Я не помню точно, когда в моей квартире поселилась тишина. Мне казалось, что мир за окном замер, превратившись в стерильную белую пустыню.
Всё началось с цифр. Сначала я хотела увидеть на весах 55. Потом 50. Потом 45. Цифры стали моим культом, моим ежедневным утренним ритуалом. Я чувствовала себя скульптором, который отсекает от глыбы всё лишнее, чтобы добраться до совершенства.
Но неделю назад «скульптор» исчез.
Я перестала чувствовать голод. Точнее, тот, нормальный человеческий голод, когда желудок просит еды. Его место заняла Пустота. Холодная, разумная, вязкая. Она обосновалась где-то в районе солнечного сплетения и начала диктовать свои правила.
В тот вторник я открыла холодильник. Там стоял контейнер с обезжиренным творогом. Идеальная, чистая еда. Но мой взгляд упал ниже.
На нижней полке лежал забытый пакет с сырой говядиной. Я покупала его давно, собиралась приготовить ужин, но так и не решилась. Мясо потемнело, пустило сок.
Нормальная «я» выбросила бы это немедленно.
Но та, кем я стала, замерла.
Запах. Сквозь плотный пластик я почувствовала этот запах. Тяжелый, металлический, приторный. Запах сырой энергии.
У меня во рту мгновенно пересохло, а потом скопилась вязкая слюна. Руки задрожали. Я не понимала, что делаю. Мозг, затуманенный неделями на воде, кричал: «Не трогай! Это опасно!». Но тело… Тело действовало само, на каких-то пещерных рефлексах.
Я разорвала упаковку. Вцепилась в холодный кусок.
Вкуса не было. Было только ощущение электричества, которое ударило в десны. Я глотала куски, не пережевывая, давясь, не чувствуя холода. За пару минут всё исчезло.
Я сползла по дверце холодильника на пол. Ждала боли в животе. Ждала отравления.
Но вместо этого по жилам разлилось тепло. Странное, чужое тепло. Я посмотрела на свои руки. Кожа, которая последние месяцы была сухой, как бумага, казалось, натянулась. Вены вздулись, став почти черными.
«Молодец, — шепнула Пустота внутри меня. — Топливо принято. Система перезагружена».
Следующие три дня выпали из памяти. Я жила в полумраке, зашторив окна. Свет резал глаза. Звуки с улицы — смех детей, шум машин — казались мне невыносимым скрежетом. Я отключила телефон, выдернула шнур домофона. Живые люди меня раздражали. Они были слишком громкими, слишком теплыми.
Я стала слышать запахи.
Я чувствовала, как пахнет еда у соседей за стеной. Но не свежая выпечка, а то, что они выбрасывали. Запах мусоропровода казался мне сладким. Это был запах распада, который почему-то манил меня больше, чем запах цветов.
В четверг я вышла на улицу. Была глубокая ночь. Ноги несли меня сами. Я шла не в магазин. Я шла к темным бакам в конце двора.
Разум, тот маленький островок прежней личности, бился в истерике: «Что ты делаешь? Остановись! Ты же умная, взрослая девушка! У тебя работа, планы!».
Но тело работало на другой прошивке.
Я нашла пакет, в котором кто-то оставил остатки еды. Мне было все равно, что это. Я ела, стоя в тени бетонной арки, прячась от света фонарей, как дикое животное. И мне казалось, что вкуснее я ничего не пробовала, потому что это была чистая энергия.
Вернувшись домой, я впервые за неделю подошла к большому зеркалу в прихожей.
Свет уличного фонаря падал на стекло, создавая эффект сумерек.
Я увидела свое отражение.
Я хотела закричать, но связки не сработали. Из горла вырвался только сухой щелчок.
На меня смотрело существо.
Кожа была землисто-серой, с синим отливом. Глаза ввалились так глубоко, что казались провалами в черепе. Губы потрескались и побелели.
Но самое страшное было не это.
Я дышала. Я видела, как поднимается моя грудная клетка. Но зеркало перед моим лицом оставалось чистым. Никакого пара. Никакого следа жизни.
Я в панике приложила пальцы к шее. Надавила изо всех сил, пытаясь нащупать сонную артерию.
Тишина.
Ни удара. Ни толчка.
Я переместила пальцы на запястье. Вдавила ногти в кожу.
Ничего. Под кожей была тишина.
Меня накрыло ледяным осознанием, от которого подкосились ноги.
Я умерла.
Я умерла еще тогда, во вторник, перед холодильником. Мое сердце остановилось от истощения. Ресурс закончился.
Но мой мозг отказался выключаться. Он запустил аварийный протокол. Протокол выживания любой ценой.
Тело умерло, но инстинкт продолжал гнать эту оболочку вперед, требуя биомассы. Любой. Сырой, чужой, грязной. Лишь бы двигаться.
Я попятилась от зеркала. Ноги не держали, и я рухнула на ковер.
«Вставай, — скомандовала Пустота. Голос был властным, не терпящим возражений. — Нужно найти еще. Иди».
Мои руки дернулись, пытаясь отжаться от пола. Ноги заскребли по ворсу. Я превращалась в пассажира в собственном теле. Я с ужасом наблюдала, как мои конечность пытаются встать и пойти на охоту за мусором.
«Нет», — подумала я.
Это была тихая мысль. Очень слабая.
«Вставай!» — взревел голос внутри.
«Нет. Я человек. Я не буду».
Если я мертва — я должна лежать. Если я человек — я не должна превращаться в монстра.
Я перевернулась на спину. Потолок плыл перед глазами.
Я собрала всю волю, всё, что осталось от той девушки, которая любила книги, музыку и мамин смех.
Я вдруг вспомнила вкус горячего куриного бульона. Золотистого, с кружочками жира, с укропом. Вкус заботы. Вкус дома.
«Я хочу тепла, — прошептала я одними губами. — Не еды. Тепла».
Пустота зарычала, требуя белков.
Но я потянулась рукой не к двери. Я потянулась к карману куртки, которая валялась рядом. Там был телефон.
Пальцы не гнулись. Они были ледяными и чужими. Я с трудом зажала боковую кнопку. Экран вспыхнул, резанув по привыкшим к темноте глазам.
«Мама». Единственный номер в избранном.
Гудок. Длинный, тягучий, как вечность.
— Алло? — голос мамы был сонным и испуганным. — Три часа ночи, что случилось?
Я попыталась сказать. Язык не слушался.
— Мама... — прохрипела я, и из глаз покатились слезы, которых, как я думала, у меня уже нет. — Мне холодно. Я... я кажется закончилась.
В трубке повисла пауза. А потом голос мамы стал стальным, тем самым, который спасал меня в детстве от любых кошмаров:
— Диктуй адрес. Я еду. Не смей закрывать глаза. Слышишь меня? Дыши!
Я лежала и смотрела в потолок. Пустота внутри билась в агонии, понимая, что теряет контроль. Она посылала мне страшные образы, пыталась заставить меня ползти.
Но я держалась за голос в трубке как за спасательный круг.
— Я тут... — шептала я. — Я жду.
Темнота навалилась мягким, тяжелым одеялом. Последнее, что я помню — звук открываемой двери и яркий, живой луч света из коридора.
— Удивительно, — сказал врач, что-то записывая в карту. — Глюкоза была на критическом минимуме. Температура тела — тридцать пять. Еще час — и мозг мог бы не справиться.
Я лежала на белой простыне. В вене торчала игла капельницы. По прозрачной трубке текла жизнь.
Рядом на стуле сидела мама, держа меня за руку. Её ладонь была горячей.
Я поднесла свободную руку к лицу. Кожа была бледной, но уже не серой.
Я приложила палец к шее.
Там, под тонкой кожей, билась тонкая ниточка.
Тук... тук... тук.
Слабо. Редко. Но это был ритм жизни.
Я не была мертва. Я была на самом краю. Мой мозг, лишенный энергии, начал галлюцинировать. Он придумал смерть, придумал остановку сердца, чтобы оправдать этот звериный голод. Он визуализировал мой страх потерять человеческий облик.
Зеркало не запотело, потому что я едва дышала. Пульс я не нашла, потому что он был нитевидным, а пальцы онемели от холода.
Всё это было играми разума. Страшными играми.
На тумбочке стояла тарелка. В ней лежало обычное зеленое яблоко, разрезанное на дольки.
Я протянула руку. Взяла кусочек. Он был прохладным и влажным.
Я поднесла его к губам и откусила.
Кислый сок брызнул на язык. Вкус был резким, ярким. Вкусом мира живых.
Я жевала медленно, чувствуя, как с каждым глотком отступает та ледяная Тьма. Она сжалась в маленький комок и спряталась в самый дальний угол сознания.
Она не исчезла. Я знаю это. Она будет ждать, пока я снова начну играть с цифрами.
Но я проглотила кусок яблока.
Сердце ударило чуть увереннее.
Я живая. И я больше не позволю Пустоте решать за меня.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#мистика #психология #страшныеистории #выживание