В ту пятницу тишина в нашей квартире в Кирове была особенной — тяжелой, как ватное одеяло, которое не греет, а душит. Я вернулась с последнего урока в девятнадцать сорок. Ноги гудели. Репетиторство — это не только про английские глаголы, это про терпение. Особенно когда твой ученик — восьмилетний сын местного бизнесмена, который уверен, что знания покупаются вместе с абонементом.
Я разулась, стараясь не скрипеть половицей. Костя ненавидел лишние звуки. На полке в прихожей пылился фарфоровый слоник с отбитым ухом — я нашла его на антресолях, когда мы только въехали в эту «двушку». Костя тогда смеялся: «Выброси этот хлам, Ленка, мы теперь богачи, ипотеку одобрили!».
Тогда я верила, что «мы» — это что-то монолитное.
Я прошла на кухню. На плите стоял форшмак. Я приготовила его вчера, по маминому рецепту, но Костя даже не притронулся. Сказал, что от него пахнет бедностью и старой Одессой, а ему, как руководителю среднего звена в IT-компании, положено питаться чем-то более «статусным». Сам он, впрочем, статус поддерживал избирательно: его новый кожаный портфель стоил три мои месячные зарплаты, а вот платеж по ипотеке за прошлый месяц «завис» на моей карте. Опять.
— Лена, ты дома? — голос Маргариты Степановны раздался из большой комнаты.
Я невольно сжалась. Свекровь заходила к нам как к себе домой — благо, ключи Костя выдал ей в первый же день, «на случай пожара». Пожаров не было, были только ежедневные проверки чистоты плинтусов.
— Да, Маргарита Степановна. Чай будете?
Она появилась в дверном проеме — всегда причесанная, в накрахмаленной блузке, несмотря на вечер.
— Какой чай, Леночка? Посмотри на себя. Ты же в этом свитере еще на втором курсе ходила.
Я опустила взгляд на свои рукава. Катышки, растянутые локти. Да, обноски. Но когда ты платишь шестьдесят процентов своего дохода за квартиру, которая принадлежит вам двоим, а муж тратит свою долю на «представительские расходы», джинсы из секонд-хенда кажутся роскошью.
— Мне в нем удобно, — тихо ответила я.
— Удобно ей... Костику перед коллегами стыдно. Он вчера опять жаловался, что ты на их корпоратив пришла в платье, которое старше вашей ипотеки. Мужчина должен гордиться женой, Лена. А ты... ты как будто специально его позоришь. Нищенское мышление, — она поджала губы, точь-в-точь как её сын.
Я хотела сказать: «А вы знаете, что ваш сын уже три месяца не вносит свою долю? Что я тайно подрабатываю по ночам переводами, чтобы банк не выставил нас на улицу?».
Но я промолчала. Привычно. Момент зеркала настиг меня, когда я открыла холодильник, чтобы достать молоко. На дверце висел список трат, составленный Костей. Там черным по белому было написано: «Маникюр Елены — 0 руб. (излишество). Обслуживание авто К. — 12 000 руб. (необходимость)». Я стояла, упершись лбом в холодный пластик, и чувствовала, как внутри что-то превращается в лед. Тысячи женщин сейчас так же стоят, считая копейки на молоко ребенку, пока их мужья рассуждают об «инвестициях в себя».
— Костя сегодня задержится, — Маргарита Степановна поправила салфетку на столе. — У них важная сделка. Документы в сейфе, ключи он, кажется, забыл на тумбочке. Передай ему, когда придет, чтобы не нервничал.
Я посмотрела на тумбочку в прихожей. Старая связка с тяжелым брелоком в виде герба. Костя гордился этим сейфом — он купил его в прошлом году, чтобы хранить там «важные бумаги и семейный капитал». На деле там лежали только его заначки, документы на квартиру и пара моих золотых сережек, которые он «забрал на хранение», когда я заикнулась о продаже золота ради погашения долга.
— Хорошо, передам.
Рука сама потянулась к ключам. Я не думала. Тело среагировало раньше сознания. Пальцы сжали холодный металл и мгновенно спрятали его в глубокий карман старого свитера. Я даже не успела испугаться.
— И зашей локоть, бога ради, — бросила свекровь, направляясь к выходу. — На тебя смотреть больно.
Она ушла, а я осталась стоять в тишине. В голове пульсировала одна фраза из вчерашнего разговора с Костей: «Лен, пойми, у меня имидж. Я не могу ездить на метро. А ты — ты же просто репетитор. Тебя никто не видит. Потерпишь».
Тогда я еще не знала, что через двадцать четыре часа его имидж рассыплется в пыль.
На следующее утро я собиралась на работу в частную школу. Это была моя основная работа, «белая», ради которой я каждое утро красила глаза, стараясь скрыть темные круги. Костя еще спал — он пришел поздно, пахнущий дорогим виски и чужим парфюмом. Я не спрашивала. Знала, что услышу: «Это был деловой ужин, Лена, не начинай».
Я надела свой старый плащ — тот самый, который Константин называл «палаткой для бездомных». Под ним было платье, купленное пять лет назад. Я выглядела... нормально. Для Кирова, для учителя. Но не для «жены успешного айтишника».
— Ключи где? — Костя высунулся из спальни, потирая заспанные глаза.
— На тумбочке посмотри, — я не оборачивалась, застегивая сапоги.
— Нет их там. Ладно, мать, наверное, переложила. Найду. Иди давай, а то на трамвай опоздаешь. Нищенка моя...
Он сказал это почти ласково, но от этого «почти» меня передернуло.
В офисе школы было шумно. Перемена. Мои коллеги — Светлана Павловна и молоденькая Инна — пили чай в учительской.
— Леночка, ты видела, какой там мужчина на парковке? — Инна подмигнула мне. — На черном внедорожнике. На твоего Костю похож.
У меня екнуло сердце. Костя никогда не заезжал за мной. Зачем? Трамвай дешевле.
Я вышла в холл. Костя стоял у информационного табло, выделяясь своим идеальным пальто среди скромно одетых преподавателей. На него смотрели все. Он это знал. Он упивался этим вниманием.
— Елена! — крикнул он на весь холл, когда я подошла.
Мои коллеги замерли у дверей учительской. Директор школы, суровая Антонина Григорьевна, притормозила рядом.
— Костя, что случилось? — я подошла ближе, чувствуя, как горят щеки.
— Что случилось? Ты ключи видела? Дома нет! Сейф закрыт, а мне через час на встречу с инвесторами! Там договор аренды нового офиса и наличка на задаток!
— Я не видела ключей, Костя. Спокойно.
Он вдруг шагнул ко мне, сокращая дистанцию. Его лицо исказилось.
— Спокойно? Ты хоть понимаешь, что на кону? Моя карьера! А ты... ты даже за порядком в доме уследить не можешь. Стоишь тут в своем тряпье... Посмотрите на неё! — он обернулся к моим коллегам, которые вжали головы в плечи. — Жена ведущего разработчика! Носи обноски, нищенка! Раз ты не можешь даже ключи на место положить, значит, и достойной жизни ты не стоишь!
Тишина стала такой острой, что, казалось, о неё можно порезаться. Антонина Григорьевна поправила очки. Светлана Павловна отвела взгляд.
Я хотела крикнуть: «Да как ты смеешь?! При людях! В моем доме — школе, где меня уважают!».
Но я не сказала ни слова. Я просто смотрела на него.
— Я сейчас поеду в сервис, вызову медвежатников, вскрою этот чертов ящик, — он ткнул в меня пальцем. — А ты вечером собираешь свои пакеты из «Пятёрочки» и катишься к маме в её общагу. Хватит с меня этой благотворительности.
Он развернулся на каблуках и вышел, хлопнув тяжелой дубовой дверью школы.
Я стояла посреди холла. Руки не дрожали. Странно — обычно в такие моменты меня колотило. Я нащупала в кармане плаща холодную связку. Ключи. Тяжелый брелок с гербом.
Я посмотрела на часы на стене. 10:15.
Ровно через сорок три минуты у него должна была начаться встреча всей его жизни. Сделка, ради которой он полгода вытирал об меня ноги, называя это «временными трудностями гения».
Я молча развернулась и пошла в класс.
— Елена Викторовна, вы в порядке? — тихо спросила Инна.
— В полном, — ответила я, и голос мой звучал ровно. — Открываем учебники, страница сорок восемь. Тема урока: «Будущее время».
Знаете, что самое удивительное? Я не чувствовала боли. Я чувствовала азарт. Как будто я долго играла в шахматы с гроссмейстером, который не заметил, что я уже поставила ему мат три хода назад.
Через десять минут мой телефон в сумке начал вибрировать. Я не достала его.
Через пятнадцать минут — еще раз.
Через двадцать — звонки пошли один за другим.
Я продолжала урок.
— Present Continuous, дети, — это то, что происходит прямо сейчас. Например: Константин Юрьевич прямо сейчас осознает, что сейф вскрыть невозможно.
— Что, простите? — переспросил отличник Петя.
— Ничего, Петенька. Пиши упражнение.
На сорок второй минуте телефон замолчал. А на сорок третьей он завыл снова. Я вывела детей на перемену и только тогда достала мобильный. Двадцать восемь пропущенных от Кости. Пять от Маргариты Степановны.
Я нажала «принять».
— ЛЕНА! — он не кричал, он хрипел. — Лена, умоляю... Медвежатники сказали, что там замок с защитой, вскрытие займет три часа и сейф будет уничтожен! А у меня через две минуты инвесторы в дверях! Я погиб, Лена! Верни ключи! Я знаю, они у тебя! Мать сказала, ты терлась у тумбочки!
Я молчала. Я слышала, как он там, на другом конце города, всхлипывает. Настоящий, соленый мужской плач человека, чей карточный домик из вранья и понтов начал рушиться.
— Носи обноски, Костя, — тихо сказала я. — Говорят, они сейчас в моде у тех, кто лишился всего.
— Лена! Леночка! Я всё исправлю! Я куплю тебе это чертово пальто! Десять пальто! Только привези ключи в офис! Пожалуйста!
— Ключи от сейфа лежат в моем кармане, Костя. И они там останутся. Потому что в этом сейфе лежат не твои деньги. Там лежат документы на квартиру, которую я оплачивала последние три года, пока ты «строил имидж».
— Я уничтожу тебя... — он попытался вернуть былой тон, но голос сорвался на визг.
— Попробуй. Но сначала объясни инвесторам, почему ты не можешь открыть собственный сейф.
Я положила трубку.
Мои пальцы сами набрали номер адвоката. Голова еще не до конца осознала, что я только что сделала, а губы уже произносили:
— Добрый день. Мне нужно подать на развод и раздел имущества. И да, у меня есть все банковские выписки за три года.
Я вышла на крыльцо школы. Киров дышал сыростью, пахло весной и мокрым асфальтом. Я застегнула свой старый плащ. Он больше не казался мне обносками. Он казался броней.
Когда дубовая дверь школы захлопнулась за Костей, в холле воцарилась такая тишина, что было слышно, как гудит старая лампа дневного света под потолком. Коллеги отводили глаза. Инна вдруг начала очень увлеченно перекладывать журналы на стойке, а Антонина Григорьевна, наш директор, кашлянула и поправила очки.
— Елена Викторовна, — произнесла она сухим, бесцветным голосом. — Я надеюсь, семейные неурядицы не помешают учебному процессу?
Я посмотрела на неё. В её взгляде не было сочувствия. Была лишь досада — я «испортила» утро приличного заведения своим «неприличным» мужем. Момент зеркала кольнул меня под дых: я вспомнила, как полгода назад точно так же смотрела на коллегу из младших классов, когда к той пришел пьяный бывший. Я тогда подумала: «Господи, какой позор, неужели нельзя решить всё тихо?». Теперь я была на её месте. Обноски, нищенка, публичная порка.
— Не помешают, Антонина Григорьевна. Урок уже начался.
Я шла по коридору, и каблуки моих старых сапог выстукивали: «Ни-щен-ка. Об-нос-ки». Желудок не сжался. Наоборот, внутри разлилось странное, холодное спокойствие. Тело среагировало раньше головы: я обнаружила, что иду с идеально прямой спиной, чего не было уже года три.
Урок прошел как в тумане, но на сорок третьей минуте, когда раздался тот самый звонок, я уже знала, что буду делать. Его слезы в трубке не вызвали во мне ничего, кроме брезгливости. Это были не слезы раскаяния — это были слезы напуганного инвестора, который боится потерять единственный актив. Свой имидж.
Я отпросилась с последних двух уроков, сославшись на плохое самочувствие. Антонина Григорьевна кивнула с явным облегчением. Ей хотелось, чтобы я исчезла вместе со своим скандалом как можно скорее.
Выйдя из школы, я не поехала домой. Я знала, что Костя мечется там, у сейфа, или обивает пороги мастерских. Я поехала в банк.
В отделении на улице Воровского пахло свежестью и большими деньгами. Я села к операционисту — милой девушке с безупречным маникюром. Тому самому, который в списке Кости значился как «излишество».
— Мне нужна полная выписка по ипотечному счету за последние три года, — сказала я. — И копия договора.
— Одну минуту, Елена Викторовна.
Пока принтер лениво выплевывал листы, я смотрела в окно. Прямо напротив банка был бутик итальянской одежды. Я видела в витрине манекен в кашемировом пальто цвета беж. Три года я обходила этот квартал стороной, чтобы не расстраиваться. Костя говорил: «Зачем тебе кашемир? Ты же в Кирове живешь, тут грязь, только болоньевые куртки носить». Сам он при этом носил туфли из телячьей кожи, которые я чистила ему каждое воскресенье.
Цена моего решения в этот момент была почти физической. Мне было страшно. Ложь, которую я строила целый год, сейчас должна была вскрыться.
Я забрала толстую папку с документами. На первой же странице в глаза бросились цифры. Мои переводы. Каждое двадцатое число. По сорок восемь тысяч рублей. И его «взносы» — по три тысячи, по пять... Последние семь месяцев — пусто. Ноль.
Я сжала папку так, что побелели костяшки пальцев.
Домой я зашла в шестнадцать десять. Квартира встретила меня запахом гари — Костя пытался курить на кухне, хотя я запрещала. Он сидел на полу в прихожей, прямо в своем идеальном пальто. Рядом валялся чемоданчик с инструментами — видимо, «медвежатники» всё-таки приезжали, но, увидев электронно-механический замок последней модели, заломили цену или отказались рисковать репутацией без документов.
— Лена... — он поднял голову. Глаза красные, лицо серое. — Лена, ты понимаешь, что ты наделала? Сделка сорвалась. Ребята из Москвы ждать не стали. Они решили, что я клоун. Что у меня проблемы с головой или с законом, раз я документы достать не могу.
Я молча прошла мимо него в кухню. Поставила чайник.
— Ты слышишь меня?! — он вскочил, вбежал за мной. — Ты меня уничтожила! При коллегах, при всех... Ты хоть понимаешь, какая ты...
— Какая? — я повернулась к нему. — Нищенка? В обносках?
Он осекся. На секунду в его глазах мелькнуло старое, привычное превосходство, но тут же погасло под моим взглядом.
— Лена, ну я погорячился. Стресс, понимаешь? Ты сама виновата — спрятала ключи, начала эту игру... Отдай ключи. Сейчас поедем к ним, я попробую всё исправить. Скажу, что... ну, придумаю что-нибудь.
— Ключи на столе, Костя.
Я кивнула на кухонный стол. Старая связка с гербом лежала рядом с тарелкой вчерашнего форшмака.
Он бросился к ним, схватил, как утопающий соломинку.
— Слава богу... Всё, я побежал. Вечером поговорим. И приготовь что-нибудь нормальное, хватит этой селедки.
— Код тридцать два, сорок семь, восемьдесят один, — произнесла я в спину.
Он замер у двери. Медленно, как в замедленной съемке, обернулся.
— Откуда ты... Ты откуда код знаешь? Я его менял месяц назад.
Я села на стул, сложив руки на коленях. Спина сама выпрямилась.
— Я знаю его полгода, Костя. И ключи у меня вторые были. Я сделала дубликат еще в прошлом марте, когда ты начал закрывать сейф на ночь.
— Ты... ты воровала у меня? — его голос задрожал от праведного гнева. — Ты рылась в моих вещах?
— Я забирала свое, Костя. Неудобная правда в том, что я никогда не была «нищенкой», как ты любишь кричать. Я просто позволяла тебе так думать. Мне было удобно быть жертвой, пока я копила силы. Знаешь, почему я не отдала тебе ключи в школе?
Он молчал, тяжело дыша.
— Потому что в сейфе нет твоих денег на «задаток». Там пусто, Костя. Ты проиграл эти деньги на ставках еще два месяца назад. Я видела твои логи в ноутбуке. Ты хотел открыть сейф при инвесторах, чтобы разыграть спектакль: «Ой, а где же деньги? Наверное, жена-клептоманка украла!». Тебе нужен был виноватый в твоем крахе. И ты выбрал меня.
Костя побледнел. Его самоуверенность осыпалась, как штукатурка со старого кировского дома. Он привалился к косяку.
— Откуда... откуда ты...
— Я репетитор, Костя. Я учу детей логике. А ты забыл, что я окончила физмат с красным дипломом, прежде чем «сесть тебе на шею».
Я достала из сумки папку из банка и с тихим хлопком положила её на стол. Тихая сцена перед кульминацией — я смотрела, как за окном загораются первые фонари. Мир за стеклом продолжал жить, а наш маленький мирок, построенный на его вранье, догорал.
— Читай, — сказала я. — Это выписка по ипотеке.
Он не двигался.
— Читай! — я не кричала, но голос прозвучал как удар хлыста.
Костя дрожащими руками открыл папку. Я видела, как его глаза бегают по строчкам. Сорок восемь тысяч. Моя зарплата в школе плюс тридцать часов репетиторства в неделю. И его пять тысяч — «на коммуналку».
— Ты перестала платить свою часть два месяца назад? — прошептал он. — Тут долг... Тут пеня... Лена, нас же выселят!
— Тебя выселят, Костя. Потому что вчера я переоформила остаток долга на личный кредит. Моя мама продала свою комнату в общаге — ту самую, над которой ты смеялся, — и отдала мне деньги. Мы закрыли твою долю. Юридически квартира теперь принадлежит мне на три четверти. И у меня есть запись твоего утреннего монолога в школе. Антонина Григорьевна, при всей её сухости, ведет аудиозапись в холле — «в целях безопасности». Она уже пообещала мне копию для суда.
Я встала. Свитер с растянутыми локтями больше не казался мне обносками. Он казался кожей, которую я собиралась сбросить.
— Квартира выставлена на продажу, — спокойно продолжила я. — Завтра придут смотреть. Твои вещи уже в пакетах. В тех самых, из «Пятёрочки», в которых ты советовал мне катиться к маме.
— Лена, ты не можешь... Это мой дом! Мама! Мама тебе этого не простит! — он зацепился за последний аргумент.
Словно по заказу, в дверь позвонили. Три коротких, властных звонка. Маргарита Степановна.
Я открыла дверь. Свекровь впорхнула в прихожую, сразу заметив чемоданчики и бледного сына.
— Что тут происходит? Костик, почему ты не на встрече? Лена, почему пакеты в коридоре?
Я посмотрела на неё — всегда безупречную, всегда правую.
— Маргарита Степановна, ваш сын — банкрот и лжец. Он не платил за эту квартиру полгода. Он оскорбил меня при моих коллегах. И сегодня он уезжает к вам. Носи обноски, Костя, — я повторила его фразу, глядя прямо в глаза свекрови. — Потому что кашемировое пальто в счет долга я забираю себе. Я его завтра сдам в комиссионку — как раз хватит на оплату госпошлины за развод.
— Да как ты... Ты, нищенка! — свекровь замахнулась на меня сумкой.
Я не шелохнулась. Глаза в глаза.
— Еще раз назовете меня так, и я приложу к иску справку из травмпункта о психологическом насилии. В Кирове суды маленькие, все друг друга знают. Хотите, чтобы в вашей конторе узнали, кого вы вырастили?
Маргарита Степановна медленно опустила руку. Она поняла. Впервые за восемь лет она увидела не «тихую Леночку», а женщину, которой больше нечего терять.
— У вас сорок три минуты, — я посмотрела на часы. — Ровно столько времени мне понадобилось сегодня утром, чтобы решить, что я больше не ваша собственность. Собирайтесь.
Тиканье настенных часов на кухне казалось оглушительным. Сорок три минуты — это много, когда ждешь автобус, и ничтожно мало, когда рушится восьмилетний брак. Костя метался по квартире, швыряя вещи в пакеты. Он больше не плакал. Его лицо застыло в какой-то жалкой, злобной гримасе. Он пытался сохранить остатки достоинства, но когда из шкафа вывалилась его коллекция дорогих галстуков, он просто начал запихивать их ногой в мешок.
Маргарита Степановна стояла в дверях, поджав губы. Она не помогала сыну. Она смотрела на меня так, будто я была насекомым, которое внезапно заговорило на человеческом языке.
— Ты об этом пожалеешь, Елена, — процедила она. — Киров — город маленький. Ты нигде не найдешь работы. Я об этом позабочусь.
Я молчала. Это было моё самое сильное оружие — тишина вместо ожидаемого ими крика. Я просто смотрела, как она поправляет свою безупречную прическу перед моим зеркалом. В этом жесте было столько фальши, что меня чуть не стошнило.
Знаете, что самое постыдное? В этот момент я не чувствовала триумфа. Я чувствовала только бесконечную, серую усталость.
Руки не дрожали. Я подошла к полке в прихожей и взяла того самого фарфорового слоника с отбитым ухом. Погладила холодную спинку. В начале нашего пути Костя обещал мне, что мы заменим этот «хлам» на антиквариат. Слоник остался. Костя — уходил.
— Ключи на тумбочке, — напомнила я, когда Костя потащил первый пакет к выходу. — От сейфа тоже. И не забудь свой кожаный портфель. Тот самый, «статусный».
Он остановился, на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на раскаяние, но тут же сменилось привычным раздражением. Тело раньше сознания подсказало мне: он не изменился. Он просто испуган. Его плечи были опущены, но взгляд всё еще искал, за что бы укусить.
— Свитер зашей, — бросил он на прощание. — Даже если у тебя будут миллионы, ты останешься зачуханной училкой.
Дверь захлопнулась. Громко, с эхом.
Я осталась одна. Я ждала, что сейчас начнется истерика. Что я рухну на пол и буду рыдать от облегчения или боли. Но я просто пошла на кухню и вымыла тарелку из-под форшмака. Губка пенилась, вода смывала остатки соли.
Победа в реальности не пахнет шампанским. Она пахнет чистящим средством и пустотой.
Через два часа позвонила мама. Я ждала этого звонка, но желудок всё равно сжался. Мама — человек старой закалки. Для неё развод — это не освобождение, а катастрофа.
— Лена, мне звонила Маргарита Степановна, — голос мамы дрожал. — Что ты наделала? Костя приехал к ней с мешками! Он сказал, что ты его выставила из его же дома!
— Из нашего дома, мам. За который он не платил полгода. Ты же сама дала мне деньги, ты же продала комнату...
— Я дала деньги, чтобы вы семью сохранили! — закричала мама в трубку. — Чтобы у тебя муж был! А ты что? Ты его при всех унизила! Как ты теперь людям в глаза смотреть будешь? Костя — кормилец, у него карьера...
— Мам, он проиграл всё на ставках. Он назвал меня нищенкой при коллегах.
— Мужчины вспыльчивы, Лена! Потерпеть надо было. Мудрость женская в чем? В терпении! А ты теперь одна останешься, в этой огромной квартире с долгами. Я с тобой разговаривать не могу, сердце болит...
Мама положила трубку. Это была та самая цена, о которой не пишут в книгах. Ты вырываешься из одного ада, но твои близкие, привыкшие к этому аду, считают тебя предательницей.
Самое страшное — это не когда тебя ненавидит враг. А когда тебя не понимает тот, ради кого ты решилась на правду.
Прошло три месяца. Киров накрыло осенним сплином. Квартира была продана — мне удалось закрыть ипотеку и тот кредит, что мы взяли с мамой. Денег осталось немного, только на крошечную «однушку» на окраине, в старом кирпичном доме.
Я сидела на новом подоконнике и смотрела на желтые тополя. В моей новой жизни не было кашемировых пальто и итальянских туфель. Я всё так же работала репетитором, но теперь мне не нужно было прятать деньги в детских книжках.
Однажды вечером в дверь позвонили. На пороге стоял Костя. Он выглядел... иначе. Пропал лоск, пальто было помятым, на щеках — трехдневная щетина.
— Лена, привет. Можно? — он попытался улыбнуться своей старой, обезоруживающей улыбкой. — Я это... мимо проезжал. Решил заскочить.
Я не пустила его дальше порога.
— Что случилось, Костя? Сделка века всё-таки сорвалась?
— Да ну их... — он махнул рукой. — Слушай, Лен. Я много думал. Мать запилила, житья нет. Ты была права, я заигрался. Но я изменился, честно! Я нашел работу, обычную, в техподдержке. Давай попробуем еще раз? Я же вижу, ты тут одна... Трудно тебе, наверное?
Я посмотрела на него. Раньше бы моё сердце пропустило удар. Я бы начала сравнивать его с тем идеалом из начала наших отношений, начала бы завидовать подругам, у которых мужья «возвращаются и каются».
Но сейчас я заметила деталь: у него на ботинке была грязь. Та самая, кировская осенняя грязь. И он даже не попытался её вытереть. Он пришел ко мне не потому, что любил. А потому, что у Маргариты Степановны было тесно, а в моей «однушке» — тихо.
— Знаешь, что, Костя? — я впервые за долгое время улыбнулась. — Носи обноски. Свои старые обиды, свою лень и своё вранье. Тебе они очень идут.
Я закрыла дверь. Тело не вздрогнуло. Желудок не сжался. Я обнаружила, что дышу ровно и глубоко.
Неудобная правда была в том, что я не ненавидела его. Мне было просто всё равно. И это равнодушие было дороже любой мести.
Я вернулась в комнату. На полке стоял фарфоровый слоник. Я специально не выбросила его при переезде. Он напоминал мне о том, что даже с отбитым ухом можно стоять прямо.
Мама так и не звонила. Она не могла простить мне «разрушенного гнезда». Это была моя личная пиррова победа. У меня была свобода, но за неё пришлось заплатить одиночеством.
Я заварила чай. Без сахара. Включила лампу. Завтра у меня было четыре урока — три по английскому и один, самый важный, для самой себя. Урок того, как жить, не оглядываясь на чужие ожидания.
Свобода — это когда ты просыпаешься утром и понимаешь: тебе не нужно никого спасать, кроме самой себя.
Я подошла к окну. В доме напротив зажигались огни. Обычный кировский вечер. Но в моей комнате пахло не форшмаком и не бедностью. Здесь пахло тишиной. Чистой, настоящей тишиной, которую я больше ни на что не променяю.
Даже на самое дорогое кашемировое пальто в мире.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
