— Ну, чего ты в темноте сидишь, как сыч? — голос Олега прозвучал слишком громко и фальшиво-бодро для квартиры, погруженной в вязкую, настороженную тишину. — Я свет включу? А то споткнусь еще с этим тортом. «Наполеон», твой любимый, кстати. Взял в той пекарне на углу, они там крем не жалеют, помнишь?
Щелкнул выключатель. Резкий, желтый свет ударил по глазам, заставив Анастасию поморщиться. Она сидела на табуретке у кухонного стола, ссутулившись, положив руки на колени. На ней был всё тот же растянутый домашний халат, в который она переоделась сразу, как переступила порог, хотя «сразу» — это не совсем то слово. Переодевание заняло вечность: каждый наклон, каждое движение отдавалось тупой, тянущей болью внизу живота, там, где еще не зажили швы.
Олег прошел в кухню, стараясь не смотреть ей прямо в глаза, и с нарочитой аккуратностью водрузил пластиковую коробку с тортом на середину стола. Коробка хрустнула, нарушив молчание. Рядом с ней он положил пакет с фруктами — мандарины, яркие, праздничные, совершенно неуместные здесь и сейчас.
— Насть, ну не молчи, — он выдохнул, стягивая с себя куртку и бросая её на спинку стула. — Я понимаю, ты устала. День тяжелый. Но я же приехал. Задержался, да, не спорю. Но обстоятельства... Ты же знаешь, я не специально.
— Который час? — спросила Анастасия. Её голос был сухим, ломким, похожим на шелест осенней листвы под ногами. В нём не было ни слез, ни истерики, только безмерная, свинцовая усталость.
Олег демонстративно посмотрел на наручные часы, хотя прекрасно знал время.
— Половина десятого. Ну, пробки, сама понимаешь. Центр стоял намертво, потом на выезде авария...
— Выписка была в два часа дня, — перебила она его, не повышая тона. — В четырнадцать ноль-ноль. Я стояла на крыльце с конвертом в руках. Ветер был ледяной, Олег. Я ждала пятнадцать минут. Потом двадцать. Потом позвонила тебе, а ты сбросил. Написал: «Занят, перезвоню».
Олег дернул плечом, подходя к раковине, чтобы сполоснуть руки. Вода зашумела, давая ему секундную передышку, возможность не отвечать сразу. Он долго намыливал ладони, словно пытался смыть с себя этот разговор.
— У Пашки температура поднялась, — наконец сказал он, поворачиваясь к ней и вытирая руки вафельным полотенцем. — Марина позвонила в истерике. Ты же знаешь её, она паникерша. «Ребенок горит, задыхается, я не знаю, что делать, врача вызывать или скорую». Я не мог просто сказать: «Извини, старая, разбирайся сама» и бросить трубку. Он мой сын. Ему четырнадцать, но у него иммунитет ни к черту, ты же в курсе.
Анастасия медленно подняла на него взгляд. В её глазах, обычно теплых, карих, сейчас стоял какой-то мутный лед. Она смотрела на мужа так, словно видела его впервые. Или наоборот — словно наконец-то разглядела по-настоящему.
— И поэтому ты поехал к ним, — это был не вопрос, а утверждение.
— Я завез лекарства! — Олег начал заводиться, чувствуя, что оправдания звучат жалко, и от этого злясь ещё больше. — Заехал в аптеку, купил жаропонижающее, отвез. Посидел с ним немного, пока таблетки подействовали. Марина одна не справлялась, она сама вся на нервах. Что я, зверь, что ли? Я же не гулять поехал, я решал проблему.
— Ты решал проблему, — эхом повторила Анастасия. — А я в это время вызывала такси. «Эконом», потому что на «Комфорт» с детским креслом ждать нужно было полчаса, а я уже не могла стоять. У меня ноги отекли так, что в сапоги не влезали. И швы... Знаешь, как они болят на холоде?
Она замолчала, вспоминая этот унизительный момент. Как таксист, молодой парень с уставшим лицом, молча вышел, забрал у неё сумки, которые должен был нести счастливый отец. Как он косился на неё в зеркало заднего вида, пока она, стиснув зубы, пыталась устроиться на заднем сиденье с драгоценным свертком, стараясь не трясти ребенка на кочках. Как охранник на выезде из роддома спросил: «А папаша где? Празднует уже?».
— Ну не начинай, — поморщился Олег, доставая из шкафчика кружку. — Доехала же нормально? Сын как? Спит?
— Спит, — кивнула она в сторону темного коридора. — В автолюльке. Я не смогла разобрать кроватку. У меня сил не хватило матрас распаковать и бортики привязать. Ты же обещал сделать это вчера. Но вчера ты тоже был занят. У Паши была контрольная по алгебре.
— Настя, прекрати, — голос Олега стал жестче. Он грохнул кружкой об стол. — Ты сейчас ведешь себя как эгоистка. Я разрываюсь на две семьи, пытаюсь всё успеть, всем помочь. Я же деньги зарабатываю, всё в дом несу. Ну, случился форс-мажор. Бывает. Что теперь, трагедию вселенского масштаба устраивать? Я здесь, я приехал. Давай чаю попьем, торт поедим. Отметим, в конце концов. Сын родился!
Он попытался улыбнуться, протянул руку, чтобы погладить её по плечу, но Анастасия дернулась, словно от удара током.
— Не трогай меня, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Руки у тебя холодные. И пахнет от тебя... чужим домом. Чужим борщом и её духами.
— Какими духами? Ты бредишь, что ли? — Олег отдернул руку, оскорбленный в лучших чувствах. — Я просто помогал!
— Ты не просто помогал. Ты сделал выбор. Сегодня, в самый важный день в нашей жизни, ты выбрал не нас. Ты выбрал тот дом, ту женщину и того ребенка. А меня ты заставил чувствовать себя нищенкой, которой подали милостыню в виде опоздавшего мужа с тортом из супермаркета.
Анастасия тяжело поднялась с табуретки. Халат натянулся на всё ещё большом, мягком животе. Она подошла к окну и уперлась лбом в холодное стекло. За окном шумел город, горели огни, люди спешили по своим делам, даже не подозревая, что в этой квартире на третьем этаже прямо сейчас рушится мир.
— Ты хотя бы знаешь, какая у Паши была температура? — спросила она, глядя на отражение мужа в темном стекле.
Олег замер с чайником в руке. Вопрос прозвучал как ловушка, и он инстинктивно почувствовал опасность.
— Высокая, — уклончиво ответил он. — Горячий был весь.
— Цифры, Олег. Скажи мне цифры. Ты же мерил. Ты же «сидел, пока таблетки подействуют». Сколько было на градуснике, ради чего ты оставил своего новорожденного сына и жену после операции мерзнуть на улице?
Она повернулась к нему. Её лицо было белым, как мел, и только темные круги под глазами делали его похожим на лицо живого человека. Олег поставил чайник обратно на подставку. Щелчок. Вода так и не закипела. Он понял, что соврать про «сорок» не получится — она почувствует ложь.
— Ну... какая разница? — буркнул он, отводя глаза. — Человеку было плохо.
— Говори, — приказала она.
Олег отвел взгляд, уставившись в темный проем окна, где отражалась их неуютная, словно чужая кухня. Он переминался с ноги на ногу, как школьник у доски, не выучивший урок, но в его позе уже не было вины — только нарастающее, колючее раздражение. Ему казалось, что Настя перегибает, что она специально вытягивает из него душу, наслаждаясь своей ролью жертвы.
— Тридцать семь и два, — буркнул он наконец, неохотно выталкивая слова через силу. — Но ты не понимаешь! Он лежал пластом. У него была слабость, ломота в костях. Марина сказала, что это может быть начало гриппа или какой-то вирусной инфекции. Сейчас такие штаммы ходят, что люди за пару часов сгорают. Ты же врач, ты должна понимать!
В кухне повисла тишина. Она была плотной, ватной, оглушающей. Казалось, даже холодильник перестал гудеть, чтобы не пропустить этот момент истины. Анастасия смотрела на мужа, и уголок её губ дернулся в нервной, недоброй усмешке.
— Тридцать семь и два... — повторила она медленно, словно пробуя эти цифры на вкус, и вкус этот был горше полыни. — Субфебрильная температура. Легкое недомогание. Возможно, просто переутомление после школы. И ради этого...
Она сделала шаг к нему. Боль внизу живота резанула острой спицей, но Анастасия даже не поморщилась. Адреналин, ударивший в кровь, глушил физические страдания, выжигая всё, кроме ярости.
— Ради этого ты оставил меня? — её голос начал набирать высоту, превращаясь из шелеста в сталь.
— Вот только не надо сейчас…
— Я стояла с новорожденным на руках под роддомом одна, потому что у твоего старшего сына поднялась температура 37.2? Ты бросил нас в самый важный день, чтобы подать ему чай? Ты не отец, ты тряпка, которой вытирает ноги твоя бывшая! Возвращайся к ней, нам такой папа не нужен!
Она выкрикнула последние слова ему в лицо, и они повисли в воздухе, как пощечина. Олег отшатнулся, его лицо пошло красными пятнами. Маска заботливого, разрывающегося между двумя семьями миротворца слетела, обнажив уязвленное самолюбие маленького человека.
— Заткнись! — рявкнул он, и этот звук был страшнее любого крика, потому что в нем слышалась ненависть. — Не смей так говорить о моем сыне! Ему четырнадцать, он ребенок! А ты взрослая баба! Ты могла бы войти в положение, а не устраивать этот базарный скандал!
— Ребенок? — Анастасия рассмеялась, и смех этот был похож на кашель. — Ему четырнадцать, Олег! В этом возрасте парни уже с девчонками гуляют, а не требуют, чтобы папа держал их за ручку при легком насморке! А твоему второму сыну — четыре дня! Четыре! Он голову держать не умеет, он беззащитен, а я... я после полостной операции тащила его и сумки, потому что наш папа мерил температуру здоровому лбу!
— Не делай из себя героиню! — Олег ударил ладонью по столу так, что крышка с коробки торта подпрыгнула. — Подумаешь, родила! Миллионы женщин рожают, и в поле рожали, и никто из этого подвига не делал. Такси она вызвала, надо же, переломилась! Королева нашлась! Я к тебе приехал? Приехал. Еду привез? Привез. Что тебе еще надо? Чтобы я перед тобой на коленях ползал?
Он наступал на неё, огромный, пышущий злобой и правотой. Ему было удобно в этой позиции — позиции нападающего. Так не нужно было чувствовать себя виноватым.
— Мне нужно было, чтобы ты был мужем, — тихо сказала Анастасия, глядя ему прямо в глаза. — А ты оказался курьером. Курьером, который работает по вызову своей бывшей жены. Она дернула за поводок — и ты побежал. «Ой, у Пашеньки лобик горячий!» — и ты забыл, что у тебя жена рожает. Ты забыл, что обещал встретить. Ты всё забыл.
— Марина — мать моего первенца! — выпалил Олег, словно это было индульгенцией за все грехи. — Она запаниковала. У неё нет мужика в доме, некому помочь. Я несу ответственность!
— У неё нет мужика? — переспросила Анастасия с ледяным сарказмом. — А у меня есть? Где он был сегодня с двух до шести? Ах да, он вытирал сопли подростку, который играет на чувствах родителей, чтобы не идти в школу. Ты правда такой слепой, Олег? Или тебе просто нравится чувствовать себя незаменимым спасителем там, где тебя обманывают?
— Не смей называть Пашку симулянтом! — взревел Олег. Он схватил стул за спинку, с грохотом отодвигая его в сторону. — Ты просто ревнуешь! Ты мелочная, эгоистичная эгоистка, которая думает только о себе! «Я родила, я страдала, носите меня на руках!» Да кому ты нужна со своим нытьем? Я думал, ты нормальная, адекватная, а ты... Ты готова сожрать ребенка за то, что ему уделили внимание!
— Я готова сожрать тебя за то, что ты нас предал, — отрезала она. — Ты сравниваешь несравнимое. Ты поставил на одну чашу весов каприз бывшей жены и жизнь своего новорожденного ребенка. И каприз перевесил. Потому что там — привычнее. Там Марина, которая умеет манипулировать твоим чувством вины. А здесь я, которая, как дура, верила, что у нас семья.
Олег тяжело дышал, раздувая ноздри. Его взгляд метался по кухне, цепляясь за детали: немытую кружку, пакет с мандаринами, пятно на скатерти. Ему хотелось ударить, разбить что-нибудь, чтобы заглушить этот тихий, уничтожающий голос правды.
— Ты знала, на что шла, когда выходила замуж за разведенного, — процедил он сквозь зубы. — Знала, что у меня есть прошлое. Что я не брошу сына.
— Я знала, что у тебя есть прошлое, Олег, — кивнула Анастасия. — Но я не знала, что у тебя нет настоящего. И будущего, похоже, тоже нет. Потому что ты так и остался мужем Марины. Просто спишь ты теперь в другой квартире. Иногда. Когда она отпускает.
— Ну и дура, — бросил он, отворачиваясь. — Сама придумала, сама обиделась. Я устал. Я целый день на ногах, нервы ни к черту, а тут еще ты со своими претензиями. Я спать хочу. Где мне лечь? В зале диван свободен?
Анастасия посмотрела на него с нескрываемым отвращением. Этот человек, только что унизивший её, растоптавший момент, который должен был стать самым счастливым, теперь спрашивал про диван. Он собирался просто лечь спать, словно ничего не произошло.
— В зале? — переспросила она. — Нет, Олег. В зале занято. Там стоят неразобранные пакеты с вещами, которые ты должен был подготовить. И кроватка, которую ты не собрал. Места там нет.
— Ты шутишь? — Олег уставился на неё непонимающим, мутным взглядом. — Издеваешься, да? Места нет? Я тебе не гость, я в своем доме. Подвинь коробки. Я не собираюсь спать на коврике в прихожей из-за твоего принципа.
Он сделал шаг в сторону коридора, намереваясь пройти в спальню, где в темноте едва угадывались очертания автолюльки. Анастасия метнулась к проходу быстрее, чем можно было ожидать от женщины, едва стоявшей на ногах. Она встала в дверном проеме, раскинув руки, словно птица, защищающая гнездо.
— Туда нельзя, — отрезала она. — Там мой сын. И я не хочу, чтобы ты к нему подходил.
— Твой сын? — Олег скривился, его лицо исказила гримаса брезгливости. — А я кто? Сосед? Донор спермы? Я отец, Настя! И я имею право видеть своего ребенка! Отойди!
Он попытался отстранить её плечом, но Анастасия вцепилась пальцами в дверной косяк. Её костяшки побелели.
— Ты не пойдешь к нему, — прошипела она, глядя ему в глаза снизу вверх. — Ты был в квартире, где, по твоим словам, гуляет вирус. Ты не мылся, не переодевался. Ты сидел рядом с «больным» подростком, дышал с ним одним воздухом. А моему ребенку четыре дня. У него еще нет иммунитета. Ты хочешь принести ему инфекцию? Или для тебя это тоже будет просто «легкое недомогание»?
Олег замер. Аргумент был медицинским, логичным, и против него нечего было возразить, не выглядя полным идиотом. Но признать её правоту означало проиграть ещё один раунд.
— Я руки мыл, — буркнул он неуверенно. — И лицо сполоснул. Не выдумывай.
— Ты трогал дверные ручки, кнопки в лифте, руль машины. Твоя одежда... — она брезгливо скользнула взглядом по его джемперу. — Она пропиталась ложью, Олег. И пиццей. От тебя пахнет пепперони. Ты ел пиццу, пока твой сын «умирал» от температуры 37.2?
Олег покраснел. Этот запах, въевшийся в шерсть свитера, выдал его с головой.
— Ну ел! — взорвался он. — И что? Я человек, мне надо есть! Пашка попросил пиццу, у него аппетит проснулся, когда температура спала. Мы заказали, посидели, поиграли в приставку немного, чтобы отвлечься. Тебе жалко куска теста для ребенка?
— Поиграли в приставку... — Анастасия закрыла глаза. Картинка сложилась окончательно, яркая и уродливая. — Пока я стояла на ветру, пока я тащила сумки, пока я кормила грудью в такси, ты сидел на диване у бывшей жены, ел пиццу и играл в «Фифу» с четырнадцатилетним лбом. Ты не спасал, Олег. Ты отдыхал. Ты сбежал от ответственности, от кричащего младенца, от уставшей жены к комфорту и развлечениям. Там весело. Там пицца и игры. А здесь — подгузники и швы.
— Да, сбежал! — вдруг заорал он, срываясь на визг. — Потому что ты душная! Ты еще до родов мне мозг выносила: «Купи кроватку, собери комод, выбери коляску». А там меня ждали! Там мне были рады! Пашка радовался, что отец приехал! А ты вечно с кислой миной, вечно недовольна. Я мужик, мне нужно, чтобы меня ценили, а не пилили!
Анастасия открыла глаза. В них больше не было ни боли, ни обиды. Только холодная, кристальная ясность. Она видела перед собой не мужа, не партнера, а капризного, инфантильного мальчика, который постарел, но так и не вырос.
— Тебя там ценят не за то, кто ты есть, а за то, что ты даешь, — сказала она спокойно, и этот спокойный тон испугал Олега больше, чем крик. — Ты удобный кошелек и бесплатный аниматор. Как только у тебя кончатся деньги или ты заболеешь по-настоящему, Марина вышвырнет тебя, как старый башмак. Но это будет потом. А сейчас... сейчас ты показал мне иерархию нашей семьи. На вершине — Марина. Потом Паша. Потом твой комфорт. А мы с сыном — где-то в подвале, в графе «прочие расходы».
— Хватит философствовать! — Олег махнул рукой, пытаясь отогнать её слова, как назойливых мух. — Я устал слушать этот бред. Я иду в душ, а потом ложусь спать. Хочешь стоять в дверях — стой хоть до утра. Мне плевать.
Он развернулся и пошел в ванную, демонстративно шаркая ногами. Хлопнула дверь, зашумела вода. Анастасия осталась стоять в темном коридоре. Она слушала шум воды и понимала, что это звук конца. Не будет никакого «завтра», где они помирятся. Не будет извинений, потому что он искренне не понимает, за что извиняться. Для него это норма. Норма — врать, предавать и требовать к себе уважения.
Она медленно прошла в спальню. Малыш спал в автолюльке, смешно причмокивая во сне. Маленький, беззащитный комочек, который зависел только от неё. Анастасия поправила одеяльце, коснулась пальцем бархатной щечки.
— Прости меня, маленький, — прошептала она. — Я выбрала тебе плохого папу. Но я это исправлю.
Она не стала плакать. Сил на слезы не было, да и зачем? Слезы — это просьба о помощи, а помощи ждать было неоткуда. Она выпрямилась, чувствуя, как боль в животе становится привычным фоном, на который можно не обращать внимания.
Анастасия подошла к шкафу-купе. Открыла створку. На полках лежали вещи Олега: стопки футболок, джинсы, рубашки. Все аккуратно выглажено, сложено её руками. Она вспомнила, как гладила эти рубашки, представляя, как он будет выглядеть в них на выписке. Красивый, гордый отец.
Она протянула руку и сгребла первую стопку. Вещи упали на пол бесформенной кучей. Затем вторую. Третью. Она действовала методично, без злости, просто выполняя необходимую работу. Как хирург, удаляющий опухоль.
Из ванной доносилось фальшивое пение Олега. Он напевал какой-то мотивчик, явно довольный тем, что «поставил бабу на место». Он думал, что гроза прошла, что она сейчас поплачет на кухне, а утром приготовит завтрак. Он не знал, что Анастасия уже перешла Рубикон.
Она достала из кладовки его чемодан — старый, потертый, с которым он переехал к ней два года назад. Открыла его, бросила на пол. И начала кидать туда вещи. Не складывая. Не расправляя. Просто забивая пространство тканью, которая пахла его одеколоном. Свитера вперемешку с носками, брюки узлом с трусами.
В чемодан полетели зарядки, документы, какие-то бумаги с тумбочки. Она не разбиралась, что важно, а что нет. Всё, что принадлежало ему, теперь было мусором, от которого нужно избавиться.
Замок молнии на чемодане заело. Анастасия дернула сильнее, ломая собачку, но все же застегнула. Чемодан раздулся, как брюхо объевшегося удава. Она выкатила его в прихожую. Поставила у самой двери. Рядом бросила куртку, в которой он пришел, и ботинки.
Теперь оставалось только ждать. Ждать, когда он выйдет из ванной, чистый, распаренный, уверенный в своей безнаказанности, и увидит, что его место в этом доме аннулировано. Окончательно и бесповоротно.
Дверь ванной открылась, выпустив в прохладный коридор клубы влажного пара и запах геля для душа — её, дорогого, с ароматом миндаля, который она берегла для особых случаев. Олег вышел, обмотав бедра полотенцем, раскрасневшийся и довольный. Вода смыла напряжение дня, а уверенность в том, что жена «перебесится» и к утру остынет, вернула ему привычное самодовольство. Он даже насвистывал какой-то незатейливый мотив, пока его взгляд не уперся в хаотичное нагромождение вещей у входной двери.
Он остановился, едва не споткнувшись о собственный ботинок, валявшийся носком врозь с другим. Свист оборвался на высокой ноте. Олег перевел взгляд с раздутого, перекошенного чемодана, из которого торчал рукав рубашки, на куртку, небрежно брошенную поверх кучи, а затем — на Анастасию. Она стояла в дверном проеме кухни, скрестив руки на груди. В полумраке коридора, разбавленном лишь желтым светом из ванной, её лицо казалось высеченным из камня, лишенным каких-либо эмоций.
— Это что за инсталляция? — спросил он, кривя губы в усмешке, хотя в животе уже начал завязываться неприятный холодный узел. — Решила порядок навести на ночь глядя? Или это такой тонкий намек? Цирк продолжается?
— Это не намек, Олег. Это финал, — спокойно ответила она, и от ровной, глухой тональности её голоса ему стало по-настоящему жутко. — Одевайся. Такси я тебе не вызывала, ты мальчик взрослый, сам справишься. Или Марине позвони, пусть она тебя заберет. Ты ведь так переживал за их благополучие, теперь сможешь контролировать его круглосуточно.
Олег замер. Усмешка медленно сползла с его лица, уступая место растерянности, которая тут же сменилась вспышкой агрессии.
— Ты что, совсем больная? — прошипел он, делая шаг к ней. — Куда я пойду? На часах одиннадцать ночи! У меня завтра работа! Ты выгоняешь отца своего ребенка на улицу из-за какой-то глупой обиды? Настя, включи голову, это гормоны!
— Гормоны были, когда я терпела твои бесконечные звонки бывшей жене во время наших ужинов, — парировала она, не двигаясь с места. — Гормоны были, когда я молчала, видя, как из семейного бюджета исчезают деньги на «очень нужные» подарки для Паши, пока мы экономили на коляске. А сейчас — это трезвый расчет. Я смотрю на тебя и понимаю: мне с тобой тяжелее, чем без тебя.
— Тяжелее? — Олег истерически хохотнул, разводя руками. Полотенце на бедрах опасно поползло вниз, но он этого не заметил. — Да ты завоешь через неделю! Ты хоть понимаешь, что такое младенец в одиночку? Кто тебе будет помогать? Мама твоя из другого города? Или подружки, у которых своих забот по горло? Ты приползешь ко мне, Настя. Будешь умолять вернуться!
— Может быть, и завою, — согласилась она, и в её голосе прозвучала неожиданная мягкость, от которой Олегу стало еще страшнее. — Будет трудно. Я буду не спать, буду плакать от усталости. Но я буду знать, что рассчитываю только на себя. Это честнее, чем ждать помощи от человека, который в критический момент выбирает игру в приставку. Лучше быть матерью-одиночкой официально, чем чувствовать себя ею при живом муже в соседней комнате.
Олег смотрел на неё, пытаясь найти в её глазах хоть тень сомнения, хоть каплю той любви, которая светилась там еще утром. Но там была только усталая пустота. Он понял, что привычные рычаги давления сломаны. Манипуляции, крик, обвинения — всё это отскакивало от неё, как горох от стены.
— Ну и дура, — выплюнул он, срывая с вешалки джинсы. — Психопатка истеричная. Я уйду. С радостью уйду! Только потом не звони. Когда деньги закончатся, когда ребенок заболеет — не звони мне! Я для вас умер!
Он одевался рывками, путаясь в штанинах, бормоча проклятия. Натянул свитер прямо на влажное тело, сунул ноги в ботинки, даже не развязав шнурки. Схватил куртку, чемодан. Замок снова заело, и он со злости пнул его ногой.
— Ключи, — тихо напомнила Анастасия, протягивая ладонь.
Олег замер у порога. Он с ненавистью посмотрел на связку в своей руке, словно это она была виновата во всем происходящем. С размаху швырнул ключи на пол. Они со звоном ударились о плитку и отлетели к ногам Анастасии.
— Подавись своей квартирой! — рявкнул он. — Кому ты нужна теперь, с прицепом? Разведенка с новорожденным. Да на тебя ни один нормальный мужик не посмотрит!
— Уходи, Олег, — сказала она, наклоняясь, чтобы поднять ключи. Движение отозвалось болью в швах, но она не подала виду. — И дверь закрой плотнее. Сквозняк.
Он вылетел на лестничную площадку, грохоча колесиками чемодана. Дверь хлопнула с такой силой, что, казалось, дрогнули стены. Анастасия быстро повернула замок на два оборота. Щелчок металла прозвучал как выстрел, ставящий точку в затянувшейся, мучительной пьесе.
В квартире наступила тишина. Та самая, которой она так боялась еще час назад. Но теперь эта тишина не давила. Она обволакивала, успокаивала, словно прохладный компресс на горячий лоб. В этой тишине больше не было лжи, не было ожидания подвоха, не было необходимости бороться за чье-то внимание.
Из спальни донесся тихий писк — проснулся сын.
Анастасия глубоко вдохнула, чувствуя, как расправляются легкие, которые, казалось, были сжаты в корсет последние месяцы. Она медленно прошла в комнату. В свете ночника личико малыша казалось безмятежным. Он завозился, открывая мутные, еще не сфокусированные глазки.
— Ну что, Денис Олегович? — прошептала она, беря его на руки. Тепло маленького тела мгновенно передалось ей, согревая душу. — Или лучше Денис Андреевич? По дедушке? Пожалуй, так будет лучше.
Она села в кресло, прижимая сына к груди. Страх перед будущим никуда не делся, он стоял где-то рядом, в темном углу, но теперь он был понятным, осязаемым. Она справится. Она сильная. Она смогла отрезать гангрену, чтобы спасти организм.
За окном взревел мотор такси, увозящего в ночь человека, который так и не стал отцом, оставшись вечным сыном. Анастасия даже не повернула головы. Она смотрела на своего ребенка и впервые за этот бесконечный день улыбалась по-настоящему. Жизнь только начиналась. И в этой новой жизни, пусть и трудной, больше не было места температуре тридцать семь и два как оправданию предательства…
СТАВЬТЕ ЛАЙК 👍 ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ НА КАНАЛ ✔✨ ПИШИТЕ КОММЕНТАРИИ ⬇⬇⬇ ЧИТАЙТЕ ДРУГИЕ МОИ РАССКАЗЫ