Галина вернулась из магазина, а в прихожей стоит белая тумба из Столплит. Ещё в плёнке. Их старый шкаф — тот самый, который двадцать лет назад в рассрочку брали — задвинут в угол дверцами к стене.
— Алина, это что?
Дочь вышла из комнаты в халате. Время — к обеду.
— Мам, ну невозможно же. У вас тут как в музее советского быта. Тима стесняется друзей приглашать.
— Каких друзей? Он два месяца в новой школе.
— Вот именно. Потому что стесняется. Я эту тумбу со скидкой взяла, четыре тысячи всего. Зато светлая, современная.
Галина посмотрела на свой шкаф. Дверцы не откроешь теперь.
— А куда его девать собираешься?
— На дачу отвезите. Или выбросьте, мам, ну честное слово. Рассохся же весь.
Виктор вышел из кухни.
— Что за шум?
— Твоя дочь мебель переставляет, — сказала Галина.
— Пап, я не переставляю. Я обновляю. Вам самим разве не надоело в этом совке жить?
Виктор посмотрел на шкаф, на тумбу, на дочь.
— Алина, ты у нас временно. Пока не встанешь на ноги. Мебель двигать не надо.
— Временно. Уже пятый месяц «временно». И сколько ещё? Год? Два? Мне что, с Тимой в съёмной однушке за тридцать пять тысяч?
— За тридцать пять сейчас двушку нормальную снять можно, — вставила Галина.
— Где? В Бирюлёво? Чтобы ребёнок два часа до школы добирался?
Галина промолчала. Спорить с Алиной бесполезно. Она всегда умела так вывернуть, что виноватыми оказывались родители.
Пять месяцев назад Алина позвонила в одиннадцать вечера.
— Мам, я ухожу от Славы.
— Что случилось?
— Всё. Не могу больше. Можно мы с Тимой у вас поживём? Недельку-две, пока квартиру найду.
Галина тогда разбудила Виктора, они до часу ночи обсуждали. До трёх готовили комнату — вынесли гладильную доску, швейную машинку, стопки журналов, которые Галина собирала лет пятнадцать.
Алина приехала на следующий день с двумя чемоданами.
— Это всё?
— Остальное Слава пришлёт. Или не пришлёт. Мне уже всё равно.
Недельку-две растянулись в месяц. Потом в два. Квартиры Алина смотрела, но ни одна не подходила: то далеко, то дорого, то соседи странные, то первый этаж.
— Ты на работу-то устроилась? — спросил как-то Виктор.
— Ищу. Рынок сложный, пап. Ты не хочешь, чтобы я на кассу в «Пятёрочку» пошла?
— Я хочу, чтобы ты зарабатывала.
Алина обиделась и три дня с ним не разговаривала.
Через неделю после истории со шкафом Галина обнаружила, что на кухне исчез её сервиз. Синий, с золотым ободком.
— Алина, где чашки?
— В кладовке. Мам, они старые совсем. Я нормальную посуду купила, смотри. — Алина показала на полку с белыми кружками из «Фикс Прайса». — И место освободилось.
— Этот сервиз мне мама на свадьбу дарила.
— Вот пусть в кладовке и стоит как память. Зачем каждый день пылиться?
Галина открыла кладовку. Сервиз в коробке из-под обуви, без упаковки, чашки друг на друге.
— Побьёшь же.
— Мам, они двадцать лет целые. И ещё двадцать простоят.
Виктор вечером пытался поговорить.
— Алина, пойми. Мы тут сорок лет живём. Свой уклад, свои вещи. Нам некомфортно, когда ты всё меняешь.
— Пап, а мне некомфортно жить в квартире, где ремонт делали, когда я в школу ходила. Обои жёлтые, линолеум вздутый, кран на кухне течёт. Вам не стыдно?
— Не стыдно. Это наш дом.
— И мой тоже. Я тут выросла, между прочим.
— Выросла и уехала. Вернулась — уважай хозяев.
— Хозяев? Пап, я твоя дочь. Не квартирантка.
— Вот именно. Дочь. А ведёшь себя как хозяйка.
Алина встала из-за стола.
— Знаешь что? Я поняла. Вам удобнее, чтобы я съехала и не отсвечивала. Тимку любите, с ним возиться рады. А меня — терпите.
Ушла в свою комнату. Хлопнула дверью.
Виктор посмотрел на жену.
— Галь, я не знаю, как с ней разговаривать.
— Я тоже.
Тима был хороший мальчик. Тихий, вежливый. Здоровался всегда, тарелку за собой относил. Галина с удовольствием забирала его из школы, помогала с уроками, водила на плавание.
— Бабушка, а почему мама злая? — спросил он как-то.
— Она не злая, Тимочка. Устала.
— От чего?
Галина не нашлась что ответить.
Славу, бывшего мужа Алины, она видела один раз — когда он привёз вещи Тимы. Нормальный мужик, спокойный.
— Галина Петровна, извините, что так получилось. Я Тиму буду забирать на выходные, если Алина разрешит.
— Конечно, Слава. Ты отец.
— Вот именно. А она мне алименты выкатила на сто двадцать тысяч.
— Сколько?
— Сто двадцать. По её расчётам. Частная школа, репетиторы, кружки. А я на заводе пятьдесят получаю.
Галина промолчала. Потом Алина рассказывала, что Слава жадный, денег на ребёнка не даёт. Суд присудил тридцать пять. Слава платил.
В феврале Алина устроилась. Менеджером в какую-то фирму, стройматериалы продавать.
— Ну вот, — обрадовалась Галина. — Теперь можно о квартире подумать.
— Мам, оклад сорок, остальное — проценты. Пока базу наработаю — полгода минимум. И Тиме летом лагерь, куртка зимняя, учебники. Одежду не на помойке собираю.
— А алименты?
— Алименты на ребёнка, не на аренду. Ты мне деньги считать будешь?
— Не буду. Просто хочу понять, когда съедете.
Алина посмотрела на мать.
— Так торопишься избавиться? От родного внука?
— Не передёргивай.
— Я не передёргиваю. Вижу, что мешаем. Ладно я, ладно меня не любишь. Но Тимку за что? Он школу тут заканчивает, друзья появились.
— Кто сказал, что я тебя не люблю?
— Никто. Чувствуется.
Галина ушла в ванную. Пустила воду. Стояла и смотрела, как льётся.
В марте Алина привела мужчину. Не предупредив.
— Это Дима. Мой коллега.
Дима — лысоватый, лет тридцати, голос громкий. Ест с открытым ртом.
— Хорошая квартира. Большая. Трёшка?
— Трёшка, — подтвердил Виктор.
— В центре такие по двадцать миллионов уходят. А у вас метро рядом?
— Пятнадцать минут пешком.
— Ну, значит, миллионов пятнадцать. Неплохо.
Галина посмотрела на дочь. Та спокойно ела.
После ужина Дима остался. В комнате Алины.
Виктор зашёл к жене.
— Галь, она серьёзно?
— Не знаю.
— Тимка где спал?
— На раскладушке. У нас.
— То есть она ребёнка выселила, чтобы с мужиком ночевать?
— Получается.
Виктор сел на кровать.
— Надо поговорить. Серьёзно. Или съезжает, или по нашим правилам.
— И что скажешь?
— Скажу, что мужиков водить нельзя. Не её квартира.
Разговор на следующий день.
— Алина, нам надо обсудить вчерашнее.
— Что обсуждать? Я взрослая женщина.
— Взрослая. Только не в нашей квартире.
— Пап, мне тридцать семь. Я должна как школьница отпрашиваться?
— Ты живёшь бесплатно. Мы кормим. Тимой занимаемся. Коммуналку платим. И ты водишь мужиков, ребёнка из комнаты выставляешь.
— Дима не «мужик». Мы встречаемся.
— Прекрасно. Встречайтесь в другом месте.
Алина покраснела.
— Знаешь, пап? Я тут тоже прописана. Имею такое же право.
Галина похолодела.
— В смысле прописана? Ты выписалась, когда к Славе переехала.
— А теперь прописалась обратно. И Тиму прописала. Мы твои прямые наследники, мам, если что.
Тишина.
— Когда ты это сделала?
— В январе. Папа заявление подписал.
Виктор растерянно посмотрел на жену.
— Я подписывал? Ты какие-то бумаги давала, говорила — для школы.
— Для школы тоже. А заодно на регистрацию. Квартира на тебя оформлена, твоей подписи хватило.
Галина села.
— Алина, как ты могла?
— Могла что? Прописаться там, где родилась? Мам, это нормально. Я не чужая.
— Ты нас обманула.
— Ничего не обманывала. Попросила папу подписать. Он подписал. Законно.
Виктор встал.
— Значит так. Мне всё равно, что ты прописала. Вести себя будешь по-человечески. Или я в суд пойду.
— С чем, пап? С требованием выселить дочь и внука? Судья тебе посочувствует.
Развернулась и ушла.
Вечером Галина позвонила подруге.
— Люда, я плохая мать?
— С чего вдруг?
— Алина так считает. Говорит, не любим, терпим из-за Тимы.
— Галка, ты святая. Я бы её через месяц выставила.
— Она прописалась. И Тимку прописала. Без нашего ведома.
— Как?
— Виктор бумаги подписал, не читая. Квартира на него.
Люда помолчала.
— Засада. Теперь не выгонишь.
— Я не собираюсь выгонять. Хочу, чтобы по-человечески себя вела.
— А она не будет. Уже почувствовала, что можно. Сначала мебель, потом мужики, потом ремонт затеет. Потом скажет: давайте вы в одну комнату, а нам с Тимой две.
— Не скажет.
— Скажет. Помяни слово.
Люда как в воду глядела.
В апреле Алина привела бригаду.
— Это кто? — Галина смотрела на трёх мужчин в комбинезонах.
— Ремонтники. Натяжные потолки.
— Где?
— Везде. Мам, побелка сыпется. Стыдно людям в глаза смотреть.
— Какие потолки? Мы не договаривались.
— Я оплачу. Ну, частично. Для всех же.
— Алина, я не хочу никаких потолков.
Дочь повернулась к рабочим.
— Начинайте с моей комнаты.
Виктор был на даче. Галина позвонила.
— Витя, приезжай. Тут рабочие, потолки натягивают.
— Пусть. Если за свои деньги.
— А если что-то случится?
— Взрослый человек. Пусть отвечает.
Галина смотрела, как расставляют стремянки. Её дом больше ей не принадлежит.
Потолки сделали за три дня. Алина заплатила сорок тысяч, остальные сорок попросила у родителей.
— В долг. Отдам через полгода.
— Нет таких денег.
— Мам, у вас на вкладе восемьсот. Папа говорил.
— Откуда знаешь?
— Давно, правда. Но вряд ли потратили много.
Галина не дала. Алина три недели ходила надутая.
Потом позвонил Слава.
— Галина Петровна, проблема. Алина не пускает к Тимке.
— Как? Суд же определил порядок.
— Определил. А она говорит — не хочу. Приезжаю, дверь не открывает.
— Поговорю с ней.
Разговор ничего не дал.
— Мам, это мой ребёнок. Я решаю.
— Слава — отец.
— Слава — неудачник. Пятьдесят тысяч зарабатывает, живёт в однушке на окраине. Не хочу, чтобы Тима видел такой пример.
— Несправедлива ты.
— Зато честна. Слава мне жизнь испортил. Если бы не он, карьеру сделала бы. А теперь что? Тридцать семь, разведёнка с ребёнком, живу у родителей.
— Это твой выбор.
— Это обстоятельства.
Летом Тима уехал в лагерь. Слава оплатил путёвку — двадцать тысяч за две недели.
Алина осталась одна и развернулась. Перевезла из кладовки все свои вещи — со времён студенчества. Начала сортировать старые фотографии.
— Мам, зачем столько? Половина в трёх экземплярах.
— Не трогай. Память.
— Память в телефоне. А это макулатура.
Галина забрала альбомы к себе.
Ночью не спала. Лежала, думала: что не так сделала? Где упустила? Воспитывали нормально, не баловали, но и не обижали. Институт оплатили, свадьбу сделали.
А вышло вот так.
В августе Дима переехал.
Не совсем — приходил каждый вечер, оставался ночевать. Утром на кухне, по выходным футбол на полную громкость.
— Алина, это слишком, — сказал Виктор.
— Пап, мы взрослые люди.
— Я тоже взрослый. Не хочу жить с посторонним мужиком.
— Дима не посторонний. Мы поженимся осенью.
— Что?
— Заявление подали. В октябре распишемся.
Галина стояла в дверях.
— И где жить собираетесь?
— Здесь. — Алина посмотрела с вызовом. — У Димы однушка есть, он её сдаёт. Тридцать тысяч капает. А тут места много. Всем хватит.
— Нет, — сказала Галина.
— Что нет?
— Здесь жить не будете.
— Мам, а ты можешь запретить?
— Могу. Моя квартира. Наша с папой.
Алина усмехнулась.
— Мам, ты юрист? Я тоже прописана. Тима прописан. Вы же не выгоните внука на улицу?
Галина молчала.
— Вот и славно. Дима будет в моей комнате. Тиме диванчик поставим. А когда квартира освободится — тогда думать будем.
— Когда мы умрём, хочешь сказать?
— Мам, зачем так грубо. Жизнь есть жизнь.
Виктор сидел на кухне.
— Галь, что делать будем?
— Не знаю.
— Может, к адвокату?
— И что скажем? Дочь прописалась, выгнать не можем?
— Размен предложить? Им двушку, нам однушку.
— Витя, мне шестьдесят три. Не хочу в однушку.
— Тогда что?
Галина достала альбом. На первой странице — Алина маленькая, с бантами.
— Хорошая была девочка. Добрая. Помнишь, как за кошками бездомными ухаживала?
— Помню.
— Что с ней случилось?
Он не ответил.
На следующий день Галина пошла в МФЦ. Взяла выписку. Всё правда: Алина — с января, Тима — с февраля.
Зашла в юридическую консультацию. Пятьсот рублей за пятнадцать минут.
— Выселить прописанного без согласия практически невозможно, — объяснял молодой юрист. — Тем более родственника с несовершеннолетним. Суд не встанет на вашу сторону.
— А если ведёт себя неподобающе?
— Что имеете в виду?
— Мужчин водит, на ремонт деньги требует, хозяйничает.
— Не основание. Формально она имеет право пользоваться квартирой как член семьи. Мой совет — договаривайтесь.
Галина вышла. Октябрь. Ветер холодный. Села на лавочку возле поликлиники. Сидела минут двадцать.
Вечером позвонила Тиме. Он вернулся из лагеря, но почти не виделись — Алина его то к Диме, то куда-то ещё.
— Тимочка, как дела?
— Нормально, баб Галь.
— По папе скучаешь?
Помолчал.
— Скучаю. Мама не пускает.
— Хочешь, поговорю с ней?
— Говорила уже.
На заднем плане голос Алины.
— Всё, баб Галь, мне пора.
Отключился.
Свадьба в октябре. Человек десять. Галину с Виктором не позвали.
— Вы всё равно против, — сказала Алина. — Зачем праздник портить?
После свадьбы Дима переехал официально. Со своими вещами: большой телевизор, приставка игровая, кресло-качалка.
— Куда ставишь? — спросила Галина.
— В гостиную. Самое место.
— Там наш диван.
— К стенке подвинем.
Виктор вышел.
— Дима, давай договоримся. Живёшь в комнате жены. Общие помещения — по графику. Мебель — к себе.
Дима посмотрел на Алину.
— Твой отец серьёзно?
— Пап, не начинай.
— Я не начинаю. Правила объясняю.
— Какие правила? Мы семья теперь.
— Семья — это уважение. Пока его нет — будут правила.
Алина взяла мужа за руку.
— Пойдём. Успокоятся.
Не успокоились.
В ноябре Галина собрала чемодан и уехала на дачу.
— Витя, больше не могу. Приезжай.
— Там холодно.
— Печку затоплю.
На даче тихо. Галина топила печь, варила кашу, читала. Звонила мужу каждый вечер.
— Как там?
— Плохо. Дима на моём диване. Говорит, у них тесно.
— А ты?
— Сижу на кухне.
Через неделю Виктор приехал с большой сумкой.
— Не могу. Хозяева нашлись.
Весь вечер просидели на веранде. Укутались в пледы. Почти не разговаривали.
В декабре позвонила Алина.
— Мам, долго там сидеть собираетесь?
— Сколько надо.
— Зима на дворе. Замёрзнете.
— Не замёрзнем.
— Мам, это глупо. Возвращайтесь.
— Зачем? Смотреть, как вы с Димой хозяйничаете?
— Это и ваша квартира тоже.
— Уже нет.
Алина помолчала.
— Обиделись? Ну извини, если что не так. Возвращайтесь.
— Нет.
— Что значит нет?
— То и значит. Живите. Посмотрим.
Галина положила трубку. Налила себе чаю. Села к печке.
За стеклом шёл снег.