Триумф золотого мальчика в кабинете из темного дуба
Я сижу в кабинете нотариуса Ильи Петровича Дорофеева, просторном помещении, обитом панелями из темного дуба, и молча наблюдаю за разворачивающимся спектаклем. За окном хмурится типичное небо Екатеринбурга, а внутри царит атмосфера праздника, который почему-то решили устроить прямо на оглашении завещания моего отца. Мой старший брат Сергей расплывается в широкой, самодовольной улыбке. Его голос, пропитанный нескрываемым триумфом и легкой снисходительностью, разносится по комнате, отражаясь от корешков тяжелых юридических справочников.
— Мне достаются дом и бизнес. А ей... ей только куклы, — заявляет он, небрежно откидываясь на спинку кожаного кресла.
Вся собравшаяся родня начинает тихо хихикать. Этот звук режет слух, словно пенопластом провели по стеклу. Они смеются, будто мое наследство — это какой-то невероятно удачный анекдот, рассказанный к месту. Я сижу в скромном черном платье, плотно сжав губы, и молчу. Пока Серёга купается в лучах безоговорочного семейного одобрения, они все вместе, походя, растаптывают десять лет моей жизни. Десять лет, которые я без остатка отдала нашей компании.
Меня зовут Ольга Власова, мне тридцать два года. И последние десять лет именно я, а не этот улыбающийся человек в дорогом костюме, тащила на себе нашу семейную строительную компанию «Брусстрой».
Пока мой драгоценный братец протирал штаны в университете, растянув обучение на долгие пять лет с бесконечными академическими отпусками, пока он сдавал экзамены на слабенькую троечку, а потом месяцами мотался по Европе и Азии автостопом, щедро спонсируемый папиными деньгами, я вкалывала. Я работала по восемьдесят часов в неделю, забыв о выходных, отпусках и личной жизни. Я заключала жесткие договоры, выбивала застрявшие поставки материалов, ругалась с подрядчиками и следила за тем, чтобы нашим рабочим бригадам платили зарплату вовремя, день в день. Но для всех этих людей, собравшихся сегодня в нотариальной конторе, мой труд — пустой звук.
— Оля всегда была папиной принцессой с ее этими крошечными кукольными домиками, — встревает мамина сестра, тетя Таня, театрально промакивая абсолютно сухие глаза кружевным платком. — Как же хорошо, что хоть наш Серёжа в настоящем бизнесе разбирается. На него вся надежда!
Я прикусываю язык с такой силой, что во рту моментально появляется солоноватый металлический привкус крови. Серёжа разбирается в бизнесе? Этот человек ни разу в своей осознанной жизни не появлялся на реальной стройплощадке. Он не отличит обрезную доску пятьдесят на сто миллиметров от стального швеллера. Он искренне верит, что рентабельность многомиллионного проекта можно небрежно прикинуть на бумажной салфетке за ужином в дорогом ресторане. Но я сохраняю абсолютно каменное лицо, аккуратно сложив руки на коленях. Я давно и очень хорошо усвоила один урок: оправдываться перед этой стаей родственников — все равно что читать проповедь абсолютно глухим людям.
«В бизнесе нет места эмоциям и родственным сантиментам. Есть только цифры, обязательства и репутация, которую ты строишь годами, а потерять можешь за один день», — всегда говорил мой отец. И я сделала эти слова своим жизненным кредо.
— Ну что же, — вальяжно продолжает Сергей, привычным жестом поправляя свой шелковый галстук. — Пусть Ольга и дальше играется со своими старыми игрушками, раз ей так хочется. А я, наконец, займусь настоящим мужским делом. Отец ведь всегда говорил, что серьезному бизнесу нужна твердая мужская рука. Компании нужен ребрендинг, синергия активов, выход на новые рынки!
Десять лет в строительной пыли против диплома на троечку
Нотариус Дорофеев тихо кашляет. Это пожилой, импозантный мужчина с очень внимательными, умными и проницательными глазами. Он знает нашу семью не первый десяток лет и вел все дела отца. Что-то неуловимое в его взгляде, какая-то скрытая искра, заставляет меня невольно выпрямить спину. В груди зарождается странное, трепещущее предчувствие надвигающейся бури.
Будучи младшим ребенком в семье Власовых, я очень рано поняла суровую истину: мое мнение здесь никого не интересует. Наш отец, Тимофей Григорьевич Власов, был человеком старой закалки. Он поднял свою строительную империю с абсолютного нуля. В девяностые он начинал с одной ржавой, постоянно ломающейся грузовой «Газели» и потертого чемоданчика с базовым набором инструментов. Мама умерла очень рано, когда мне едва исполнилось двенадцать лет. С того момента мне пришлось самой, стиснув зубы, пробивать себе дорогу в суровом мире строительных площадок, пыльных складов и прокуренных переговорных, насквозь пропитанных мужским тестостероном и жесткой конкуренцией.
Сергей старше меня на пять лет. Он всегда был нашим «золотым мальчиком», наследным принцем, которому с самого момента рождения была уготована великая, светлая судьба. В старших классах школы он играл в футбол, был капитаном команды, встречался с главной звездой выпускного бала. Потом отец устроил его в магистратуру по менеджменту в Уральский федеральный университет. Окончил он ее кое-как, чудом избежав отчислений, но на семейных застольях все делали вид, что это грандиозное научное достижение.
А я в это самое время сутками торчала на грязных объектах. Я досконально изучала марки бетона, вникала в ГОСТы и СНиПы, разбиралась, почему надежный скрытый фундамент в сотни раз важнее любого красивого вентилируемого фасада.
— У Оли просто хорошая память на сухие цифры, — снисходительно говаривал отец гостям. Словно мои математические и аналитические способности — это какой-то забавный цирковой фокус, а не критически важный, ценный навык для выживания бизнеса. — Она здорово помогает мне с бумажками и документами.
Но дело было далеко не только в «бумажках», и в самой глубине души, я уверена, отец прекрасно это понимал. Когда Серёга сразу после получения диплома безапелляционно заявил, что он выгорел, хочет «найти себя», и на полгода укатил мотаться по пляжам Бали, именно я, двадцатидвухлетняя девчонка, вытащила нашу компанию из жесточайшего кассового разрыва и глубокого кризиса. Когда наш самый крупный и капризный заказчик грозился в одностороннем порядке разорвать контракт на сто миллионов рублей из-за глупых косяков в коммуникации со стороны нашего отдела продаж, я поехала к нему в офис и спасла ситуацию. Когда три ключевых, самых опытных прораба собрались уходить к конкурентам, посулившим им золотые горы, я лично пересмотрела их зарплатные сетки, обновила социальный пакет и уговорила их остаться, сохранив костяк коллектива.
Я научилась бегло читать сложнейшую проектную документацию, свободно ориентироваться в запутанных градостроительных регламентах и на равных договариваться с жестким профсоюзом строителей. Я могла приехать на любой наш строящийся объект без предупреждения и ровно за пять минут выявить грубое нарушение техники безопасности, серьезные проблемы с качеством заливки или критический срыв графика работ.
Мой брат Сергей за всю свою жизнь был на реальной стройке ровно дважды. И оба раза он невыносимо ныл, что безнадежно испачкал свои новые итальянские туфли в цементной пыли.
— Когда я окончательно уйду на покой, Серёжа встанет у руля корпорации, — вещал отец на семейных сборищах, поднимая бокал с коньяком, и все многочисленные тетушки и дядюшки одобрительно кивали. — У него настоящая власовская жилка истинного лидера!
То, что они так слепо называли «лидерством», я бы назвала банальной ленью, искусно спрятанной под маской поверхностной харизмы. Да, Серёга умел очаровывать потенциальных клиентов, угощая их в самых дорогих ресторанах Екатеринбурга, но он физически не мог вдумчиво прочитать договор подряда даже под дулом пистолета. Он прекрасно смотрелся в сшитом на заказ костюме и очень уверенно, с поставленными жестами, вещал про «инновационную синергию» и «агрессивное позиционирование бренда», но понятия не имел, сколько на самом деле стоит куб бетона, аренда башенного крана или возведение монолитного каркаса.
И всё же, стиснув зубы, я продолжала маниакально работать. Я решала бесконечные проблемы, мастерски гасила вспыхивающие кризисы, по крупицам выстраивала долгосрочные, доверительные отношения с капризными поставщиками и хитрыми субподрядчиками. Каждую ночь, засыпая от усталости прямо над сметами, я говорила себе одну и ту же фразу: «Когда-нибудь мой колоссальный вклад обязательно оценят по достоинству. Семья наконец-то увидит, чем именно я жертвовала ради нашего общего дела, ради сохранения наследия отца».
Последний разговор с отцом и тайна старого портфеля
Теперь, сидя в прохладном кабинете нотариуса и внимательно наблюдая за лицами родни, я начинаю понимать: отец на самом деле всё видел. Он не был слепым. Главный вопрос заключался лишь в том, предпринял ли он хоть что-нибудь, чтобы защитить дело всей своей жизни от краха.
В ту страшную ночь, когда отец умирал в реанимации три месяца назад, я неотлучно сидела рядом и держала его слабеющую руку. Сергей в это время находился на каком-то престижном отраслевом форуме в Сочи, который, судя по его сторис в социальных сетях, гораздо больше походил на затяжную пьянку с яхтами и сауной. Пока он искал билеты и летел обратно, жалуясь на задержку рейса, я уже полностью организовала похороны, заказала поминки и оплатила все счета.
— Все эти долгие годы ты была моей настоящей правой рукой, Оленька, — едва слышно прошептал отец в один из своих редких, коротких моментов прояснения сознания, глядя на меня запавшими глазами. — Ты ведь знаешь, этот сложный бизнес ты понимаешь лучше всех нас.
Я крепко сжала его холодную руку, глотая слезы, и попросила не думать сейчас о работе, поберечь силы. Но в его помутневшем взгляде читалась какая-то невероятная тяжесть, словно он отчаянно хотел сказать мне что-то гораздо большее. Он всё время нервно косился на свой старый, сильно потертый кожаный портфель, одиноко стоявший в углу палаты — тот самый, с которым он не расставался в рабочее время ни на минуту.
— Оля, — выдохнул он с огромным трудом, и мне пришлось низко наклониться, чтобы разобрать слова. — Куклы... Бабушкина коллекция. Запомни... Это не просто память. Там всё...
Тогда, в состоянии глубочайшего стресса, я решила, что он говорит исключительно об эмоциональной ценности семейного антиквариата. Обширная коллекция старинных фарфоровых кукол передавалась в нашей семье по женской линии из поколения в поколение. Честно говоря, они всегда казались мне немного жутковатыми со своими немигающими стеклянными глазами, но я прекрасно понимала их неоспоримую историческую ценность. Это были действительно уникальные, прекрасные вещи, некоторым из которых было больше века. Это была ручная, кропотливая работа великих мастеров, чьи творения с каждым годом становились всё более редкими и желанными для коллекционеров.
Но теперь, глядя, как невозмутимый нотариус Дорофеев методично, лист за листом, перебирает стопку документов с гербовыми печатями, я начинаю всерьез задумываться. Может быть, в тех предсмертных словах отца был скрыт совершенно иной, буквальный смысл, который я тогда, ослепленная горем, просто не уловила?
Документы, которые разрушили семейную идиллию
— Вообще-то, — произносит Илья Петрович, и его ровный, поставленный голос разрезает липкий смех родственников, как острая бритва. — Строительная компания никогда не была записана на имя Сергея Тимофеевича.
В кабинете мгновенно повисает такая звенящая, плотная тишина, что становится отчетливо слышно монотонное гудение кондиционера под потолком и тиканье настенных часов. Лицо Сергея меняется с торжествующего на абсолютно ошарашенное за какую-то долю секунды. Его челюсть буквально отвисает. А я чувствую, как где-то глубоко внутри меня разливается что-то горячее, теплое и очень опасное. После стольких долгих лет, когда меня показательно игнорировали, когда меня воспринимали исключительно как досадное семейное разочарование и бесплатную рабочую силу, кажется, расклад сейчас изменится так, как никто из них не мог себе даже в страшном сне предположить.
— Владелец... бизнеса? — голос Сергея противно дрогнул, дав петуха. — Что значит «никогда не был записан на мое имя»? Илья Петрович, вы что-то путаете! Я же единственный сын!
Дорофеев невозмутимо поправил очки в тонкой золотой оправе и извлек из ящика стола увесистую папку красного цвета.
— Ваш отец, будучи в здравом уме и твердой памяти, полностью переоформил стопроцентную долю в ООО «Брусстрой» на Ольгу Тимофеевну ровно пять лет назад. Начиная с пятнадцатого сентября две тысячи девятнадцатого года именно она является единственным, полноправным участником и генеральным директором данной компании. По настоятельной личной просьбе Тимофея Григорьевича этот юридический факт строго не афишировался ни в семье, ни перед контрагентами.
Воздух в кабинете словно загустел, превратившись в кисель. Мое сердце колотится о ребра с такой неистовой силой, что, кажется, это слышат все присутствующие, но я невероятным усилием воли заставляю себя сохранять ледяную невозмутимость.
Пять лет назад... Как раз в тот самый период, когда Серёжа благополучно свалил на полгода «искать себя» и медитировать на Бали, оставив компанию в огне, а я, не спя ночами, вытягивала крупнейший и самый сложный контракт в истории «Брусстроя».
— Это какая-то чудовищная ошибка! — выдавил из себя Сергей, краснея пятнами, но былой хозяйской уверенности в его голосе сильно поубавилось. — Я старший сын! Я наследник! Я должен наследовать бизнес и продолжать дело отца!
— Завещание, которое мы сегодня официально оглашаем, касается исключительно личного имущества Тимофея Григорьевича, — предельно спокойно, словно общаясь с неразумным ребенком, продолжил нотариус. — Это дом, его личные банковские счета, автомобили и семейные ценности. Строительная компания полностью и безраздельно принадлежит Ольге с 2019 года, что подтверждается соответствующими записями в ЕГРЮЛ и полным пакетом учредительных документов.
Я позволяю себе едва заметную, холодную полуулыбку. Многочисленные родственники растерянно переглядываются, хлопая глазами. Их праздничное, расслабленное настроение улетучивается на глазах, сменяясь тревогой и непониманием. Сергей побледнел, как полотно, и впервые за всю мою взрослую жизнь смотрит на меня с чем-то очень похожим на уважение, густо смешанным с животным страхом.
— Это недоразумение... — бормочет он с отчаянием утопающего. — Это подделка! Ольга же ничего не смыслит в глобальном стратегическом управлении! Она же просто... просто бухгалтер какой-то! Обычный исполнитель!
Слова братца больно хлестнули меня по лицу, но вместо привычной, горькой обиды внутри меня окончательно поселилось что-то холодное, твердое и абсолютно расчетливое. После долгих десяти лет пребывания в унизительной роли «просто бухгалтера» и девочки на побегушках, наконец-то пробил мой час. Час расплаты. Я с наслаждением наблюдаю, как на холеной физиономии Сергея недоверие сменяется жгучим гневом, а затем — нарастающей, неконтролируемой паникой. До него начинает медленно доходить вся катастрофичность ситуации.
— Уверяю вас, молодой человек, никакой юридической ошибки здесь нет и быть не может, — чеканя каждое слово, говорит Илья Петрович, извлекая из красной папки стопку документов толщиной с хороший силикатный кирпич. — Госпожа Власова является единственным легитимным участником и генеральным директором ООО «Брусстрой». Ваш отец осуществил это переоформление доли для надежной защиты бизнеса от потенциальных кредиторов и для обеспечения стабильной, непрерывной работы компании под опытным, проверенным руководством.
«Опытное руководство». О боже, эти сухие юридические слова сейчас звучат для меня сладко, как самый изысканный мед. Я годами, сцепив зубы, слушала, как Серёга поносит меня на еженедельных планерках. Я молча наблюдала, как он бесстыдно присваивает себе лавры за мои успешно сданные проекты. Я стоически терпела его снисходительные лекции о «современных бизнес-концепциях», которые я досконально освоила на практике еще тогда, когда он протирал штаны в барах.
— Но я же дипломированный специалист! Я учился на топ-менеджера! — визгливо возражает Сергей, словно его пыльная корочка из университета может перевесить мой десятилетний, кровавый опыт на стройках.
— У меня, вообще-то, тоже диплом УрФУ. И не просто диплом, а красный, — тихо, но очень отчетливо произношу я, впервые подав голос с самого начала процедуры оглашения. — В отличие от тебя, Серёжа, который пять лет учился с постоянными пересдачами и еле-еле, благодаря папиным звонкам декану, вытянул на троечку.
Вся родня синхронно поворачивается ко мне с таким неподдельным ужасом, будто у меня прямо сейчас на лбу выросли дьявольские рога. У тети Тани в прямом смысле слова отвисает челюсть. Мой двоюродный брат Яша от неожиданности роняет фарфоровую чашку с дорогим кофе. Она со звонким хрустом разбивается вдребезги о наборный паркет, темная жидкость растекается по дереву, но никто даже не шевелится, чтобы это убрать.
— Оля! — резко и визгливо одергивает меня мачеха Диана, женщина, которая всегда смотрела на меня свысока. — Как ты смеешь! Нельзя так разговаривать со старшим братом в такой скорбный день!
— Вы абсолютно правы, Диана Валерьевна, — отвечаю я, медленно поднимаясь с глубокого кресла впервые с начала этой абсурдной процедуры. Я расправляю складки платья и смотрю прямо в глаза брату. — Наверное, стоит использовать исключительно его официальный титул. Сергей Тимофеевич, как единственный легитимный участник ООО «Брусстрой», я официально и при свидетелях благодарю вас за годы вашего абсолютно минимального, нулевого вклада в успех нашей процветающей компании.
Я вижу, как у Серёги крупной дрожью трясутся холеные руки с идеальным маникюром. Золотой мальчик, которому тридцать семь лет всё блага мира приносили на серебряном блюдечке, наконец-то на полной скорости столкнулся с суровой реальностью — миром, где его смазливая харизма, болтовня и семейный блат больше не работают.
— Это абсолютный абсурд, — выдавливает он побледневшими губами. Но прежней хозяйской уверенности в его срывающемся голосе уже нет и в помине. — Отец никогда бы так со мной не поступил. Он точно знал, что именно я возглавлю строительную империю! Мы постоянно это с ним обсуждали вечерами!
— Вы это обсуждали, — холодно поправляю я. — А точнее, ты говорил, а он слушал из вежливости. А я — работала. В бизнесе есть огромная разница между этими понятиями.
Нотариус дипломатично, чтобы разрядить обстановку, кашляет в кулак.
— Возможно, нам следует прояснить весь масштаб передачи бизнеса, чтобы избежать дальнейших недопониманий. Госпожа Власова, ваш отец был исключительно скрупулезен и педантичен в документах. Позволите мне продолжить с деталями?
Я молча киваю, снова откидываясь на спинку кресла. Впервые за долгие годы я чувствую себя абсолютно на своем месте. Родня сидит в полном оцепенении, напрочь забыв про недавнее неуместное веселье, мучительно пытаясь своими мозгами осознать, как же грандиозно они все просчитались, сделав ставку не на ту лошадь.
Фарфоровые инвестиции прабабушки с оценкой в миллионы
— Передача корпоративных прав включала в себя абсолютно все материальные и нематериальные активы компании: сотни действующих договоров, весь парк строительной спецтехники, складские запасы, оборудование и интеллектуальную собственность, — монотонно, как машина, продолжает Илья Петрович. — Важно отметить, что госпожа Власова также мужественно приняла на себя все текущие долговые обязательства и кредиты компании, которыми она исключительно успешно и грамотно управляет все последние пять лет. Согласно последнему аудиторскому заключению, чистая стоимость компании под её чутким руководством выросла примерно на сорок процентов.
Сергей издает какой-то жалкий, сдавленный мышиный писк. Я смотрю на него в упор: его лицо из просто бледного становится отчетливо зеленоватым, будто его сейчас стошнит. Рост капитализации на 40% на падающем рынке — это не удача и не случайное совпадение. Это прямой результат моего жесткого планирования, до копейки продуманных инвестиций и бесчисленных изнурительных восемнадцатичасовых смен, которые он, попивая коктейли, даже не удосужился заметить.
— Теперь, если позволите, перейдем к движимому и недвижимому личному имуществу покойного, — предлагает нотариус, доставая следующий лист.
Дальнейшее распределение папиного личного имущества похоже на просмотр жуткой автомобильной аварии в сильно замедленной съемке. Сергею, как старшему сыну, торжественно достается огромный семейный загородный коттедж. Звучит невероятно солидно и богато, пока дотошный Дорофеев не упоминает вскользь про непогашенную целевую ипотеку в размере двадцати пяти миллионов рублей. Плюс к этому Серёже отходят личные банковские счета отца. Те самые счета, которые за последние пять лет изрядно и необратимо похудели, регулярно покрывая безумные Серёжины провальные стартапы, его покупку криптовалюты на пике и бесконечные роскошные вояжи по курортам.
— Обширная коллекция антикварных кукол, — громко объявляет нотариус, поправляя бумаги, — переходит в полную и безраздельную собственность к Ольге Тимофеевне вместе со всей сопровождающей исторической документацией, сертификатами подлинности и свежими оценочными актами.
Сергей внезапно начинает смеяться. Вернее, это больше похоже на истеричный лай загнанной в угол собаки, чем на смех.
— Вот видите! Я же вам всем говорил с самого начала! Куклы ей достанутся! Хоть что-то в этом дурдоме логично! Играй, сестренка, наслаждайся!
Я сохраняю абсолютную невозмутимость, но внутри меня всё буквально дрожит от сладкого предвкушения финала. Странные слова умирающего отца о том, что «куклы — это не просто память», начинают обретать кристально ясный смысл. В свои последние дни он пытался сказать мне про документацию и оценку. Тогда, в пропахшей лекарствами палате, это казалось горячечным бредом угасающего сознания.
— Илья Петрович, — предельно вежливо и осторожно спрашиваю я, наклоняясь вперед. — Будьте так добры, можно поподробнее узнать об акте оценки?
Пожилой нотариус широко, по-доброму улыбается, и в его выцветших глазах мелькает откровенное лукавство профессионала, который любит красивые развязки.
— Разумеется, Ольга Тимофеевна. Коллекция вашей прабабушки на сегодняшний день насчитывает сорок семь уникальных предметов. В их число входит несколько редчайших французских и немецких фарфоровых кукол конца XIX века, уникальной работы ведущих европейских и дореволюционных российских мастерских. А также в коллекции присутствует полный, идеально сохранившийся ранний комплект редких советских коллекционных кукол тридцатых-пятидесятых годов, выпущенных ограниченным тиражом. Последняя независимая экспертиза и оценка, проведенная лицензированным бюро ровно в прошлом году по просьбе вашего отца, определила текущую страховую рыночную стоимость данной коллекции... в 45 миллионов рублей.
В кабинете воцаряется тишина такой невероятной, пугающей плотности, что отчетливо слышно, как у перепуганного Яши урчит в животе. Истеричный смех Сергея застревает глубоко в его горле, превратившись в хрип. Он пялится на меня выпученными глазами с выражением человека, который только что осознал страшную вещь: пока он десятилетиями гордо играл в детские шашки, все остальные в этой комнате играли в сложнейшие многоуровневые шахматы.
— Сорок... сорок пять миллионов? — сипло шепчет потрясенная тетя Таня, хватаясь за сердце. — За этих страшных старых кукол?!
— Антикварные куклы такого высочайшего уровня сохранности — это невероятно серьезные, ликвидные инвестиции, — сухо поясняет нотариус, снимая очки. — Прабабушка госпожи Власовой начала собирать эту коллекцию еще в голодных двадцатых годах прошлого века. Каждое последующее поколение семьи очень тщательно и с умом добавляло в нее только отобранные, ценные экземпляры. Ваш покойный отец, Тимофей Григорьевич, очень высоко ценил глубокие познания Ольги в истории искусств и реальной рыночной стоимости этой коллекции.
И это была чистая правда. Я всегда была тем единственным ребенком в семье, кто часами, затаив дыхание, слушал длинные бабушкины рассказы о каждой отдельной кукле. Я помогала отцу исследовать их сложное происхождение на зарубежных аукционах, бережно следила за температурным режимом хранения и сохранностью хрупкого фарфора. Пока Серёга картинно закатывал глаза, зевал и плоско шутил про «жуткие пыльные игрушки из фильмов ужасов», я с интересом изучала историю мировых кукольных мастерских, их культурную значимость и, что самое главное, актуальные рыночные котировки на международных аукционах Сотбис и Кристис.
Пять лет тайного управления и спасенный контракт
— Так, стоп, дайте-ка мне окончательно разобраться в этом бреде, — медленно, по слогам произносит Сергей. В его сорванном голосе звенит уже не скрываемая, первобытная паника. — То есть, Ольге полностью достается прибыльный строительный бизнес на сотни миллионов. Плюс антиквариат на 45 лимонов чистыми. А мне... мне достается пустой загородный дом с огромной ипотекой, которую нечем платить?!
— Тебе еще старая машина отца достанется, Серёженька, не переживай, — слабо и жалко вставляет мачеха Диана, будто десятилетний ржавый пикап Toyota Hilux с умирающей коробкой передач может хоть как-то уравнять эти космические чаши весов.
— По последней официальной аудиторской оценке бизнеса, — нотариус сверяется с распечатками, добивая брата цифрами. — Чистая рыночная стоимость ООО «Брусстрой» на сегодняшний день составляет порядка 230 миллионов рублей. Все последние пять лет именно госпожа Власова единолично управляла финансами, ежедневными операциями и сложнейшим стратегическим планированием компании, полностью сохраняя за собой статус единственного участника и директора.
Я с нескрываемым удовольствием наблюдаю, как Серёга судорожно пытается считать в уме. На его покрасневшем лице калейдоскопом мелькают абсолютно все оттенки запоздалого осознания и полного, сокрушительного поражения.
Двести тридцать миллионов за строительный бизнес. Плюс сорок пять миллионов за кукол. И, что самое бесценное, огромный плюс — это мое личное, глубочайшее удовлетворение от того, что мой титанический труд наконец-то признан официально. А у него в сухом остатке — огромный, прожорливый дом, который он со своими доходами физически не потянет содержать, долг банку и убитый строительный пикап.
— Это не может быть законно! Это подсудное дело! — в полном отчаянии, брызгая слюной, восклицает он, вскакивая с кресла. — Должен быть какой-то способ это оспорить! Она его как-то обманула! Опоила таблетками! Заставила подписать бумаги!
— Вообще-то, — жестко обрываю его я, снова поднимаясь и одергивая строгую черную юбку. — Думаю, пришло время объяснить вам всем, как именно и почему это произошло на самом деле.
Я выхожу на середину кабинета, замечая, как вся притихшая родня невольно подается вперед, ловя каждое мое слово.
— Пять лет назад, — начинаю я стальным голосом. — Как раз когда ты, Серёжа, устал от «тяжелой жизни» и укатил на Бали пить смузи и искать свое предназначение, я в одиночку тащила на своих плечах сложнейший государственный проект «Покровские высоты». Помнишь такой, Серёж? Ах да, откуда тебе помнить. Это был госконтракт на 155 миллионов рублей, который чудом не сорвался из-за жутких проблем с разрешительной документацией.
Взгляд Сергея затравленно мечется по комнате в поисках хоть чьей-нибудь поддержки, которой больше нет. Все родственники, даже те, кто далек от стройки, прекрасно помнят «Покровские высоты». В семье это обсуждалось постоянно. Это был крупнейший, поворотный успех в истории нашей компании, который вывел нас на новый уровень.
— Три долгих месяца я практически жила в коридорах мэрии. Я воевала с упрямым комитетом по архитектуре, проходила сложнейшую экологическую экспертизу, выбивала ГПЗУ, взятками и уговорами решала критические вопросы, которые могли навсегда похоронить не только этот проект, но и всю фирму, — продолжаю я, чеканя слова. — И пока я сутками моталась по инстанциям, наш главный корпоративный юрист положил мне на стол досудебную претензию от крупного субподрядчика по 722 и 724 статьям Гражданского кодекса. Нам грозил огромный иск в арбитражный суд. Иск на такую сумму, который гарантированно обанкротил бы компанию за пару месяцев.
Илья Петрович утвердительно кивает головой, подтверждая каждое мое слово.
— Все верно. Ваш отец тогда столкнулся с реальным риском привлечения к субсидиарной ответственности. Эта ответственность непременно распространилась бы на все его личное имущество. Включая ваш любимый загородный семейный дом, Сергей Тимофеевич. Дом забрали бы за долги.
— Именно поэтому отец позвал меня вечером в свой пустой кабинет, — говорю я, помня тот тяжелый разговор до мельчайших, болезненных деталей. Запах табака, его усталые глаза, дрожащие пальцы. — Он прямо сказал, что видит, как блестяще я справляюсь со всё более сложными, невыполнимыми задачами. И он сказал, что хочет раз и навсегда защитить и бизнес, и нашу семью от краха. Единственным верным решением было полностью передать долю и управление тому человеку, кто реально, от А до Я, разбирается в процессах компании и способен вытащить её из любой ямы. Мне.
— Но почему... почему он тогда не сказал об этом всем нам? — тихо спрашивает мачеха Диана. Обвинительные, надменные нотки в её голосе уже полностью поблекли, сменившись растерянностью.
— Потому что он досконально, на сто процентов точно знал вашу реакцию, — жестко отрезаю я, обводя их всех презрительным взглядом. — Точно такую же, какую вы продемонстрировали десять минут назад. Шок, гнев и насмешки от того абсурдного факта, что «маленькая Оля», оказывается, способна успешно управлять чем-то посложнее привокзального ларька с шаурмой!
Сергей, тяжело дыша, наконец-то обретает голос.
— Это форменное безумие. Нельзя... просто нельзя взять и втихаря передать компанию с оборотом в сотни миллионов, даже не обсудив это на семейном совете! Это подлость! Он раздал мое наследство!
«Никогда не жди, что тебе дадут то, чего ты заслуживаешь. В этом мире уважение и статус нужно вырывать зубами, доказывая свою полезность каждый день», — так говорил мой отец, и я усвоила этот урок на отлично.
— Он её не раздавал! — повышаю голос я, и впервые за все эти годы позволяю холодной, звенящей стали прорваться наружу. — Я её заработала! Я заработала эту компанию каждой своей восемнадцатичасовой сменой на морозе. Каждым потушенным корпоративным пожаром, всеми своими связями с капризными заказчиками и жадными поставщиками. Пока ты, братец, постил красивые сторис с балийских пляжей и философствовал о смысле жизни, я ночами не спала, следя за тем, чтобы у наших мужиков-бригадиров была работа, а у их детей — еда на столе!
Я открываю свой кожаный портфель и достаю пухлую папку, которую предусмотрительно принесла с собой. Честно говоря, я до последнего момента надеялась, что она мне не понадобится.
— Вот, полюбуйтесь. Здесь подробная пятилетняя управленческая отчетность, наглядно показывающая стабильный, уверенный рост компании исключительно под моим руководством. Здесь лежат благодарственные отзывы крупнейших клиентов, акты сверок, письма поставщиков, подписи работников. Здесь лежат юридические документы по каждому критически важному принятому мной решению и каждой успешно решенной проблеме, о существовании которых вы даже не подозревали!
Нотариус Дорофеев выглядит искренне впечатленным.
— Ваш отец много говорил о вашей невероятной скрупулезности, Ольга Тимофеевна, но признаюсь честно, я не думал, что вы ведете настолько детальный, пугающе точный учет каждого своего шага.
— Я очень рано усвоила одно жизненно важное правило в этой семье, — отвечаю я, собирая бумаги обратно в портфель. — В нашей семье надо абсолютно всё документировать и протоколировать. Особенно, если хочешь, чтобы в итоге поверили, что всю эту адскую работу сделала именно ты.
Я бросаю долгий, многозначительный взгляд на побежденного Сергея.
— Слишком часто в своей жизни я видела, как кто-то другой с улыбкой присваивает себе результаты моего тяжелого труда. Больше этого не повторится.
В нотариальном кабинете снова повисает тяжелая тишина. Но теперь это совершенно другая тишина. Это не шокированное, истеричное молчание. Это неловкое, подавленное молчание сломленных людей, мучительно переваривающих абсолютно неожиданные для них новости. Людей, которые только что с ужасом поняли, что они фундаментально, фатально ошибались в своих оценках долгие годы.
— И... и что мне теперь делать? — спрашивает Сергей. Его голос срывается, он звучит едва слышно, как обиженный ребенок, у которого отобрали любимую игрушку.
Я молча смотрю на своего старшего брата. На взрослого мужчину, который тридцать семь лет беззаботно прожил исключительно на природной харизме, смазливой мордашке и влиятельных семейных связях. Мужчину, который никогда в жизни не сомневался в своем исключительном, божественном праве наследовать всё, что кровью и потом построил наш отец. На короткое мгновение, где-то в самой глубине души, мне становится его почти жаль. Почти. Но эта жалость быстро растворяется в памяти о тех унижениях, которые я терпела.
— А теперь, Серёжа, — спокойно, без тени злорадства говорю я, щелкая замками портфеля. — Иди и ищи свой собственный путь в этом большом мире. Начни с нуля. Точно так же, как это когда-то сделала я.
Я застегиваю пуговицу на пиджаке и встаю, полностью готовая навсегда покинуть этот душный кабинет, где всего полчаса назад я официально, с юридической точки зрения, стала одной из самых заметных и влиятельных бизнес-вумен строительного рынка Екатеринбурга. Но у самой двери я на секунду замираю и оборачиваюсь к съежившимся родственникам.
— Ах да, Серёж. Совсем забыла сказать. ООО «Брусстрой» в данный момент не открывает новых вакансий. Кризис на дворе, сам понимаешь. Оптимизация кадров.
Последняя встреча у дверей лифта
После окончания процедуры оглашения завещания всё пошло даже лучше, чем я могла себе втайне мечтать. Сергей вышел из дверей кабинета нотариуса шатаясь, с потерянным видом человека, которого на полной скорости переехал груженый щебнем КамАЗ. Тетя Таня вместе с мачехой Дианой злобно и яростно шептались в темном коридоре о «несправедливых сюрпризах», «переписанных завещаниях» и «крайне неблагодарных детях, забывших о семье».
Я прошла мимо них легкой, пружинистой походкой, с гордо поднятой головой, крепко сжимая в руке тяжелую папку с документами за последние пять лет. Это было мое неоспоримое, железобетонное доказательство того, что я честно, до последней капли пота, заслужила каждую копейку своего многомиллионного наследства.
— Оля... постой, пожалуйста.
У блестящих металлических дверей лифта меня неожиданно окликнул Сергей. Его голос потерял абсолютно всю свою былую спесь, бархатистость и уверенность, сменившись чем-то жалким, невероятно похожим на глухое отчаянное заискивание.
— Нам... нам надо срочно поговорить, сестренка. По-семейному.
Я медленно поворачиваюсь к нему. Его безупречно скроенный, дорогой итальянский костюм вдруг выглядит на нем каким-то нелепым, мятым и чужим, словно снятым с чужого плеча. Его идеальная салонная прическа растрепалась, по лбу катится капля холодного пота.
— О чем именно ты хочешь поговорить, Серёж? — спрашиваю я ровным, безэмоциональным тоном, нажимая кнопку вызова лифта. — Может быть, о том, как ты ни разу за десять лет не спросил, как продвигается моя работа? О том, как ты нагло решил, что по праву рождения заслуживаешь унаследовать сложнейший бизнес, в котором за всю жизнь даже не удосужился поверхностно разобраться? Или, может, о том, как ты весь последний час прилюдно унижал и оскорблял мой интеллект перед всей нашей родней?
Он судорожно открывает рот, словно выброшенная на берег рыба, и тут же закрывает его. Видимо, остатки мозгов подсказывают ему, что любой его ответ сейчас только фатально ухудшит и без того безнадежное положение.
— Знаешь, что в этой ситуации самое смешное и трагичное одновременно? — продолжаю я, делая шаг в открывшиеся двери кабины лифта. Я смотрю на его растерянное лицо. — Я ведь действительно была готова честно работать с тобой в тандеме. Я хотела этого. Прояви ты за эти годы хоть каплю элементарного уважения к тому, что я делаю. Потрать ты хотя бы пять минут своего драгоценного времени на вдумчивое изучение структуры бизнеса. Мы вполне могли бы стать сильными, непобедимыми партнерами.
Я делаю паузу, позволяя этим словам осесть в его сознании.
— Но ты был слишком занят. Ты был занят тем, что получал абсолютно всё в этой жизни на блюдечке с золотой каемочкой. Ты был слишком влюблен в себя, чтобы заметить очевидное: кто-то другой всё это время молча делает за тебя всю грязную и тяжелую работу.
Стеклянные двери лифта начинают плавно закрываться. Сергей, наконец-то осознав, что он теряет последнюю соломинку, делает нерешительный, дерганый шаг вперед, протягивая ко мне руку в умоляющем жесте. Но я решительно, словно ставя невидимую стену, поднимаю ладонь.
— Не надо, Серёжа. Ты сделал свой осознанный выбор давным-давно. Ты сам решил обращаться со мной как с бесплатным приложением, как с пустым местом, искренне веря, что мой труд ничего не значит. А теперь... теперь просто учись жить с последствиями своих решений. Добро пожаловать во взрослый мир.
Лифт мягко дергается и начинает свое движение вниз. В полированных металлических дверях я вижу свое отражение: уверенная в себе, сильная женщина, которая больше никому и никогда не позволит указывать ей её место. Я улыбаюсь своему отражению. Впереди меня ждало много работы: новые строительные объекты, сложные переговоры, тендеры и амбициозные проекты. Но теперь это была моя компания. Мой бизнес. Мои правила. И моя победа, которую у меня уже никто не отнимет.
Как вы считаете, справедливо ли поступил отец, годами скрывая правду от семьи ради сохранения бизнеса? Или ему стоило честно поговорить с сыном еще при жизни? Делитесь своим мнением в комментариях, мне будет очень интересно обсудить эту ситуацию с вами! И не забудьте поставить лайк, если вам откликнулась эта история.