ГЛАВА 2:
Квартира Нины оказалась больше моей. Трёшка – я сразу поняла по коридору, по тому, как он уходил вглубь, сколько дверей виднелось по бокам.
Пахло чем-то домашним. Не едой – чем-то другим. Старыми вещами, может быть. Или просто временем. Так пахнет в квартирах, где долго живут одни и те же люди.
– Сюда, – сказала Нина и пошла вперёд.
Я двинулась за ней. Контейнер с котлетами всё ещё держала в руках – забыла поставить, забыла отдать. Несла как щит.
Кухня была маленькая, как у всех в нашем доме. Стол у окна, две табуретки, холодильник гудит в углу. На подоконнике – горшки с фиалками, фиолетовые, розовые, белые. Много, штук десять. Она их выращивает, что ли?
А на стене – фотографии. Я замерла, разглядывая.
Нина с мужчиной. Он крупный, широкоплечий, улыбается. Она рядом – моложе лет на двадцать, волосы ещё тёмные, спина такая же прямая. Это, наверное, муж. Который умер. Когда – я не помнила. Давно.
Ещё фотография – девушка с ребёнком на руках. Светловолосая, похожа на Нину чертами лица. Дочь?
– Садитесь, – сказала Нина. Указала на табуретку.
Я села. Поставила контейнер на стол. Он стоял между нами – как граница.
Нина села напротив. Сняла очки с цепочки, положила перед собой. Руки сложила на столе. Пальцы тонкие, узловатые – артрит, наверное. Больно, когда погода меняется.
Мы молчали.
Я ждала. Она сказала – касается сына. Пусть говорит.
– Чаю? – спросила Нина.
– Нет.
– Людмила...
– Вы сказали – про Андрея. Говорите.
Она вздохнула. Взяла очки, снова надела. Посмотрела на меня – и в её глазах я увидела что-то, чего не ожидала. Не холод. Не высокомерие.
Страх?
– Андрей мне позвонил, – сказала она. – В декабре. Перед Новым годом.
Я не сразу поняла.
– Позвонил вам? Мой Андрей?
– Да.
– Зачем?
Нина помолчала. Пальцы её дрогнули на столе – она сцепила их крепче, будто держалась за что-то.
– Он волнуется за вас. Сказал, что вы одна, что он далеко, что не может приезжать часто. Попросил... присмотреть.
Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
– Присмотреть?
– Да. Он сказал – мама гордая, сама не попросит, но мне было бы спокойнее, если бы кто-то рядом был. На всякий случай.
Мир качнулся. Или это я качнулась – схватилась за край стола, чтобы не упасть с табуретки.
Андрей. Мой Андрей, который звонит раз в неделю и говорит «как дела, мам» – он позвонил соседке. Той самой соседке, с которой я не разговариваю много лет. Попросил её присматривать за мной.
За моей спиной.
– Откуда у него ваш номер? – спросила я. Голос был чужой, хриплый.
– Он сказал – нашёл домашний через справочную. Позвонил, представился. Я сначала не поняла, кто это. А потом он сказал – я сын Людмилы Сергеевны, с третьего этажа.
Домашний. Она ещё держит домашний телефон. Конечно держит – она же из того поколения, которое не доверяет мобильным.
– И вы согласились? – Я смотрела на неё, не моргая. – Вы, которая...
Не договорила. Она поняла.
– Которая с вами поссорилась, – закончила Нина. – Да. Я согласилась.
– Почему?
Молчание.
За окном каркнула ворона. Холодильник гудел, монотонно, как зубная боль.
– Почему? – повторила я громче.
Нина сняла очки. Протёрла их краем кофты. Надела. Нервный жест – я уже заметила.
– Потому что я ему задолжала, – сказала она тихо. – Не ему. Вам.
***
Я смотрела на неё и не понимала.
– Вы мне задолжали? Сорок тысяч рублей вы мне задолжали. За ремонт. Который я делала два года, потому что...
– Не про деньги, – перебила она. – Не про ремонт.
– А про что тогда?
Нина встала. Подошла к окну. Стояла спиной ко мне, смотрела на улицу. Спина прямая – как всегда. Но плечи чуть опущены. Устала?
– Я была неправа тогда, – сказала она. – В тот день. Когда случился потоп.
Я молчала. Ждала.
– Я знала, что труба старая. Сантехник предупреждал за полгода до этого – надо менять. Я всё откладывала. Денег жалела. Думала – ещё постоит.
Она обернулась. Посмотрела на меня.
– А потом она лопнула. И залила вашу квартиру.
– Я это знаю, – сказала я холодно. – Я там была. Я по колено в воде стояла.
– Да. И когда вы пришли ко мне – я испугалась. Испугалась, что придётся платить. Что вы в суд подадите. Что меня заставят...
Она замолчала. Снова отвернулась к окну.
– Поэтому я сказала то, что сказала. Что я ни при чём. Что это ЖЭК виноват. Чтобы вы от меня отстали.
Я слушала – и не верила своим ушам.
– Вы знали, что виноваты?
– Знала.
– И всё равно...
– Да. Всё равно сказала, что не виновата. И дверь перед вами закрыла.
Она обернулась снова. В глазах – что-то блестело. Слёзы?
– Я потом не могла уснуть. Неделю, две. Думала – надо пойти, извиниться. Предложить деньги. Хоть часть. Но чем дольше думала – тем труднее было. День проходил, два, месяц. А потом мы встретились на лестнице, и вы отвернулись. И я поняла – всё. Поздно.
– Поздно, – повторила я. – Столько лет молчали. И теперь говорите – поздно?
– Да.
Она вернулась к столу. Села. Руки снова сцепила перед собой.
– Поэтому, когда позвонил ваш сын – я согласилась. Не из-за денег. Он предлагал платить – я отказалась.
Я вздрогнула.
– Он предлагал платить?
– Да. Сказал – я понимаю, что это неудобство, я готов компенсировать. Я сказала – не надо. Я и так должна.
Она посмотрела мне в глаза.
– Все эти годы должна.
Я сидела и не знала, что сказать.
Всё это время – все эти годы – я думала, что она меня ненавидит. Что считает себя правой. Что смотрит на меня сверху вниз и радуется, что я проиграла суд.
А она – мучилась?
Не спала ночами? Хотела извиниться, но не могла?
Это было... слишком. Слишком много информации за один раз.
– Почему тайно? – спросила я наконец. – Почему не сказали? Не позвонили в дверь, не объяснили?
Нина грустно улыбнулась. Первый раз за весь разговор – улыбнулась.
– А вы бы открыли? Если бы я позвонила?
Я хотела сказать «да». Но честно – не смогла.
– Нет, – признала я. – Наверное, нет.
– Вот поэтому. Ваш сын предупредил – мама гордая, помощь не примет. Просил – если можно, незаметно. Чтобы она не знала.
Андрей. Мой Андрей, который живёт за три тысячи километров и звонит раз в неделю. Который говорит «как дела, мам» и «ну ладно, береги себя». Он, оказывается, волнуется. Думает обо мне. Ищет способы помочь.
И нашёл – вот такой, странный, кривой способ.
– Он знал? – спросила я. – Про нашу ссору?
Нина кивнула.
– Я рассказала. Когда он позвонил. Сказала – мы с вашей мамой не общаемся много лет, она меня не любит, и правильно делает. Он спросил почему. Я объяснила.
– И он всё равно попросил?
– Да. Сказал – это было давно. Сказал – мне всё равно, кто виноват. Сказал – я просто хочу, чтобы рядом с мамой был кто-то. На всякий случай.
На всякий случай.
Я вспомнила – год назад, зимой, я поскользнулась на лестнице. Упала, ударилась коленом. Сидела на ступеньках, не могла встать. Минут десять сидела, пока сосед с первого этажа не помог подняться. Колено болело потом месяц.
Андрею я не рассказала. Зачем волновать?
Но он, видимо, и так волновался. Всё это время волновался. И молчал – как я молчала про колено.
– Он приедет, – сказала я вдруг. – На выходные. Обещал.
– Я знаю, – сказала Нина. – Он звонил. Вчера. Сказал – скоро буду. Спросил, как вы.
– И что вы ответили?
– Что вы здоровы. Что едите нормально. Что я присматриваю.
Мы замолчали. Контейнер с котлетами стоял между нами – уже остывший.
– Вы так и не съели, – сказала Нина, глядя на него.
– Не смогла. Думала – отрава.
Она вздрогнула.
– Я бы никогда...
– Я знаю. Теперь знаю.
Прошёл час. Может, больше – я не следила за временем.
Мы пили чай. Она заварила – из чайника, настоящего, фарфорового, с синими цветочками по краю. Не пакетики – заварка, листовая, крепкая. Чёрный, с сахаром. Я пила и слушала.
Странное это чувство – сидеть на кухне у человека, которого все эти годы считала врагом. Пить его чай. Смотреть на его фотографии, на его фиалки, на его жизнь. И понимать – жизнь эта не такая уж другая. Похожая на мою.
Нина рассказывала. Про мужа – Виктора, как и моего, надо же. Познакомились на заводе, она в бухгалтерии работала, он – мастером в цеху. Сорок лет вместе. А потом – умер. Шесть лет назад, сердце. Раз – и всё. Утром ушёл на работу, вечером позвонили из больницы.
– Я даже попрощаться не успела, – сказала она. Голос дрогнул, но она справилась. – Он лежал уже... там. Накрытый простынёй. Я сняла простыню, посмотрела. Лицо спокойное было. Как будто спит.
Я кивнула. Мой Витя тоже – спокойно ушёл. Во сне. Я проснулась утром, а он рядом – холодный уже. Тоже не попрощалась. Тоже смотрела на его лицо и думала – как же так? Вечером разговаривали, смеялись даже над чем-то. А утром – всё.
Про дочь рассказывала – Катя, живёт в Питере, замужем, двое детей. Внуки – мальчик и девочка, восемь и пять лет. Нина показала фотографии на телефоне – старый кнопочный, но с камерой. Дети красивые, светленькие, в мать пошли.
– Вот Миша, вот Соня, – говорила она, листая. – Это на даче, летом. Это на Новый год, у ёлки.
Я смотрела и кивала. Хорошие дети. Счастливые – видно по лицам.
– Звонит редко, – сказала Нина, убирая телефон. – Раз в две недели, иногда реже. Говорит – некогда, работа, дети, муж. Я понимаю. У неё своя жизнь.
– У всех своя, – сказала я.
– Да. Приезжает ещё реже – раз в год, на Новый год. Если приезжает.
– В этом году приезжала?
Нина покачала головой.
– Нет. Сказала – работа, не отпускают. Дети болеют, нельзя везти. Может, на майские. Или летом. Или...
Она не договорила. Но я поняла.
– У меня так же, – сказала я. – Андрей три года не был. Всё работа, работа. Далеко, билеты дорогие, отпуск короткий. Я понимаю. Но всё равно...
– Всё равно ждёшь, – закончила Нина.
– Ждёшь.
Мы посмотрели друг на друга. И я вдруг поняла – мы похожи. Две старые женщины в одинаковых квартирах, в одном подъезде. Обе одинокие. Обе ждут звонков от детей. Обе – считают дни.
И всё это время не разговаривали. Из-за трубы. Из-за сорока тысяч. Из-за гордости – моей и её.
– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила я. – Про мужа, про дочь. Мы же не подруги.
Нина пожала плечами.
– Не знаю. Может, потому что больше некому. Может, потому что устала молчать.
Она посмотрела на меня – прямо, без того холода, который я помнила.
– Я давно хотела подойти к вам. Извиниться. Сказать – простите, я была дура, я испугалась, я поступила плохо. И не могла. Каждый раз видела вас в подъезде – и не могла. Отворачивалась, уходила. Как трусиха.
Она замолчала. Пальцы теребили цепочку от очков.
– А потом позвонил ваш сын. И я подумала – вот. Вот мой шанс. Хоть так – хоть едой – хоть чем-то. Помочь. Искупить.
– Искупить, – повторила я.
– Да. Глупо звучит, наверное. Борщом искупить сорок тысяч и годы молчания. Но я не знала, как по-другому.
Я смотрела на неё. На её лицо – морщинистое, усталое. На руки – тонкие, с узлами на суставах. На спину – всё ещё прямую, но уже не такую гордую, как казалось.
И поняла – я тоже виновата.
Не в потопе. В другом.
В том, что все эти годы носила в себе обиду. Кормила её, растила. Смотрела на эту женщину и видела только врага. Не человека – врага. Который должен страдать за то, что сделал.
А она – страдала. Все эти годы.
И я – тоже.
***
– Я не знаю, что сказать, – призналась я.
– Не надо ничего говорить. Я просто хотела, чтобы вы знали. Правду.
– Правду.
Я встала. Прошлась по кухне – два шага туда, два обратно. Остановилась у окна, как до этого она.
За окном – двор. Тот же, что из моего окна, только выше. Детская площадка, скамейки, машины. Снег грязный, февральский. Фонарь не горит – перегорел, наверное.
– Я тоже виновата, – сказала я, не оборачиваясь.
– В чём?
– В том, что не пришла. Не поговорила. Сразу – в суд. Сразу – враги навек. Можно же было... по-человечески.
– Вы имели право злиться.
– Имела. Но так долго – это много.
Я обернулась. Посмотрела на неё.
– Мы обе дуры, Нина Васильевна. Две старые упрямые дуры.
Она моргнула. И вдруг – засмеялась. Тихо, хрипло, как будто разучилась смеяться за эти годы.
– Да, – сказала она. – Наверное, так.
Я тоже улыбнулась. Первый раз за весь разговор.
– Чай уже остыл, – сказала она. – Налить ещё?
– Налейте.
Она встала, взяла чайник. Я смотрела, как она наливает – аккуратно, не проливая. Руки всё ещё дрожат чуть-чуть. Артрит. Или нервы. Или и то, и другое.
– Нина Васильевна.
– Да?
– Спасибо. За еду. За то, что согласились. За Андрея.
Она поставила чайник. Посмотрела на меня.
– Не за что благодарить. Я и так должна была. Давно должна была.
– Хватит, – сказала я. – Хватит про долги. Мы квиты.
Она не ответила. Только кивнула.
И почему-то – мне стало легче. Как будто камень с плеч упал. Тяжёлый, который я годами таскала и не замечала.
Я ушла от неё вечером. Уже темнело – февраль, дни короткие.
Спустилась на свой этаж. Открыла дверь. Вошла в квартиру – тёмную, пустую, тихую.
Включила свет. Прошла на кухню. Села на табуретку – ту самую, на которой утром сидела в темноте, караулила.
Телефон лежал на столе. Я взяла его. Нашла в контактах «Андрей».
Три гудка. Четыре.
– Мам? – Его голос, чуть удивлённый. – Ты чего звонишь? Сегодня же не воскресенье.
– Знаю, – сказала я. – Просто хотела поговорить.
Пауза.
– Что-то случилось?
– Нет. То есть – да. То есть... Я была у Нины Васильевны. Она рассказала.
Долгая пауза. Я слышала его дыхание в трубке.
– Мам, я хотел объяснить...
– Не надо объяснять. Я понимаю.
– Я просто волнуюсь за тебя. Ты одна, я далеко. Если что-то случится – я даже не узнаю сразу. А так – хоть кто-то рядом.
– Я понимаю, – повторила я. – Не сержусь.
– Правда?
– Правда.
Он выдохнул. Я представила его – в своей квартире в Новосибирске, в кресле, с телефоном у уха. Взрослый мужик, тридцать четыре года, инженер, серьёзный человек. А волнуется за маму, как маленький.
– Она хорошая, – сказал он. – Нина Васильевна. Я с ней несколько раз разговаривал. Она... не такая, как ты рассказывала.
– Я знаю. Теперь знаю.
– Вы помирились?
Я подумала.
– Не знаю. Может быть. Наверное.
– Это хорошо, мам. Это правда хорошо.
Мы помолчали. Не тяжело – просто помолчали. Вместе.
– Ты приедешь? – спросила я. – На выходные?
– Приеду. В субботу утром буду. Поезд в шесть прибывает.
– Я встречу.
– Не надо, мам. Холодно, рано. Я сам доберусь.
– Я встречу, – повторила я твёрже. – И пирог испеку. С яблоками. Ты же любишь.
Он засмеялся.
– Люблю. Ладно, встречай. Только оденься тепло.
– Одену.
– И осторожнее на лестнице. Там скользко бывает.
Я улыбнулась. Он знает. Откуда-то знает – про лестницу, про то, что скользко. Может, Нина рассказала. Может, сам догадался.
– Буду осторожнее, – пообещала я. – До субботы, сынок.
– До субботы, мам. Люблю тебя.
Он сказал это быстро, почти скороговоркой – как будто стеснялся. Мы не часто говорим такие слова. Не приучены. Наше поколение – мы любим молча, делами, а не словами.
Но сейчас – он сказал.
– И я тебя, – ответила я. – Очень.
Положила трубку. Сидела в тишине, смотрела на телефон. Экран погас, но я всё равно смотрела.
Потом встала. Прошла в комнату. Открыла шкаф, достала фотоальбом – старый, с бархатной обложкой, ещё советский. Листала страницы.
Вот Андрей – маленький, года три, на руках у Вити. Вот он же – первоклассник, в форме, с букетом. Вот – выпускной, школа, он в костюме, я рядом, плачу. Вот – армия, стриженый, в форме, серьёзный. Вот – уже взрослый, с дипломом.
Вырос. Уехал. Живёт своей жизнью.
Но звонит. Волнуется. Просит соседку присмотреть.
Любит – по-своему, как умеет.
Закрыла альбом. Убрала в шкаф.
Подошла к окну.
Двор, фонари, снег. Всё то же самое, что вчера, что год назад, что много лет назад. Ничего не изменилось – и всё изменилось.
Завтра надо будет зайти к Нине. Отнести что-нибудь – пирожки, может. Или печенье. Она же мне два месяца еду носила. Пора и мне.
И поговорить ещё. Просто поговорить – как соседки. Как люди.
Как те, кто годами молчали – и наконец заговорили.
---
Приедет ли Андрей? И чем закончится история двух соседок, которые много лет не разговаривали?
Финал тут👇
Подписывайтесь на наш канал 👉тут, мы будем рады всем. 😉