— Ты опять всю ночь пропадала в мастерской?
Никита стоял на кухне с чашкой кофе, свежевыбритый, в отглаженной рубашке. Было семь утра. Света вползла в квартиру минут десять назад, с размазанной тушью под глазами и краской на руках.
— Заканчивала заказ для галереи, — она прислонилась к дверному косяку. — Освещение ночью совсем другое, понимаешь? Тени падают по-особенному.
— Света, нам надо поговорить.
Она закрыла глаза. Эта фраза никогда не предвещала ничего хорошего.
— Давай после обеда? Я просто умираю от усталости.
— После обеда я буду на работе, — Никита поставил чашку в раковину. — Как всегда, впрочем. Как все нормальные люди.
— А, вот оно что, — Света распахнула глаза. — Значит, я ненормальная?
— Я этого не говорил.
— Но подразумевал.
Никита провёл рукой по лицу. Под глазами залегли тёмные круги — видимо, он тоже плохо спал.
— Слушай, я просто хочу понять: у нас будут дети? Или мы так и продолжим жить по разным графикам, встречаясь только по выходным, да и то не всегда?
Света опустилась на стул. Вот оно. Разговор, которого она избегала последние полгода.
*
Они познакомились три года назад на выставке современного искусства. Никита пришёл туда случайно — подруга сестры устраивала вернисаж и раздавала всем знакомым приглашения. Света выставляла свои работы: портреты людей, написанные в той странной манере, когда лица словно расплываются, теряя чёткость, но от этого становятся только выразительнее.
— Это что, абстракционизм? — спросил он, разглядывая одну из картин.
— Это реализм, — парировала она. — Просто честный. Вы же не думаете, что люди на самом деле такие чёткие и определённые, как на фотографиях?
Они проговорили до закрытия галереи, потом пошли в круглосуточную забегаловку, где пили кофе и спорили о природе красоты до четырёх утра. Никита удивлялся сам себе — обычно в два ночи он уже спал мёртвым сном, чтобы в семь подняться на пробежку.
— Ты жаворонок? — спросила Света с лёгкой насмешкой. — Серьёзно? А я думала, таких уже не осталось.
— Ты сова? — передразнил он. — А я думал, это просто отговорка для лентяев.
Она швырнула в него скомканной салфеткой, и они оба рассмеялись.
В первый год их отношений разница в биоритмах казалась милой особенностью. Никита ложился в десять, Света садилась за мольберт. Он просыпался в шесть, она засыпала в пять. Они обменивались записками на холодильнике, целовались урывками между его утренней пробежкой и её ночными бдениями.
Но постепенно записки становились короче, поцелуи — реже. Выходные они проводили вместе, но даже тогда Света была сонной и раздражённой, а Никита — напряжённым и недовольным.
— Может, попробуешь подстроиться под обычный режим? — осторожно предложил он однажды. — Ну, ложиться пораньше, вставать с утра...
— Я пробовала, — отрезала Света. — В университете. Четыре года мучений. Я постоянно ходила разбитая, не могла сосредоточиться, работы получались серые и скучные. Никита, я не могу творить по расписанию, с девяти до шести.
— Но когда-то придётся, — он взял её за руку. — Если у нас будут дети...
Света вырвала руку.
— Дети? Какие дети? Ты вообще со мной об этом говорил?
— Света, нам по тридцать. Пора уже думать о будущем.
— Твоему будущему, — она встала из-за стола. — Я в твоих планах просто обязана вписаться, да? Перестроить свою жизнь, свой график, свою работу?
— А ты готова вообще что-то менять? Или для тебя твоя живопись важнее всего остального?
Света замерла у окна, глядя на ночной город.
— Для меня живопись — это я. Ты понимаешь разницу? Это не хобби, не профессия. Это способ существовать. А ты предлагаешь мне от себя отказаться.
После того разговора они неделю почти не общались. Света уходила в мастерскую сразу после его отъезда на работу, возвращалась под утро. Никита старался уснуть до её прихода, но обычно лежал с открытыми глазами, прислушиваясь к звукам её осторожных шагов в коридоре.
*
— У меня есть предложение, — Света разлила себе остывший кофе из турки. — Давай попробуем наоборот.
— В смысле?
— Ты попробуй пожить по моему графику. Хотя бы неделю. Ложись поздно, вставай после обеда. Посмотришь, каково это.
Никита фыркнул:
— У меня работа, между прочим. Не получится.
— А у меня заказы. И тоже не получается подстроиться под твой режим. Видишь, как удобно получается? Я должна меняться, а ты нет.
Он хотел возразить, но осёкся. Действительно, всё это время он требовал именно от неё перестроиться. А сам не особо задумывался, каково это — насиловать собственную природу.
— Ладно, — выдохнул он. — Попробую. Возьму неделю отпуска.
Света чуть не выронила чашку от удивления.
Первые три дня были пыткой. Никита просыпался в семь по привычке, но заставлял себя снова закрывать глаза. Вставал в два часа дня разбитый и злой, с головной болью и ощущением, что проспал что-то важное.
— Это невыносимо, — пожаловался он Свете на четвёртый день. — Я чувствую себя больным.
— Теперь понимаешь? — она обняла его со спины. — Это то, что я ощущаю, когда пытаюсь жить "нормально". Постоянная разбитость, будто плывёшь против течения.
Он повернулся к ней:
— Тогда что нам делать? Мы правда несовместимы?
— Не знаю, — Света прижалась лбом к его плечу. — Иногда мне кажется, что любовь должна быть сильнее всяких биоритмов. А иногда думаю, что я просто эгоистка, которая не готова ничем жертвовать.
— Ты не эгоистка, — Никита погладил её по волосам. — Просто мы очень разные.
На шестой день эксперимента случилось странное. Никита проснулся в районе полудня, но вместо привычной тяжести почувствовал что-то новое. Непонятную лёгкость, словно груз свалился с плеч. Он встал, сделал себе кофе и вышел на балкон.
Город в середине дня выглядел совсем иначе, чем на рассвете. Не таким строгим и деловым. Более расслабленным. Люди неспешно гуляли по улицам, в соседнем дворе играли дети. Никита вдруг подумал, что все эти годы он пропускал эту часть жизни, несясь по утрам на работу.
— Как ты? — Света вышла на балкон с чашкой чая. Она тоже только проснулась, в старой майке и шортах, растрёпанная и красивая.
— Знаешь... нормально, — он удивлённо посмотрел на неё. — Вроде даже хорошо. Необычно.
— Может, ты тоже сова? — улыбнулась она. — Просто всю жизнь насиловал свою природу?
— Не знаю. Но точно начинаю понимать, почему ты так не любишь утро.
Они помолчали, наслаждаясь солнцем и тишиной.
— А может, дело не в том, чтобы подстраиваться друг под друга, — задумчиво произнесла Света. — А в том, чтобы найти что-то своё? Что работает именно для нас двоих?
Никита повернулся к ней:
— Что ты имеешь в виду?
— Не знаю пока, — она пожала плечами. — Но точно не хочу, чтобы мы расходились из-за какой-то ерунды вроде времени сна. Это же глупо, правда?
— Глупо, — согласился он. — Но и жить, не пересекаясь, тоже глупо.
На седьмой день Никита вернулся к обычному графику. Точнее, попытался. Лёг в десять, но уснуть не смог. Встал в шесть, но чувствовал себя так, будто его переехал каток.
— Кажется, я сломал свои биологические часы, — пожаловался он Свете вечером. — Теперь не могу ни рано ложиться, ни поздно.
— Отлично! — она улыбнулась. — Значит, ты наконец стал нормальным человеком. Добро пожаловать в мир тех, кто спит когда попало.
Они засмеялись, и напряжение последних недель вдруг растворилось.
*
Решение пришло неожиданно. Никита листал в постели какой-то журнал, Света рисовала в блокноте наброски. Было около полуночи — время, когда они оба ещё не спали, но уже собирались.
— А помнишь, ты говорил о детях? — вдруг спросила Света.
Никита напрягся. Они не возвращались к этой теме после того скандала.
— Помню. А что?
— Я тут подумала... А если мы откроем детскую студию? Художественную. Для разных детей — и жаворонков, и сов. Утренние группы — это будет твоё. Вечерние и ночные — моё.
Он отложил журнал:
— Ночные группы для детей?
— Почему нет? Есть же дети, которые лучше соображают вечером. Подростки особенно. Да и не обязательно прям глубокая ночь. Просто занятия с шести до девяти вечера. А утренние — с восьми до одиннадцати. Видишь? Мы оба будем работать в своё комфортное время, а встречаться — в середине дня.
Никита задумался. Идея была странная, но... Почему бы и нет? Он всегда любил возиться с детьми. Племянники обожали, когда он приезжал — он придумывал с ними разные игры, лепил, рисовал.
— А финансово потянем? Нужно помещение, материалы...
— У меня есть небольшие накопления от продажи картин, — Света села, воодушевлённо жестикулируя. — А ты можешь пока работать, пока мы не раскрутимся. Зато это будет наше. Общее дело, понимаешь? Не твоя работа и моя живопись отдельно, а что-то, что мы создали вместе.
— Студия рассвета и заката, — усмехнулся Никита. — Детям-жаворонкам — утренние мастер-классы, совам — вечерние.
— Именно! — Света чмокнула его в щёку. — Мы будем совмещать наши миры. И детям это полезно — видеть, что люди бывают разные, и это нормально.
Никита обнял её:
— Знаешь, а ведь это может сработать.
— Сработает, — уверенно кивнула она. — И дети у нас будут. Когда студия встанет на ноги. Будем учить их рисовать в любое время суток, когда им захочется. А не когда положено по расписанию.
— Ты уверена? — он всмотрелся в её лицо. — Насчёт детей?
— Да, — она взяла его за руку. — Просто мне нужно было понять, что я не обязана становиться кем-то другим. Что можно быть матерью и художницей одновременно. Ночной художницей, если хочешь.
— А я не обязан быть только офисным служащим, — добавил Никита. — Могу стать преподавателем творчества. Утренним преподавателем.
Они помолчали, обдумывая новую реальность, которая вдруг открылась перед ними.
— Это безумие, — наконец произнёс Никита.
— Полное, — согласилась Света. — Но разве мы не такие? Ты — жаворонок, который полюбил сову. Я — сова, которая влюбилась в жаворонка. Нам с самого начала было не по пути. Но мы всё равно идём рядом.
— Просто в разное время суток, — усмехнулся он.
— Зато идём, — она прижалась к нему. — И это главное.
Студию они открыли через восемь месяцев. Небольшое помещение на первом этаже старого дома, с большими окнами и деревянными полами. Никита вёл утренние группы — спокойные, неторопливые занятия, где дети учились рисовать рассветы, делать гравюры, работать с пастелью. Света занималась с вечерними — они творили абстракции, играли со светом и тенью, рисовали под музыку.
Встречались они в обеденное время, когда между группами был перерыв. Пили кофе в маленькой подсобке, делились новостями, планировали будущее.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала Света однажды, разглядывая детский рисунок. — Мы так боялись быть несовместимыми, что чуть не упустили главное.
— Что именно?
— То, что любовь — это не про одинаковость. Это про то, как находить свою мелодию в общем хоре. Даже если один поёт на рассвете, а второй — в полночь.
Никита обнял её со спины:
— Красиво сказано. Прямо по-художественному.
За окном садилось солнце, окрашивая небо в оранжевые и розовые тона. Скоро начнётся вечерняя группа Светы, а утром придут дети к Никите. И так день за днём, рассвет за закатом, встреча за встречей — их жизнь наконец обрела ритм, в котором нашлось место обоим.