любит тебя, а не твое спокойствие и твой уют, который мы создавали вместе?
— Она любит меня! — почти вскрикнул Борис, и это «меня» прозвучало слишком тонко. — Завтра я приеду за вещами. Пожалуйста, не устраивай сцен.
Весь вечер Елена сидела в кресле в темной гостиной. Она не плакала. Удивительно, но слез не было. Была только пустота — огромная, гулкая, как заброшенный вокзал. Она смотрела на фотографии на стене: вот они молодые в Крыму, вот Борис забирает её из роддома с первым сыном, вот их серебряная свадьба.
«С чистого листа, значит?» — подумала она, и на её губах появилась странная, почти незаметная усмешка.
На следующее утро Борис приехал с двумя огромными чемоданами. Елена была подозрительно бодра. Она уже приготовила его вещи: аккуратно сложенные рубашки, стопки белья, даже его любимую кружку с трещинкой на ручке.
— Вот, Боря. Я тут всё собрала. Даже аптечку твою положила, там мазь от спины и таблетки от давления. Алина ведь молодая, может не сразу сообразить, что тебе нужно.
Борис молча паковал вещи в багажник, стараясь не смотреть жене в глаза. Его раздражало её спокойствие. Где слезы? Где мольбы? Где классическое «на кого ты нас покидаешь»?
— И еще, Боря, — Елена вышла на крыльцо, когда он уже садился в машину. — Я подготовила тебе небольшой подарок. В честь твоего... «нового старта».
Она протянула ему плотный запечатанный конверт.
— Что это? Деньги? Лена, я же сказал, мне ничего не нужно.
— Нет, не деньги. Просто... инструкция по эксплуатации. И небольшой сюрприз, который ты сможешь открыть только тогда, когда перевезешь последний чемодан в свой новый рай. Пообещай мне.
Борис недоверчиво взял конверт.
— Обещаю. Прощай, Лена.
— Прощай, Боренька. Будь счастлив. Настолько, насколько сможешь.
Он уехал, обдав её облаком выхлопных газов. Елена стояла и смотрела вслед его машине, пока та не скрылась за поворотом. Затем она вернулась в дом, заперла дверь на засов и... громко, во весь голос, рассмеялась.
Она знала своего мужа лучше, чем он сам. И она знала, что его «чистый лист» очень скоро покроется такими кляксами, о которых он даже не догадывается.
Квартира Алины встретила Бориса запахом дорогого парфюма, освежителя «Морской бриз» и… пустотой. Здесь не пахло пирогами, не было привычного беспорядка из газет и уютных вязаных салфеток. Всё было минималистично: белые стены, стеклянный столик, на котором опасно поблёскивал тонкий бокал, и огромный телевизор.
— Ой, Боренька, приехал! — Алина выпорхнула из спальни в коротком шелковом халатике. — Давай, заноси чемоданы в угол, я еще не придумала, куда мы денем твои свитера. Они такие… объемные.
Борис неловко поставил сумки. В свои пятьдесят восемь он чувствовал себя здесь как антикварный комод, который случайно занесли в салон Apple.
— Алина, я тут… Лена передала конверт. Сказала, «инструкция». Представляешь? — он попытался усмехнуться, но вышло жалко.
— Ой, как мило! Твоя бывшая — просто святая женщина, — Алина прищурилась, выхватила конверт и плюхнулась на диван. — Давай посмотрим, что там. Список продуктов? Рецепт борща?
Борис сел рядом, чувствуя, как ноет спина после погрузки чемоданов. Алина вскрыла плотную бумагу. Внутри лежал аккуратно отпечатанный текст на пяти листах и маленькая флешка.
«Инструкция по эксплуатации Бориса Алексеевича Савельева (модель 1968 года выпуска)» — гласил заголовок.
Алина прыснула, а Борис нахмурился. Читать о себе как о бытовой технике было странно.
«Пункт 1. Завтрак. Борис Алексеевич категорически не переносит овсянку на воде. Если вы решите накормить его смузи, приготовьтесь к тому, что через пятнадцать минут он начнет тихо и грустно жевать сухую корку хлеба в углу кухни. Ему нужны два яйца пашот и тост, обжаренный ровно тридцать секунд. Если тост передержать, у него начинается изжога, которая плавно переходит в плохое настроение на весь день».
— Боря, это правда? — Алина подняла бровь. — Я вообще-то завтракаю только матчей и семенами чиа.
— Ну... Лена преувеличивает, — пробормотал Борис, хотя его желудок предательски заурчал при упоминании яиц пашот.
«Пункт 4. Здоровье. Каждое второе полнолуние у Бориса «стреляет» в пояснице. В эти моменты он превращается в раненого льва. Гладить нельзя — укусит. Нужно втирать мазь со змеиным ядом (лежит в синем кармашке чемодана) строго по часовой стрелке. Если втирать против часовой — эффекта не будет, проверено десятилетиями».
— Змеиный яд? — Алина сморщила носик. — Фу, Боря, от тебя будет пахнуть аптекой! У меня здесь ароматические свечи с ароматом пачули, давай как-то без яда.
Борис почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок. Он вспомнил, как Лена нежно, теплыми руками втирала эту самую мазь, напевая что-то негромкое.
«Пункт 7. Бытовые нюансы. Борис искренне верит, что носки размножаются почкованием в корзине для белья. Если вы не будете выкладывать ему свежую пару на край кровати, он пойдет на работу в разных. А еще он храпит. Не просто храпит, а исполняет партию низкого баса в опере "Жизнь за царя". Единственный способ остановить это — нежно нажать ему на кончик носа. Но будьте осторожны: он может непроизвольно лягнуть ногой во сне».
— Лягнуть?! — Алина подпрыгнула на диване. — Борис, ты не говорил, что ты — боевой конь!
— Алина, это юмор такой у неё. Ревность, понимаешь? Она хочет нас рассорить.
Но самое интересное ждало их в конце. На последней странице было приписано от руки:
«P.S. Боря, я знаю, что ты забыл свою любимую подушку с гречихой. Без неё у тебя завтра будет болеть шея. Но не волнуйся, я не обижаюсь. На флешке — мой главный подарок тебе. Посмотри её вместе с Алиной, когда наступит вечер».
Вечер наступил быстрее, чем Борису хотелось бы. Алина заказала доставку суши — «легко и полезно». Борис, мечтавший о наваристых щах, с трудом орудовал палочками, пытаясь поймать скользкий ролл с огурцом. Он чувствовал, что не наедается, но признаться в этом молодой пассии было выше его достоинства.
— Давай уже посмотрим, что там на флешке! — Алина вставила её в разъем огромного телевизора.
Экран вспыхнул. На видео была Елена Петровна. Она сидела в их гостиной, на фоне тех самых фотографий. Она выглядела удивительно свежей, помолодевшей, в новом шелковом платке, который Борис ей никогда не видел.
— Здравствуй, Боря. Привет, Алина, — спокойно произнесла Лена с экрана. — Раз уж вы решили строить совместное счастье, я решила, что должна быть честной до конца. Боря, ты всегда говорил, что я — твоя опора. Но ты забыл, на чем эта опора держится.
На экране начали сменяться кадры. Это не были семейные видео. Это были… графики? Квитанции?
— Борис Алексеевич, ты за тридцать пять лет ни разу не оплатил ни одного счета за квартиру. Ты не знаешь, где находится налоговая, как продлевать страховку на машину и почему в квитанции за газ стоит именно такая сумма. Ты даже не знаешь пароль от своего личного кабинета в банке, потому что все пароли храню я.
Борис замер с роллом во рту.
— Но это мелочи, — продолжала Лена. — Самый большой сюрприз в другом. Помнишь, ты оформил на меня доверенность десять лет назад? На управление всем нашим имуществом, включая твою долю в даче и те накопления, которые мы откладывали на «черный день». Так вот, Боренька… черный день наступил. Для тебя.
Алина перестала жевать.
— Я не стала забирать квартиру, как ты и просил. Я просто… переписала её на нашего внука Диму. Теперь ты там не хозяин, а просто прописанный гость. А те деньги, что лежали на твоем «секретном» счету… Я купила на них себе путевку в санаторий на Кавказ. На три месяца. С полным пансионом и грязелечением.
Елена Петровна улыбнулась — так лучезарно, что Борису стало не по себе.
— И самое главное, Алина. Борис привык, что раз в месяц ему нужно делать профилактический массаж простаты. Доктор Иванов ждет его в среду в 16:00. Не забудьте, это очень важно для его мужского долголетия! Ну, не буду вам мешать. Счастливого медового месяца!
Экран погас. В комнате воцарилась гробовая тишина.
Борис смотрел в черную пустоту телевизора. Он чувствовал себя голым. Без паролей, без денег на «черный день», с прописанной квартирой на внука и… с перспективой массажа в среду.
— Борис… — голос Алины стал тонким и каким-то чужим. — Что она имела в виду про счета и пароли? У тебя что, нет доступа к собственным деньгам?
— Ну… я… — Борис замялся. — Лена всегда занималась бухгалтерией. Я просто отдавал ей зарплату, и всё как-то само собой…
— «Само собой»?! — Алина вскочила. — Мы завтра собирались лететь в Дубай! Я уже выбрала отель! Ты сказал, что у тебя «солидные накопления»!
— Они есть! То есть… были… — Борис схватился за голову. — Она не могла так поступить. Это незаконно!
— По доверенности? Еще как законно, Боря! Ты сам ей её подписал! — Алина расхаживала по комнате. — И что теперь? Я должна буду возить тебя к доктору Иванову? Втирать змеиный яд? Платить за твой газ?!
Борис посмотрел на Алину. Без фильтров в инстаграме, разгневанная, она вдруг показалась ему очень чужой. Её глаза не светились любовью — в них горел калькулятор, который только что выдал «ошибку вычислений».
А в это время в старой квартире Елена Петровна спокойно укладывала в чемодан купальник и шляпу. На тумбочке лежал билет в один конец до Кисловодска. Она знала: Борис позвонит. Обязательно позвонит. Но она уже сменила сим-карту.
Прошло три недели. Кисловодск встретил Елену Петровну ласковым солнцем и запахом хвои. Она пила нарзан, ходила на жемчужные ванны и впервые за тридцать пять лет… спала до полудня. Ей не нужно было вскакивать в семь утра, чтобы жарить яичницу, не нужно было проверять, поглажены ли брюки Бориса. Оказалось, что мир не рухнул без её ежеминутной опеки. Наоборот, он заиграл красками, которых она раньше не замечала.
А в это время в «молодом раю» Бориса Алексеевича разыгрывалась настоящая трагедия.
Без доступа к основному счету и с заблокированными картами (Елена просто заявила об их утере, имея на то все права по доверенности), Борис обнаружил, что его «солидность» тает на глазах. Алина, узнав, что поездка в Дубай отменяется, а вместо этого нужно ехать в МФЦ разбираться с квитанциями за газ, быстро сменила милость на гнев.
— Боря, ты же говорил, что ты — скала! А ты — просто пенсионер с кучей проблем! — кричала она, глядя, как он пытается самостоятельно втереть мазь в поясницу, неловко извиваясь перед зеркалом.
— Алина, это временно! Я подам в суд, я всё верну! — пыхтел Борис.
— Суд будет длиться годами! А мне нужно жить сейчас! И вообще… от этой мази воняет на всю квартиру!
Последней каплей стала среда. Та самая среда, 16:00. Борис честно пытался пропустить визит к доктору Иванову, но простата, как назло, напомнила о себе именно в этот день. Когда он вернулся из клиники — поникший, униженный и с рецептом на триста тысяч рублей — он обнаружил свои чемоданы у порога.
— Прости, Боря. Я поняла, что не готова к такой «инструкции по эксплуатации». Тебе нужна сиделка, а не муза. Возвращайся к своей Лене. Она тебя хотя бы знает, как свои пять пальцев.
Борис стоял в подъезде с двумя чемоданами. Тот самый «чистый лист», о котором он мечтал, оказался мятым, грязным и абсолютно не пригодным для жизни.
Он поехал домой. В ту самую квартиру, где прожил тридцать пять лет. Он был уверен: Лена поплакала, позлилась и теперь ждет его. Она ведь добрая. Она простит. Она всегда прощала его интрижки на работе и его эгоизм.
Борис открыл дверь своим ключом. В квартире было тихо. Пахло чистотой и лавандой, но… как-то непривычно пусто. Он прошел на кухню, ожидая увидеть на столе ужин. Вместо ужина там лежал листок бумаги и… ключи.
«Боря, привет. Если ты это читаешь, значит, Алина не оценила твой "багаж". Не ищи меня, я в надежных руках — в руках самой себя.Кстати, о квартире. Помнишь, я говорила, что она переписана на Димку? Так вот, Димка — мальчик деловой. Он решил, что дедушке на старости лет в трехкомнатной квартире будет одиноко. Поэтому он её сдает. С завтрашнего дня здесь будут жить студенты из консерватории — три прекрасных тромбониста. Твои вещи я перевезла в гараж. Там сухо, уютно и есть старый диван.Твоя Лена.
P.S. Тромбонисты репетируют с восьми утра. Хорошего прослушивания!»
Борис опустился на табуретку. В этот момент замок щелкнул, и в квартиру зашли трое шумных парней с огромными футлярами.
— О, вы уже здесь, дедуля? — бодро спросил один из них. — А хозяйка сказала, что вы просто зашли за вещами. Мы не помешаем? Нам нужно «Полет валькирий» разобрать к завтрашнему зачету.
Через час Борис сидел в своем гараже на старом диване. Вокруг него стояли коробки с его прошлым. Он открыл одну из них и увидел ту самую кружку с трещинкой. И маленькую записку, приклеенную к донышку:
«Сюрприз в том, Боря, что я тебя больше не люблю. И это самое освобождающее чувство в мире».
Он понял, что Лена не просто «наказала» его. Она его отпустила. И теперь он был действительно свободен. Свободен от уюта, от горячих обедов, от заботы и от любви. Он сидел в холодном гараже, смотрел на свои лакированные туфли и вдруг осознал, что за тридцать пять лет он так и не научился быть человеком без неё.
А Елена Петровна в Кисловодске в это время выходила из процедурного кабинета под руку с очень приятным мужчиной — профессором-археологом, который восхищался её знанием классической литературы и тем, как удивительно прямо она держит спину.
— Леночка, вы сегодня прекрасно выглядите, — сказал профессор. — Пойдемте пить кофе?
— С удовольствием, Аркадий, — улыбнулась Елена. — Только чур, кофе без пенки. Я тридцать пять лет терпела пенку, больше не хочу.
Она шла по солнечной аллее, и каблучки её новых туфель выстукивали ритм новой, по-настоящему чистой жизни. Без инструкций. Без сюрпризов. Только для неё одной.
