Я накрывала на стол с самого утра. Резала салаты, раскладывала закуски по тарелочкам, расставляла бокалы — всё как положено, всё как всегда на семейных праздниках. Мама приехала первой, потом подтянулись тётя Галя с мужем, потом — Катя.
Катя вошла в прихожую с таким видом, будто несла внутри себя какой-то секрет. Она всегда умела так входить — будто готовилась к выходу на сцену. Младшая сестра. На три года моложе меня, на тридцать три сантиметра стройнее и на бесконечность беспечнее.
— Ольга, ты постриглась? — сказала она вместо «здравствуй», оглядывая меня с порога.
— Три недели назад.
— А, ну да. — Она сняла пальто и протянула мне, как вешалке. — Где Дима?
— В душе. Сейчас выйдет.
Дима вышел минут через десять — выбритый, в той самой голубой рубашке, которую я ему подарила на день рождения. Чмокнул меня в щёку, поздоровался со всеми за руку, подмигнул маме. Всё как обычно. Всё как всегда.
Мы расселись за столом. Мама открыла вино. Тётя Галя немедленно начала рассказывать про соседку, у которой кот ободрал все обои в коридоре. Я разливала суп и кивала. Дима жевал хлеб и молчал — но это было нормально, он всегда немного тяготился семейными обедами. Говорил, что устаёт от разговоров ни о чём.
Потом Катя поставила бокал на стол и сказала:
— Я хочу кое-что объявить.
Она произнесла это так, как произносят люди, которые давно ждали этого момента. Выдержала паузу. Оглядела нас всех по очереди. Мама перестала есть. Тётя Галя замолчала на полуслове про кота.
— Я беременна.
Тишина. Секунды три, наверное. А потом — всё одновременно. Мама вскрикнула, тётя Галя захлопала в ладоши, дядя Серёжа засмеялся и сказал «вот это новость!», я поднялась с места и обошла стол, чтобы обнять сестру, которая смахнула слезы облегчения и счастья.
— Катюш, — сказала я. — Господи. Поздравляю. Это правда?
— Двенадцать недель уже. — Она улыбнулась — широко, немного смущённо. — Я долго не решалась говорить. Ты же знаешь, как я боюсь сглазить.
— Кто отец? — сразу спросила мама.
— Мама! — одновременно сказали мы с Катей.
— Что «мама»? Нормальный вопрос. Ты замужем, что ли?
— Не замужем. — Катя убрала волосы за ухо. — Но всё хорошо. Человек хороший. Мы разберёмся.
— «Разберёмся», — проворчала мама, но дальше развивать тему не стала, потому что тётя Галя уже тянулась через стол с бокалом.
— За Катю! За малыша! Горько! — засмеялась она.
— Тёть Галь, она же беременная, — сказал дядя Серёжа.
— Ну и что, я метафорически!
Мы чокнулись. Я смотрела на сестру и думала, что она красивая — вот прямо сейчас, в этот момент, она была как-то особенно красива. Что-то мягкое появилось в её лице, что-то такое, чего раньше не было. Материнское, наверное.
Дима поднял бокал вместе со всеми. Я краем глаза видела его лицо — абсолютно спокойное, абсолютно нейтральное. Он улыбался так же, как улыбался всегда.
Потом мы ели торт. Катя рассказывала про врача, про то, что уже выбрала роддом, про то, что пока работает, но с пятого месяца, наверное, уйдёт на фриланс. Мама предлагала помощь. Тётя Галя делилась воспоминаниями о своей беременности двадцать пять лет назад. Всё было хорошо. Всё было тепло и немного шумно — как и должно быть на семейном обеде с хорошей новостью.
Уже вечером, когда все разошлись и я мыла посуду, Дима встал у дверного проёма и сказал:
— Устал сегодня что-то.
— Ложись, — ответила я. — Я ещё немного поубираю.
— Ладно.
Он ушёл в спальню. Я стояла над раковиной и думала о том, что у нас с Димой детей нет уже шесть лет, и что мы уже три года как перестали об этом говорить, и что, может быть, это как-то больно — праздновать чужую беременность, когда своей нет. Но больно не было. Я поняла это и немного удивилась самой себе.
Просто радость за сестру. Просто мытая посуда. Просто вечер.
***
Катя позвонила через два дня.
Был будний день, я работала дома. Увидела её имя на экране и взяла трубку сразу.
— Оль. — Голос у неё был странный. Не плохой и не хороший — просто очень напряжённый. — Ты одна?
— Да, Дима на работе. Что случилось?
— Мне нужно с тобой поговорить. Лично. Можно я сейчас приеду?
Что-то сжалось у меня в груди — не страх, скорее предчувствие. Такое тупое давление, которое возникает, когда понимаешь: что-то идёт не так, хотя ещё не знаешь что.
— Приезжай, — сказала я.
Она приехала через час. Не в пальто — в тонкой куртке, хотя на улице был холод. Волосы не расчёсаны. Я такой видела её только один раз — когда умер папа.
— Проходи, — сказала я. — Чай?
— Нет. Оль, садись, пожалуйста.
— Катя, ты меня пугаешь.
— Садись.
Я села. Она тоже села — напротив меня, за кухонным столом. Сложила руки перед собой, посмотрела на них, потом подняла глаза.
— Помнишь, я сказала, что человек хороший? Что мы разберёмся?
— Помню.
— Это Дима.
Я не сразу поняла. Буквально не поняла фразы. Переспросила:
— Что — Дима?
— Отец. — Она не отвела взгляд. — Отец ребёнка — Дима. Твой муж.
Тишина.
Я не помню точно, что было в следующие несколько секунд. Кажется, я просто смотрела на неё. Просто смотрела, и всё. А в голове при этом — абсолютная, звенящая пустота. Ни мысли, ни эмоции. Просто тишина, которая бывает перед тем, как что-то обрушивается.
— Оля. Скажи что-нибудь.
— Сколько? — произнесла я.
— Что?
— Сколько это продолжается.
Катя опустила глаза.
— Восемь месяцев.
Восемь месяцев. Почти год. Пока я резала салаты и расставляла бокалы, пока я подбирала ему рубашку в подарок, пока мы с ним ездили летом на море и он говорил, что любит меня — восемь месяцев.
— Как это началось? — спросила я. Голос был ровный. Я сама себе удивлялась.
— Оль, это сейчас важно?
— Да. Мне важно.
Катя помолчала.
— На твоём дне рождения. В июне. Ты уснула рано, помнишь? Устала, говорила, что голова болит. А мы с ним ещё сидели на кухне.
На моём дне рождения.
— И что, сразу?
— Нет. — Она покачала головой. — Тогда только поговорили. Потом он написал. Я должна была сразу прекратить, я знаю. Оля, я знаю, что должна была.
— Но не прекратила.
— Нет.
Я встала. Не потому что хотела куда-то идти — просто не могла больше сидеть. Подошла к окну. Внизу шла женщина с коляской. Голубь ходил по карнизу соседнего дома. Всё было как обычно. Весь мир был как обычно.
— Ты его любишь? — спросила я, не оборачиваясь.
— Нет. — Голос у неё был тихий и, кажется, честный. — Нет, Оля. Это была не любовь. Это было... я не знаю, что это было. Глупость. Слабость.
— Он знает про беременность?
— Да. Я ему сказала вчера.
— И?
Пауза.
— Он сказал, что любит тебя. Что хочет сохранить семью. Что я должна... — Она не договорила.
— Что ты должна избавиться от ребёнка?
Молчание.
— Он так и сказал?
— Не такими словами. Но смысл был такой.
Я обернулась. Катя сидела за столом и выглядела — я не нашла другого слова — разрушенной. Не испуганной, не виноватой, хотя это тоже было в её лице. Именно разрушенной. Как человек, который долго держал что-то тяжёлое, а теперь наконец отпустил — и обнаружил, что руки больше не держат.
— Ты ему говорила, что придёшь ко мне?
— Нет.
— Почему пришла?
— Потому что ты моя сестра. — Она подняла глаза. В них стояли слёзы — не лились, просто стояли. — Потому что я не могла больше. Я месяц несла это одна, Оля. Я понимаю, что у меня нет права требовать от тебя ничего. Но я не могла больше молчать. Я не могла сидеть за твоим столом и делать вид, что всё нормально.
— А на обеде ты сидела. И делала вид.
— Да. — Голос сломался. — И мне до сих пор стыдно. Мне всё время было стыдно.
Я смотрела на неё. На сестру, которую знала всю жизнь — с её детскими капризами и взрослыми ошибками, с её смехом и её неумением думать наперёд. Я смотрела на неё и пыталась понять, что я сейчас чувствую.
Ненависть? Нет. Или не только это.
Боль — да. Огромная, тупая, как удар в грудь. Но не ненависть.
— Иди домой, Катя, — сказала я.
— Оля...
— Иди домой. Мне нужно побыть одной.
Она поднялась. Взяла сумку. Остановилась у двери.
— Я не оправдываюсь. Я просто хочу, чтобы ты знала — ты не заслужила этого. Ни капли. Это только наша вина. Моя и его.
— Я знаю, — ответила я.
Дверь закрылась.
***
Дима вернулся в семь вечера. Я сидела в гостиной с выключенным светом. Не потому что хотела произвести эффект — просто забыла включить.
Он щёлкнул выключателем в прихожей. Прошёл в гостиную и увидел меня.
— Ты чего в темноте?
— Присядь, — сказала я.
Он что-то почувствовал — по моему голосу, наверное. Его лицо изменилось. Не сразу, но изменилось.
— Что случилось?
— Присядь, пожалуйста.
Он сел. Не рядом — в кресло напротив. Положил руки на колени. Смотрел на меня.
— Катя была сегодня, — сказала я.
Пауза. Долгая.
— И что? — произнёс он. Голос был осторожный. Такой голос бывает у людей, которые уже знают, что сейчас будет, но всё равно пробуют притвориться.
— Она рассказала мне.
Он не отвёл взгляд. Я смотрела на его лицо и думала, что знаю его наизусть — каждую морщину, каждое движение мышц под кожей. Шесть лет рядом. Шесть лет я думала, что знаю этого человека.
— Оля, — начал он.
— Не надо, — перебила я. — Не надо объяснений. Не сейчас. Ответь мне только на один вопрос.
Он замолчал.
— Ты её любишь?
— Нет. — Быстро. Слишком быстро. — Это было ошибкой. Это был кошмар, Оля, я сам не понимаю, как это случилось. Ты должна мне поверить. Я люблю тебя. Только тебя.
— А ребёнка?
Молчание.
— Ты сказал ей, чтобы она избавилась от ребёнка.
— Оля, пойми — это единственный выход. Если она оставит его, это разрушит всё. Нашу семью, наши отношения с твоими родными. Это невозможно. Нельзя это вот так...
— Ребёнку двенадцать недель, — сказала я. — Двенадцать. И ты говоришь «невозможно вот так».
— Ты меня не понимаешь!
— Нет. — Я встала. — Это ты не понимаешь. Или не хочешь.
— Куда ты?
— Нам нужно пожить отдельно. — Я говорила это и сама не знала, заранее ли я это решила или слова появлялись прямо сейчас, в этот момент. — Я не могу сейчас быть рядом с тобой. Мне нужно время.
— Оля, подожди. Давай поговорим. Давай разберёмся.
— Завтра. Сегодня — нет.
Я взяла сумку. Взяла куртку. Он стоял в прихожей и смотрел на меня — растерянный, и я впервые за шесть лет видела в его глазах что-то похожее на страх.
— Ты к маме?
— Нет. Не звони мне сегодня.
Я вышла. Постояла в лифте, глядя на собственное отражение в металлической двери. У меня было очень спокойное лицо. Удивительно спокойное — для человека, у которого только что рухнула половина жизни.
Ничего не чувствую, — подумала я. — Это странно.
Но это было неправдой. Просто иногда чувства приходят не сразу. Иногда они ждут, пока ты выйдешь на улицу и вдохнёшь холодный воздух. Пока мимо тебя пройдут чужие люди, которым нет дела до тебя. Пока ты окажешься достаточно одна.
Слёзы пришли на улице. Холодные, злые. Я шла и плакала, и никто не останавливался.
Я позвонила подруге — Свете. Не маме, не тёте Гале, не кому-то из семьи. Свете, с которой мы знакомы с университета и которая никогда не спрашивает лишнего.
— Можно я у тебя останусь?
— Приезжай, — сказала она. И всё. Не «что случилось», не «конечно, расскажи». Просто «приезжай».
Вот за что я её люблю.
Я приехала. Она открыла дверь, посмотрела на моё лицо, молча взяла куртку, молча поставила чайник. Я села на диван и уставилась в стену.
— Дима? — спросила она, когда чай уже был в руках.
— Да.
— Другая?
— Хуже.
Она не стала переспрашивать. Просто ждала.
— Катя, — сказала я. — Моя сестра. Восемь месяцев они встречались. Она беременна.
Долгое молчание.
— Господи, Оля.
— Да.
— Что ты сейчас чувствуешь?
— Не знаю. — Я сделала глоток. Чай был горячий, почти обжигал. — Знаешь, я пыталась понять по дороге. Ненавижу её? Нет. Ненавижу его? Наверное, должна. Но в основном я просто... не понимаю. Как это вообще происходит. Как люди приходят на день рождения, улыбаются, чокаются, а потом...
— Они люди, — сказала Света. Без осуждения, просто констатируя. — Люди делают ужасные вещи, даже когда любят.
— Он не любит её. Он мне сказал. И, наверное, это правда.
— Это хуже или лучше?
Я подумала.
— Не знаю. Наверное, одинаково.
Я осталась у Светы на три дня. Дима звонил раз десять — я отвечала раз или два, коротко. Мама почему-то тоже звонила — она ничего не знала, просто почувствовала что-то, как умеют матери. Я сказала, что всё в порядке, что просто устала.
Это было неправдой. Но правда была ещё не готова.
На четвёртый день я вернулась домой.
Дима был там. Небритый, с синяками под глазами. На кухне — пустые кружки, остатки еды. Похоже, эти три дня он провёл примерно так же, как я.
— Ты вернулась, — сказал он.
— Я вернулась поговорить. — Я сняла куртку. — Садись.
Мы сели за тот же кухонный стол, за которым я сидела с Катей. Я смотрела на него и пыталась понять, кто этот человек. Не тот, которого я знала — а тот, который звонил сестре, встречался с ней, восемь месяцев приходил домой и ложился рядом со мной.
— Ты хочешь, чтобы я ушёл? — спросил он.
— Я хочу, чтобы ты был честен. Хотя бы сейчас.
— Спрашивай.
— Ты понимал, что делаешь?
Пауза.
— Да.
— И всё равно продолжал.
— Да.
— Почему?
Он долго молчал. Смотрел на стол. Потом поднял глаза.
— Я не знаю, Оля. Я пытался понять. Нам с тобой было хорошо. Правда было. Но где-то что-то... я не могу объяснить. Что-то такое, что я не умею назвать. Мне было хорошо с ней. Иначе, не так, как с тобой. И я не остановился, когда должен был. Это трусость. Я знаю, что это трусость.
— А теперь?
— Теперь я понимаю, что потерял.
— Ребёнок будет, — сказала я. — Катя его оставит. Ты понимаешь, что это значит?
— Да.
— Это твой ребёнок.
— Да.
— И что ты намерен делать?
Он молчал долго. Потом сказал:
— Я должен взять ответственность. Я понимаю. Я не могу делать вид, что этого нет.
— Правильно, — сказала я. Тихо.
— Оля, я не хочу терять тебя. Я хочу... я хочу, чтобы ты дала мне шанс. Я не знаю, как это будет выглядеть. Я не знаю, возможно ли вообще. Но я прошу.
Я смотрела на него. На этого человека, с которым я прожила шесть лет. Которому готовила завтраки и покупала рубашки, с которым ездила на море и строила планы. Который причинил мне боль, которую я ещё не умела измерить.
— Я не знаю, — ответила я. — Честно — не знаю. Мне нужно время.
— Сколько?
— Столько, сколько нужно. Это не переговоры.
Он кивнул.
Я встала, налила воды. Выпила стакан стоя. Потом сказала, не оборачиваясь:
— Позвони Кате. Не про ребёнка — просто позвони. Она несла это одна слишком долго. Это тоже твоя ответственность.
— Хорошо.
— И ещё одно.
— Да?
Я обернулась.
— Не лги мне больше. Никогда. Что бы ни происходило. Если ты захочешь уйти — скажи. Если что-то будет не так — скажи. Молчание и ложь — это то, чего я больше не вынесу.
— Понял, — сказал он. — Обещаю.
Обещания — это просто слова. Я это знала. Но слова иногда важны — не потому что они меняют прошлое, а потому что они обозначают, с какой точки начинается следующий шаг.
Я не знала, будет ли следующий шаг вместе. Не знала, простить ли его. Не знала даже, как буду смотреть на сестру, когда увижу её живот.
Но я знала одно: я не позволю этому сломать меня. Ни ему, ни ей, ни этой ситуации — такой невозможной, такой нелепой, такой человеческой в своей нелепости.
Я ещё стояла у окна, и голубь снова ходил по карнизу напротив. Тот же или другой — не поймёшь.
Жизнь продолжалась. Как всегда. Как бы больно ни было.