Вера шла домой медленно, будто у подъезда вдруг прибавилось ступенек. В руках - пакет с тетрадями, в голове - одна фраза Виталика по телефону: «Надо поговорить. Сегодня».
Она бы и так пришла. У нее, если честно, вся жизнь из этого и состояла: «надо». Надо успеть на работу, надо зайти за хлебом, надо заехать к Анне Львовне за лекарствами… хотя нет, лекарств сегодня не было. Анна Львовна не любила, когда Вера говорила «лекарства». Она предпочитала: «то, что мне выписали». Словно слово решало, быть слабой или нет.
Домофон пискнул. Вера поднялась на четвертый этаж и даже не удивилась, что дверь не заперта. Это означало: Виталий дома.
В прихожей стояли чужие сапоги. Маленькие, лакированные, на тонкой подошве. Не зимние - «на выход».
Вера задержала дыхание.
Из кухни донеслось:
- Наконец-то. Я уже думал, ты начнешь спектакль.
Вера повесила пальто, аккуратно, как всегда. Сняла сапоги, поставила их носками к стене. Потом только зашла на кухню.
Виталий сидел за столом. Перед ним - кружка, в которой чай давно остыл. Он не пил. Он смотрел на телефон и, кажется, репетировал выражение лица.
А рядом, на табурете, будто случайно, сидела она - Кристина. Молодая. С идеально ровными волосами, с бровями, как по линейке, и с тем выражением, которое Вера когда-то видела у продавщицы в дорогом магазине: «Если вы не собираетесь покупать, не задерживайте очередь».
- Здравствуйте, - тихо сказала Вера.
- Привет, - ответила Кристина слишком легко, будто они познакомились вчера на лестнице и теперь снова встретились у мусоропровода.
Виталий кашлянул:
- Садись. Разговор серьезный.
- Я стоя выслушаю, - ответила Вера и почувствовала, как в горле сухо. - Анна Львовна где?
- В комнате, где ж ей быть, - буркнул Виталий. - Спит. Устала, наверное, от твоей заботы.
Кристина хмыкнула, но так, чтобы это можно было выдать за «ой, просто воздухом подавилась».
Вера посмотрела на стол. На столе лежал ключ - не от квартиры. Маленький, желтый, от почтового ящика? Нет. От сейфа. Их старого сейфа, который стоял в стенке в гостиной. Виталий редко к нему прикасался.
Вера кивнула на ключ:
- Ты что-то искал?
- Не увиливай, Вер. - Виталий раздраженно постучал пальцем по столу. - Я устал. Мне пятьдесят пять лет. Я хочу жить нормально. Я хочу… - он посмотрел на Кристину и тут же выпрямился, как будто встал на сцену, - я хочу честно. Поэтому говорю прямо: мы разводимся.
Слова упали не громко, но тяжело. Вера, кажется, даже не моргнула.
- Я поняла, - сказала она. И сама удивилась, как ровно прозвучал ее голос.
- Вот и хорошо, - оживился Виталий, будто она согласилась отдать ему не мужа, а табуретку. - Значит, без истерик. Ты взрослая женщина.
- Я взрослая, - повторила Вера. - А ты… ты привел ее сюда, чтобы я быстрее поверила?
Кристина улыбнулась - одними губами:
- Я вообще-то здесь живу… почти.
Виталий вспыхнул:
- Не начинай! Я не виноват, что ты… - он оглядел Веру с головы до ног, и этот взгляд был хуже любой фразы. - Ты сама себя забросила. Ты мне стала как… родственница.
Вера тихо усмехнулась. Родственница. Смешно. Она двадцать пять лет в этом доме и правда чувствовала себя то невесткой, то сиделкой, то прислугой, то «родственницей».
- Хорошо, - сказала она. - Разводимся. Дальше что?
Виталий будто ждал другого - слез, просьб, истерик. Не дождался и разозлился:
- Дальше - ты съезжаешь. Это квартира моей матери. И мы тут будем жить… нормально.
Кристина подтянула к себе чашку Веры - ту самую, с маленькой трещинкой у ручки. Вера не помнила, когда трещина появилась. Но точно помнила: Виталий эту чашку терпеть не мог, говорил, «старье».
Кристина сделала глоток и поморщилась:
- Кофе у вас… странный.
- Это чай, - спокойно уточнила Вера.
- Ну да, - Кристина пожала плечами. - Я вообще чай не пью. Мне от него… тяжело.
Вере вдруг захотелось рассмеяться. Тяжело ей. А кому легко.
Виталий встал, прошелся по кухне, как хозяин в чужом кабинете:
- Вера, давай по-человечески. У тебя есть твоя однокомнатная.
- Она не моя, - тихо сказала Вера. - Она мамина. И мама там живет.
Виталий махнул рукой:
- Вот опять начинается. Ты всегда находишь причину.
Вера посмотрела на него - внимательно, впервые за долгое время. Виталий был не просто злой. Он был… нервный. Как человек, который решил прыгнуть и теперь боится, что под ногами нет воды.
- У тебя проблемы? - спросила она.
- У меня жизнь одна, - резко ответил он. - И я не собираюсь ее доживать с твоей тоской и… с бабкой. Я хочу дом нормальный. Ремонт нормальный. И… - он запнулся, - я хочу женщину, которая меня понимает.
Кристина подняла брови, будто подтверждая: да-да, я та самая, которая понимает.
Вера кивнула:
- Поняла. Тогда я соберу вещи.
Виталий облегченно выдохнул:
- Вот и молодец.
И тут из коридора донеслось сухое:
- Молодец у нас один. Который всю жизнь умный, а по факту - как был мальчишка, так и остался.
Вера вздрогнула. Голос Анны Львовны был узнаваемый: колкий, цепкий, будто пальцем по стеклу.
Виталий дернулся:
- Мам, ты чего не спишь?
- А я и не спала. - В дверях стояла Анна Львовна. В халате, с тонким шарфом на шее. Она опиралась на трость. И это было странно: трость у них лежала в кладовке много лет. Вера даже забыла, что она есть.
Кристина встала и натянула улыбку:
- Здравствуйте, Анна Львовна. Я…
- Не надо, - отрезала свекровь. - Я не глухая и не слепая. Я слышала.
Виталий быстро подошел к матери:
- Мам, ну не начинай. Мы спокойно…
- Ты спокойно? - Анна Львовна прищурилась. - Ты спокойно людей выгоняешь из дома?
- Да это не… - Виталий сжал губы. - Вера сама согласна. Мы взрослые люди. Развод.
Анна Львовна посмотрела на Веру. Долго. Как будто впервые увидела ее не в роли «невестки», а в роли человека.
- Верочка, - неожиданно мягко сказала она, и Вере стало неловко от этого «Верочка», - ты правда собираешься уйти?
Вера чуть пожала плечами:
- А что мне делать, Анна Львовна? Вы же слышали.
Кристина тихо вставила:
- Можно же договориться. Мы не звери. Просто… у нас с Виталием планы. Нам нужно пространство.
- Пространство, - повторила Анна Львовна и вдруг улыбнулась. - У тебя, девочка, пространство между словами большое. Туда многое помещается.
Кристина покраснела:
- Я вообще-то…
- Тихо. - Анна Львовна подняла ладонь. - Виталий, иди в гостиную. И ты, Вера, иди. А ты… - она взглянула на Кристину, - можешь тоже. Послушаешь, как в этой семье решают вопросы.
Виталий насупился, но пошел. Вера - следом. У нее дрожали пальцы, и она спрятала руки в карманы халата. Да, она даже халат надела, пока стояла на кухне: так всегда делала, когда приходила с улицы. Смешная привычка - будто халат защищал.
В гостиной было светло. На подоконнике - фикус. На стенке - тот самый сейф за стеклянной дверцей. Виталий остановился у него, будто случайно, и положил ладонь на замок.
Анна Львовна села в кресло. Тяжело. Но села сама - без помощи Веры. И Вера вдруг ощутила, что внутри у нее что-то перевернулось: то ли тревога, то ли надежда.
- Я не люблю, когда без меня делят мое, - сказала Анна Львовна. - И не люблю, когда в моем доме унижают человека, который двадцать пять лет держал его на плаву.
Виталий фыркнул:
- Мам, ты опять начинаешь свои нравоучения? Ты же сама Веру…
- Я много чего делала, - жестко перебила свекровь. - И часто была неправа. Но сейчас речь не обо мне. Речь о том, что ты решил, будто ты хозяин.
Кристина скрестила руки:
- А разве нет? Он же мужчина, он зарабатывает.
Анна Львовна повернула голову к ней, как учительница к ученице:
- Девочка, в нашем возрасте мужчины бывают разные. И зарабатывают они тоже по-разному. Иногда зарабатывают - а потом приносят домой чужие запахи и чужие обещания. А иногда зарабатывают те, кто молча тянет быт, пока «мужчина» строит из себя царя.
Виталий вспыхнул:
- Мам!
Анна Львовна подняла трость:
- Не «мамкай». Сядь.
Виталий сел. Но так, будто сел на гвоздь.
Вера стояла у окна. Она не знала, куда деть взгляд. На фикусе пыль. На ковре пятно - прошлогодний компот, который пролили внуки соседки, когда приходили в гости. Вера оттирала его три дня.
- Виталий, - сказала Анна Львовна. - Ты хочешь развода - твое дело. Я не суд. Я мать. Но вот выгнать Веру ты не можешь.
- Почему это? - Виталий усмехнулся. - Потому что тебе жалко ее? Ты же всегда говорила, что она…
- Я говорила. - Анна Львовна кивнула. - А делала другое.
Она наклонилась к тумбочке и достала конверт. Толстый, с резинкой. Вера узнала его. Этот конверт Анна Львовна всегда держала у себя, как святыню.
- Виталий, - продолжила свекровь, - ты помнишь, как мы эту квартиру оформляли?
- Конечно. Ты на меня… - он замялся. - Ну, мы же семья.
Анна Львовна усмехнулась:
- Ты и тогда был умный. Хотел, чтобы «все было правильно». И я сделала правильно. На себя.
Виталий напрягся:
- Мам, ну это же формальность. Ты же понимаешь. Ты же не будешь…
- Буду, - спокойно сказала она. - Потому что я живая. И пока живая - решаю.
Кристина шагнула вперед:
- Подождите, но Виталий говорил, что квартира их общая…
Вера резко подняла голову. Она тоже думала, что «как-то общая». Они жили здесь, они делали ремонт, они платили коммуналку… но собственность - это другое. Вера никогда не лезла. Она была из тех женщин, которые верят словам мужа и не задают лишних вопросов. Верила - и работала.
Анна Львовна открыла конверт и достала бумагу:
- Это выписка. Вот. Собственник - я.
Виталий дернул губой:
- И что? Ты хочешь меня напугать? Мам, ты же понимаешь, я твой сын.
- Сын, - повторила Анна Львовна и вдруг посмотрела на Веру. - А вот она мне кто?
Виталий пожал плечами:
- Невестка.
- А по сути? - тихо спросила Анна Львовна.
Виталий молчал.
Вера не выдержала:
- Анна Львовна, не надо. Я не прошу. Правда. Я просто… - она запнулась. - Я уже устала.
Свекровь кивнула:
- Я знаю. Я потому и… - она перевела дыхание, - я потому и позвонила Лидии Петровне.
- Кому? - не понял Виталий.
- Нотариусу, - спокойно сказала Анна Львовна. - Она сейчас придет. Я вызвала ее на дом. Виталий, ты хотел по-честному. Ну так будет по-честному.
Вера почувствовала, как у нее холодеют пальцы:
- Вы… вы давно это решили?
Анна Львовна посмотрела на нее устало:
- Я не вчера родилась, Верочка. Я видела, как он начал задерживаться. Как духами от него пахло. Я сначала думала - показалось. А потом… - она кивнула на Кристину, - потом не показалось.
Кристина отступила, но голос у нее стал колючий:
- У вас тут театр какой-то. Виталий, ты говорил, что все решено.
- Тихо, - процедил Виталий. - Сейчас разберемся.
Вера вдруг отчетливо вспомнила: месяц назад Анна Львовна попросила ее вынести из кладовки старую трость и «положить поближе». Тогда Вера удивилась. А теперь поняла: свекровь готовилась.
Через сорок минут пришла Лидия Петровна. Невысокая женщина в строгом пальто, с папкой, с таким лицом, на котором привычка к чужим скандалам уже стала профессиональной броней.
- Анна Львовна, добрый день. - Нотариус достала очки. - Вы готовы?
- Готова, - коротко ответила свекровь.
Виталий попытался улыбнуться:
- Лидия Петровна, вы же понимаете, тут недоразумение. Мама нервничает. Возраст.
Нотариус взглянула на него, не меняя тона:
- Я фиксирую волеизъявление дееспособного гражданина. Возраст не отменяет права распоряжаться имуществом.
Кристина тихо выдохнула:
- Вот это поворот…
Вера стояла у стены, будто боялась помешать своим присутствием. Она не знала, чему радоваться. К чему готовиться. Ей было стыдно за эту ситуацию - как будто это она виновата, что ее пытаются выгнать.
- Я хочу оформить дарение, - сказала Анна Львовна. - На Веру Сергеевну. С условием, что я сохраняю право пожизненного проживания.
Виталий вскочил:
- Ты с ума сошла?!
Анна Львовна подняла трость:
- Сядь.
Он сел. И вдруг стал похож на мальчика - обиженного, растерянного.
- Мам, - голос у Виталия дрогнул, - ты же меня… ты же меня вычеркиваешь.
Анна Львовна смотрела на него долго. И в этом взгляде не было злости - только усталость.
- Я тебя не вычеркиваю. Я тебя ставлю на место. Ты решил, что тебе можно все, потому что ты сын и мужчина. А Вера - значит, никто. Так вот, она - не никто.
Виталий зло ткнул пальцем в сторону Веры:
- Да что она сделала-то? Она просто… сидела дома!
Вера вздрогнула:
- Я работала. И дома - тоже работала.
Кристина усмехнулась:
- Ну работа по дому - это не работа.
Анна Львовна повернула голову к ней:
- А ты попробуй. Только честно. Без «мне тяжело от чая». Попробуй двадцать пять лет жить с чужим характером. С моим. И не уйти. И не наговорить мне лишнего.
Вера неожиданно для себя сказала:
- Я много раз хотела уйти.
Анна Львовна кивнула:
- Знаю. И не ушла.
Нотариус спокойно раскладывала документы:
- Вера Сергеевна, ваш паспорт.
Вера достала паспорт из сумки. Руки дрожали, и она вдруг разозлилась на себя: чего дрожать? Это ведь не чужая квартира, не чужая жизнь. Это ее годы.
Пока нотариус читала условия, Виталий ходил по комнате, как зверь в клетке.
- Это несправедливо. Это… - он бросил взгляд на мать, - это потому что я тебе не угодил?
- Это потому что ты не угодил сам себе, - сухо сказала Анна Львовна. - И решил сорваться на ней.
Кристина резко сказала:
- Виталий, поехали. Мне тут нечего делать.
Он повернулся к ней:
- Подожди. Я сейчас…
- Да я не буду ждать, - отрезала она. - Я не подписывалась на твою маму и твою бывшую. Ты говорил - квартира будет наша. А тут… - она презрительно махнула рукой, - цирк с бумажками.
Вера посмотрела на Кристину - и впервые увидела в ней не «разлучницу», а девочку, которая пришла на готовое и вдруг поняла, что готового не будет. И Вера вдруг ощутила не злость, а какое-то спокойное сожаление. Не о Кристине. О себе - прежней.
Нотариус закончила оформление, объяснила порядок регистрации, назвала сроки. Никаких чудес - просто закон. Просто документы. Просто подписи, за которыми стоят люди.
Когда Лидия Петровна ушла, Виталий остался стоять у окна. Молчал. Потом тихо сказал:
- Мам, ты меня унизила.
Анна Львовна устало откинулась в кресле:
- Я тебя спасаю. Потому что если ты сейчас уйдешь, думая, что ты прав, - ты потом сам себе не простишь. А если уйдешь, зная, что ты виноват, - у тебя есть шанс стать человеком.
Виталий резко повернулся к Вере:
- Ты довольна?
Вера не сразу ответила. Потом сказала:
- Я не довольна. Я просто… я больше не хочу бояться.
Он хотел что-то сказать, но не сказал. Только дернул плечом, пошел в прихожую.
У двери остановился:
- Я заберу вещи.
- Забери, - спокойно ответила Вера. - Я не буду прятать. И ключи от машины… - она запнулась, - они твои.
- Спасибо, - сухо сказал он, как чужой.
Кристина уже стояла в подъезде, проверяя телефон. Виталий вышел к ней - и они исчезли за лестничным пролетом. Без сцены. Без громких слов. Как будто кто-то выключил звук.
В комнате повисла тишина.
Вера подошла к Анне Львовне.
- Вам плохо?
- Мне… непривычно, - честно сказала свекровь. - Я всю жизнь думала, что жесткость - это сила. А оказалось… - она махнула рукой, - оказалось, что сила - это когда терпишь, но не ломаться.
Вера вдруг присела на корточки рядом с креслом, как делала раньше, когда Анна Львовна капризничала.
- Анна Львовна… почему вы всегда меня…
- Потому что ревновала, - неожиданно просто ответила свекровь. - Ревновала к твоей молодости. К твоей спокойной улыбке. К тому, что ты могла любить моего сына так, как я уже не могла - без контроля.
Вера сглотнула:
- А я думала, вы меня ненавидите.
- Я многое путала, Верочка, - тихо сказала Анна Львовна. - И ты меня прости. Я знаю, ты не святая. Но ты - порядочная. А это сейчас редкость.
Вера выпрямилась. Внутри было пусто и светло одновременно, будто после долгой уборки.
Она посмотрела на стенку, на сейф за стеклом, на фикус.
- Значит, теперь… мы вместе?
Анна Львовна усмехнулась:
- А куда ты денешься? Я ж теперь официально с тобой.
Вера засмеялась - коротко, по-настоящему.
- Тогда давайте чай. Нормальный. Который не «тяжело».
- Давай, - кивнула свекровь. - И… - она помолчала, - давай повесим занавески новые. Мне эти надоели.
Вера уже шла на кухню, когда услышала:
- Верочка.
Она обернулась.
Анна Львовна смотрела строго, но глаза были другие - мягче.
- Если он придет просить прощения… ты сама решишь. Я не полезу. Я свое уже сделала.
Вера кивнула. И впервые за долгое время подумала не о том, как правильно для всех, а о том, как правильно для нее.
На кухне закипел чайник. За окном дети катались на санках во дворе, и их смех был обычным, будничным - как жизнь, которая, оказывается, продолжается даже после того, как рушатся планы.
Вера достала свою чашку с трещинкой, посмотрела на нее и вдруг не спрятала в дальний шкаф, как делала раньше, чтобы «не раздражать». Поставила на стол - прямо перед собой.
И поняла: трещина на чашке не делает ее хуже. Она просто показывает, что чашку не выбросили. Ее берегли.