Одна.
Вот и всё слово, которым можно было описать жизнь Анны Тимофеевны. Не горькое слово — просто точное. Два мужа, два развода, и каждый раз одна и та же причина: детей не было. Не получалось, и всё тут. Потом оба устраивали жизнь заново — с другими, и у обоих получалось. Становились отцами, обзаводились семьями. А она оставалась.
Но одиночество — оно ведь разное бывает. Бывает пустое, как заброшенный дом. А бывает наполненное — тихое, своё, с запахом пирогов и скрипом крыльца.
У Анны Тимофеевны было второе.
Сосед Фёдорыч приходил часто — то калитку починить, то дрова поколоть. Просто так, без просьб, заходил и делал. Соседка Клава жила в пяти минутах ходьбы — забегала на чай, болтали часами. Скучать не приходилось.
В этот раз Фёдорыч заметил — шифер на крыше начал подтекать. Анна Тимофеевна и не заметила ещё, а он уже принёс лестницу.
Полез. Починил. И спину, конечно, потянул.
— Теперь тебе меня лечить, Тимофеевна! — говорил с кряхтящей улыбкой, пока она доставала растирку с полки.
— Куда тебя занесло, старый?! — смеялась она. — Не мальчик ведь уже!
Потом пили чай. За окном темнело.
— Спасибо тебе, Фёдорыч, — сказала она тихо. — Что бы я без вас делала. Без тебя, без Клавы… Так жизнь и пролетела. Ни детей, ни внуков. Помру — и не вспомнит никто.
Фёдорыч помолчал. Допил чай.
— Не горюй, Тимофеевна. У каждого своя дорога. Только едут все по-разному.
Рано утром она пошла в лес.
Грибы, ягоды — хотела к Клаве зайти не с пустыми руками. Лес знала хорошо, каждую тропинку, каждый куст. Здесь не терялась никогда.
Услышала странный звук — тихий, скулящий. Остановилась. Прислушалась. Пошла на звук осторожно.
У старой берёзы, привязанная верёвкой к стволу, сидела небольшая собака. Увидела женщину — заскулила, попыталась встать, ноги не слушались. Хвост всё равно замахал — слабо, но отчаянно.
— Да моя ты хорошая… — Анна Тимофеевна присела рядом. — Кто же это так с тобой.
Отвязала. Взяла на руки.
Дома накормила, напоила, устроила на старом коврике у печки. Собака смотрела на неё такими глазами, что Анна Тимофеевна поняла сразу: никуда она её не отдаст.
Назвала Снежкой.
В субботу был рыночек в посёлке — небольшой, шумный, свой. Анна Тимофеевна походила, купила что надо, возвращалась домой.
И увидела девушку.
Молодая — лет двадцати пяти, не больше. Стояла у края дороги, смотрела по сторонам с таким взглядом, каким смотрят люди, которым идти некуда, но признаваться в этом страшно. Одежда помятая. Лицо осторожное.
Анна Тимофеевна поставила пакеты на землю.
— Милая, тебе помочь?
— Нет, спасибо, всё хорошо, — быстро сказала девушка.
— Не бойся. Я не кусаюсь. — Она улыбнулась. — Деньги на дорогу потеряла, может?
— Я… — девушка замялась. — Нет у меня дома. Совсем. Но я что-нибудь придумаю.
— Как это нет? — Анна Тимофеевна смотрела на неё внимательно. — Тебя как зовут хоть?
— Настя.
Разговорились — сначала осторожно, потом всё откровеннее. Настя рассказала: муж пил, бил, она сирота, идти некому пожаловаться и некуда уйти. Ушла всё равно — в соседний посёлок, с одной сумкой.
— Пошли со мной, — сказала Анна Тимофеевна просто.
— Я не могу просто так…
— Можешь. Денег мне не надо. По хозяйству поможешь — вот и всё. Пошли.
Настя оказалась работящей. Тихой, аккуратной, с добрыми руками — готовила, убирала, возилась в огороде без напоминаний. Фёдорыч пришёл как-то — посмотрел, кивнул одобрительно. Клава забежала на чай — сразу взяла в оборот, расспросила обо всём, обняла. Снежка подружилась с Настей в первый же день и теперь провожала её на работу — Настя устроилась медсестрой в местный медпункт, платили мало, но она не жаловалась.
Анна Тимофеевна смотрела на всё это и думала: вот оно как бывает.
Привязалась к девушке быстро — как привязываются к тем, кого жизнь побросала, но кто не сломался.
Иногда замечала, как Настя смотрит на Николая — соседского участкового, который заходил иногда по хозяйственным делам. Смотрит и отводит взгляд. Николай тоже поглядывал. Анна Тимофеевна помалкивала — молодые сами разберутся.
Однажды Настя пришла с работы сама не своя.
Бледная, руки дрожат.
— Баб Ань… он приходил. Муж. На работу. Говорит, получил уведомление о разводе. Говорит, не отдаст меня никому. Говорит, опозорит на весь район, если не откажусь.
Анна Тимофеевна молча налила чай. Поставила перед Настей. Погладила по руке.
— Надо к Николаю идти. Он участковый, поможет.
— Нет, нет. Стыдно. Я сама разберусь.
— Сама, — согласилась Анна Тимофеевна. — Конечно сама.
А на следующее утро сходила к Николаю и всё рассказала. Сама.
Долго ждать не пришлось.
На следующий день бывший муж явился в медпункт снова — громкий, злой, нетрезвый. Дебоширил так, что люди вышли на улицу. Кто-то вызвал участкового.
Николай приехал быстро. Спокойно, без лишних слов оформил протокол. Бывший муж получил двое суток в изоляторе — остыть и подумать.
Вечером Николай зашёл к ним — объяснить, как дальше. Настя слушала, кивала. Потом встала, подошла к нему.
— Спасибо. Если бы не ты…
Замолчала. Опустила глаза.
Николай смотрел на неё — секунду, две. Потом взял за руку.
— Всё будет хорошо. Обещаю.
Зашёл Фёдорыч — по обыкновению, без звонка. Огляделся. Понял всё без слов.
Анна Тимофеевна не удержалась:
— У нас тут, Фёдорыч, кажется, свадьба намечается.
Николай и Настя переглянулись — и засмеялись. Оба, одновременно.
— Будет, баб Ань, — сказал Николай. — Обязательно будет.
Прошло полтора года.
Анна Тимофеевна сидела в кресле-качалке у окна и держала на руках маленького Петьку — розового, тяжёлого, пахнущего молоком и чем-то неуловимо родным. Петька сопел и смотрел на неё серьёзными тёмными глазами.
Рядом сидел Фёдорыч — пил чай, смотрел в окно.
— Вот ведь, Фёдорыч, — сказала она тихо. — Ещё вчера — никого. А сегодня — и внучка, и зять, и вот он. — Она покачала Петьку. — Правнук.
Фёдорыч молчал. Потом кивнул.
— Говорил же. Едут все по-разному.
Снежка дремала у порога. В доме пахло пирогами.
Скоро здесь будет звенеть детский смех.
Уже совсем скоро.